Общество с большой буквы

— По-моему ты сам всё усложнил.

— Ну-ну. Так что такое работы?

— Экспонаты из человеческих тел, на которые и приходят полюбоваться члены этого Общества. — нехотя ответил следователь.

В какой-то степени реакция Дениса принесла извращенное удовольствие Андрею. Даже во мраке было видно, как у того слегка приоткрылся рот, из которого разом высыпались все слова.

— Только не говори мне, что не знал об этой важнейшей детали.

— Думаешь, я располагаю какой-то обширной информацией о том деле? Когда ты пришёл ко мне с этой затеей, я только и знал, что это глухарь пятилетней давности. Загноившаяся заноза, пытаясь вытащить которую многие засадили себе парочку новых. — предаваясь копившемуся эмоциональному запалу, произнес Виноградов.

— Отлично, а то я уж очень разозлился, получив отказ сначала от тебя, а потом от Шашкина. Вам обоим, очевидно, было известно больше меня, но я дурак, тогда не понял, что осведомленность эта выражена совсем в другом вопросе. — вдруг приобретя уверенность, заговорил Андрей. — К слову, а Шашкин то как со всей этой мутью с поджогом связан?

— Он…как бы помягче выразиться, чтоб не звучало, как должностное преступление. В общем, он это «охарактеризовал» случайным возгоранием, вычеркнув тебя из этой истории. — чуть ли не шепотом промямлил помощник прокурора. — Это, по существу, далеко не первый раз был, когда твой батюшка пользовался связями, чтобы прикрывать твой взбалмошный зад.

— О чём ты вообще?

— А о том, Андрей, что тот поджог далеко не первая твоя «общественно-опасная» выходка.

Разглядеть непонимание на лице следователя получалось и в полумраке кухни, поэтому Денис сделал глубокий вдох и продолжил вдаваться в подробности чужой предыстории:

— Потому я и начал с причин и последствий твоей амнезии, чтобы ты легче воспринял этот занимательный факт. Вряд-ли ты помнишь количество выкуренных сигарет или драк, в которых участвовал, все свои мелкие кражи, общую сумму материального ущерба, а я уж и подавно не знаю. — перебирая специфические рисунки, он старался преподнести всё это мягко.

— Не пудри мне голову, я же знаю, что максимумом моего бунтарского периода были какие-нибудь пьянки и поздние возвращения домой. — в отчаянии Андрей чуть ли не кричал.

— Ты знаешь, но не помнишь. Ну-ка, ты можешь описать хоть одну?

Черных понял, что не может. Отчаяние захлестнуло с новой силой.

— Но ты-то, ты же наверняка был хотя бы на одной такой тусовке со мной? Пусть она бы и закончилась дракой, у кого их не было. У меня, с твоих же слов, допустим амнезия, но ты должен что-то помнить.

—Да мы с тобой познакомились за неделю до того случая с пожаром. — холодно и несколько раздраженно сказал, как отрезал, Виноградов.

— Что?

Ни холод, ни жар не касались тела следователя в тот миг. Он почувствовал себя совершенно бесплотным существом, которого лишили последней опоры. А как же совместные годы взросления, знакомство в песочнице или где-то там ещё? Пытаясь теперь откопать хоть одно отчетливое воспоминание с ранних лет, Андрей наткнулся на глухую стену, в которой вновь начали появляться трещины. Всё, что он знал о маленьком и юном себе не было воспоминанием, это была информация, сухие факты, заботливо вложенные ему в голову, как школьные знания. Лишённые всякой эмоциональной наполненности перед ним мелькали скупые на правдивость знания – он был обычным подростком со строгим отцом и равнодушной матерью, они с Денисом вместе окончили школу и решили поступать в юридический, он всегда старался быть покладистым, чтобы не разочаровать главу семейства. Что-то из этого было правдой отчасти, потому что продолжилось после потери памяти, но как оно обстояло до пожара вспомнить не получалось.

— Давай продолжай свой рассказ, я и так растянул свою очередь.

— Не-е-е-е-т не прокатит. — мелодично протянул Черных. — К Обществу мы ещё вернёмся, ты уж не волнуйся, а сейчас давай мне полную картину событий. — в подтверждение своей настойчивости Андрей начал приближаться к Денису, который после этого заметно напрягся: вцепился пальцами в дряхлую обивку дивана и вжался в него всей спиной.

— Мы никогда не были друзьями детства, нам случилось познакомиться в автошколе. — Виноградов смирился с судьбой и дал следователю то, что он просил. — Твоя взбалмошность привлекала людей, поэтому я достаточно быстро оказался в компании твоих приятелей, чьи представления о нормах морали несколько отличались от типичных. На одной из таких встреч началась игра на слабо, меня тогда заставили сделать какую-то бредово-унизительную ерунду, а я со зла сказал тебе что-нибудь поджечь.

Черных остановил своё наступление на «друга», и Денис спокойно выдохнул.

— Откуда мне было знать, что ты с размахом решишь спалить целое здание?! — звучало как справедливое оправдание. — Повезло, что в доме никого не оказалось и обошлось без жертв. Из той компании все сразу разбежались, как увидели огонь, а я вызвал пожарных и зачем-то уломал тебя позвонить отцу. Я помнил, что он из полиции и может тут все разрулить, да вот знал бы я как тебе достанется…

— Всё ещё не понимаю.

— Дальше проще: и пожар и твою травму головы окрестили несчастными случаями, никак друг с другом не связанными. — он не решался говорить дальше. — Евгений Черных воспользовался твоей амнезией и решил «исправить» сына, а я подвернулся под руку. Меня к тебе привязало чувство вины, а пригвоздил твой отец, попросивший подкрепить новую предысторию для тебя. Так мы вместе создали тебе образ послушного сына, которого ты по инерции стал придерживаться: поступил по прихоти отца в юридический, растерял старые знакомства и обзавелся другом детства, которого к своему стыду не помнил.

Тишина.

— Вы…вы же мне всю жизнь прописали, как пошлый сценарий! — Андрей в два шага дошёл до стола, но не чтобы достать Дениса, а чтобы было на что опереться. Едва удерживая равновесие, он трясущейся рукой зачесал волосы назад. — Бог ты мой, да я ведь живу по чужому наброску!

— Я понимал, что это когда-нибудь вскроется, но с каждым годом всё забывалось, мы становились похожи на настоящих друзей детства, и я поуспокоился. — растирая пальцами морщины на лбу, говорил Денис. — А потом ты полез в это общество и что-то начало меняться.

— Ты хоть осознаешь, что ты со мной сделал? — резко спросил Черных.

— Конечно понимаю, я живу с чувством вины и ежедневно пытаюсь его искупить… — договорить он не успел.

— Я не про те далёкие времена, я про сейчас. — перебил следователь. — Знаешь, что самое ужасное может случиться с человеком, оказавшимся в обществе глубоко отвратительных ему людей? — внезапно переключился Андрей. — Он может внезапно осознать, что ничем не отличается от этих людей.

Виноградов смотрел в окно. Ему нечего было ответить, свою вину он прекрасно осознавал, пытаясь заботой и предостережениями искупить её, не понимая, что Черных нуждался только в правде. Но что на самом деле значило дать ему эту правду: подарить свободу или навеки сделать пленником собственной безличности?

Андрей в это время впадал в подобие истерики: слишком быстро рассматривая влияние новой информации на все сферы жизни, он всё равно не мог смириться. Реальность оказалось декорацией, аккуратно выстроенной не только его папашей, но и лучшим другом.

— О-о-о, теперь ясно! — воскликнул Черных. — Да всё это просто за ручку вело меня в злосчастный Храм! Всеобщая ложь только подталкивала к тем людям, чёрт, сама судьба желала, чтоб я оказался там!

— Андрей, прошу, оглянись вокруг и сосчитай… — Денис хотел выбрать предмет для счёта, но кроме бумаги мало что обладало множеством версий, — да хотя бы лампочки на потолке.

Наблюдая за состояние следователя, Виноградов среагировал сразу и постарался сделать всё, чтобы вернуть друга в реальность. У него неоспоримо хватало причин для шока, негодования и агрессии, но проявление этих чувств необходимо было перенаправить из бормотания абстрактных фраз во что-то более безопасное для здравомыслия.

— Глупо будет просить тебя успокоиться. — больше для себя произнес Денис.

— Успокоиться? — ожидаемо вспылил Андрей. — Хорошо, что ты понимаешь невозможность этого действия. А давай я тебя ещё и в причины посвящу?

— Ты не в себе. — отрезал Денис, понимая, что мягкость больше не сработает.

— Разумеется, что в моём случае вообще значит «быть в себе»?

Будущий амбициозный прокурор поздновато осознал неудачность выбранной формулировки. Но не время метаться, когда по телу бегут мурашки от смеха товарища, раскатившегося по комнате после риторического вопроса.

— Не подумай, я не тронулся. Я впервые нормально понял, что делаю в том Обществе. Вот ты бы смог пять месяцев слушать и поддерживать беседы о эстетическом замысле трупа?

— Господи, что ты…

— Не-не-не, не так. — перебил следователь. — Ты бы смог делать это достаточно убедительно, чтобы изобразить реальный интерес?

— Я не буду поддерживать беседу в подобном тоне… — растеряв всю уверенность, с трудом проговаривал Виноградов, чья обеспокоенность по поводу стояния Андрея стала сменяться страхом.

— Тогда слушай. — резко выключил все эмоции Андрей, до этого краской пестрившие на его лице, и заговорил холодным тоном. — Тебя интересовало, что такое это дело «Венецианского» общества? Что ж, не скажу наверняка, но, видимо, проверка на прочность. Я внедрился туда и успешно сошёл за своего, разбирал по частицам каждого из присутствующих, чьё имя мне попадалось, искал на них всё что можно и нельзя…но знаешь, что я делал в действительности?

— Сколько законов ты успел нарушить? — пропустив последний вопрос, спросил Денис.

Конечно, его порядочность даже здесь давала о себе знать. Не подходящий момент, чтобы поговорить о законности деятельности следователя. Черных не вспыхнул моментально, но настрой вести беседу отпал сразу.

— И ты меня хотел в это впутать? — уже оскорбленно уточнил Виноградов.

Что это: способ отвлечь мысли Андрея от саморазрушительного направления или искренняя злоба? Черных не мог ручаться за объективность своих суждений, которые могли быть искажены обидой и агрессией, но считал, что второе. Денис мог притворяться заботливым и страдающим от чувства вины, но следователь знал его достаточно, чтобы понимать: единственная искренняя мотивация Виноградова – прикрыть свою шкуру. Влезть в опасную авантюру для будущего прокурора становилось возможным, как только он получал гарантию фиксации его непричастности или возможность свалить всё на другого. Андрей часто видел, как тот отказывал в помощи, боясь запятнать репутацию и навредить своей семье. Благородно? Эгоистично.

— А та женщина, которую ты просил найти по номеру телефона? Она тоже оттуда? — прозвучало испуганно, почти отчаянно.

— Нет. — ответ вылетел изо рта прежде, чем следователь успел его обдумать.

Осознано ли, разумно ли, объективно ли Черных принял решение исключить Марфу из этого дела всесторонне было не важно. Она не упоминалась ни в одной записи, не была изображена ни на одно рисунке. Единственный свидетель её существования – Андрей, и он предпочёл бы, чтобы это и дальше оставалось так.

Показалось, что Денис выдохнул с облегчением, после он поднялся и направился к выходу.

— Что ж, раз ты не намерен нормально вести диалог, то я умываю руки. Всё что мог – я сделал.

— Я-то не намерен? — вот теперь Андрей взорвался. Упоминание Марфы нажало спусковой крючок, давая свободу всему, давно просившемуся наружу. — Ты, Денис, прикрываешься благородными порывами, имитируя заботу, но стоит угрозе связи с нарушителем замаячить перед глазами, как ты тут же даёшь заднюю.

Виноградов замер в дверном проёме, давая Черных время приблизиться и встать почти напротив, чтобы высказать всё в глаза.

— Твоё равнодушие в угоду своей безопасности так отвратительно. – он сверлил собеседника взглядом, подражая Марфе, карикатурно качал головой. — Именно от такого вот бездействия круглосуточно и гибнут люди.

Некий спусковой механизм сработал и внутри Дениса. Он с силой толкнул Андрея в грудь, прикладывая того спиной о дверь со стеклянными вставками. Одна из них была разбита с незапамятных времён – после удара на осколки разлетелась и вторая. Битое стекло посыпалось на пол со звоном, по поводу которого завтра точно будут бурчать соседи.

— Предъявляешь мне за бездействие? — повторяя правдиво холодный тон друга, Денис держал того за воротник, произнеся свои слова, игнорируя осколки под ногами. — Справедливо. А много твоё «действие» плодов принесло?

Он ударил в самую суть, парализуя Андрея сказанным. А потом добавил:

— Сколько там человек уже передохло? — прозвучало до ужаса цинично. — Напомню, что твоя первостепенная задача, Андрей, не столько в раскрытии преступления, сколько в предотвращении новых жертв. А чем занят ты?

— Смеешь упрекать меня в этом? А что я мог сделать? — Черных прекрасно знал, что. Как знал и то, что этими вопросами сделает только хуже.

— Много что. — резонно заметил Виноградов. — Ты наломал дров, только рядом больше нет отца, которые вытащит тебя из болота, в которое ты добровольно залез.

Оба товарища демонстрировали невероятную меткость, поочередно выстреливая пулями-словами и раз за разом попадая в уязвимые места.

— Вопрос времени, когда ты проколишься и всё твоё незаконное расследование всплывёт наружу. И тогда, поверь мне, я буду тем, кто выступит с обвинениями. — говорил это Денис, не демонстрируя сожаления об озвученных обещаниях.

Андрея даже несколько позабавила его очередная пассивность. Ещё бы Денис утрудился пойти и донести на следователя. Верить в сказочку о том, что он не делает этого ради старого друга, не получалось, да и не хотелось. Черных оттолкнул Виноградова и показательно сбросил его руку с себя.

— Попробуешь подвести меня на эшафот и висеть мы будет вдвоем. — следователь произнёс это с особым удовольствием, давя на главный страх товарища – оказаться запятнанным.

На это помощник прокурора шумно усмехнулся и покинул квартиру. Снова тишина, снова одиночество, снова мысли.

Глава XV. Пластилиновые люди.

Приведённая однажды цитата Пушкина больше не казалась такой подходящей. С того момента миновало много событий, требующий для описания привычки обращения к другому бессмертному классику: «Привычка нас способна изменить: И выгнать дьявола, и снова поселить». Подарили ли привычки Андрею скорость или стёрли внушительный кусок его жизни? Так называемый «автопилот» прежде выглядел спасением, а теперь обернулся страшным сном.

Вместе с представлениями о собственном «я» в тот вечер рухнула возможность нормально функционировать в быту. Конечно, привычки не растворились мгновенно, но диалог с Денисом поселил в Андрее неистовый страх потерять контроль над реальностью. Над его реальностью. Поэтому, как только Черных впервые поймал себя на том, что не осознаёт сам процесс деятельности, ему пришлось потратить на бытовую задачу вдвое больше времени из-за необходимости понимать и регулировать действие. Рассчитывал он таким образом добиться некого самопознания или просто имитировал контроль было не столь важно, поскольку продуктивность и скорость жизни снизились слишком ощутимо.

Убрать осколки Андрей соизволил только вечером следующего дня, после суток безвылазной работы. Действуя неуверенно и нарочито осторожно, следователь добился лишь того, что изрезал стеклом все ладони. Черных начинал скучать по состоянию вечного забытья, в котором не приходилось напрягать мозг мыслями, что и зачем он делает. Оказалось также, что ссора лишила дверь не только стеклянной вставки, но и возможности закрываться. Отошла петля, и конструкция просела. Немного подумав, следователь махнул рукой и оставил комнату, полнящуюся сомнительной информацией, открытой нараспашку, что туда может попасть изнутри квартиры?

Машина неслась по знакомой, но удивительно непривычной трассе. Впервые Андрей обращал внимание не только на важные для маршрута повороты, но и на тянущиеся вдоль дороги пейзажи: сектор пригородных многоэтажек, намеренно построенных вблизи ткацкого завода и железнодорожного пути, пустые поля, после которых редко появлялись и исчезали деревни и посёлки. Два часа в пути не промелькнули мимо, как раньше. Они тянулись и изводили своей бесконечностью следователя. Слова Дениса, несмотря ни на что, были справедливы. Черных и без того знал, что плохо ведёт это расследование, но после прямого тычка пришлось признаться: пора переходить к более активному подходу. Он договорился встретиться с Марфой в Храме, чтобы тщательно осмотреть всё кругом. Не очень-то и активно, однако сделать это следовало намного раньше.

Близился ноябрь, золотая осень минула: разноцветные листья опали и оказались прибиты выпавшим и тут же растаявшим снегом. Андрей шёл по произвольной тропинке, окруженной покосившимися зданиями. Он видел эти косые постройки во все прошлые посещения села, но никогда не обращал на них внимания. Слоняясь среди безжизненных строений теперь, Черных чувствовал угнетающее давление: не только происходящее в Храме связывало это место со смертью, оно само по себе целиком ей пропиталось. Большинство жителей либо умерли, либо уехали, здания разрушились без надзора, огороды заросли, а самым нерационально ухоженным местом в селе осталось кладбище. К нему следователь ещё вернётся, а пока нужно тщательно осмотреть церковь изнутри.

Марфу он нашёл в Храме. Прячась от промозглого ноябрьского воздуха, она зашла внутрь и присела на «своё» место, разглядывая, к счастью, пустующий алтарь. Естественно, до неё донесся звук массивной двери, а её ног коснулся проскользнувший в помещение ветерок, однако она не обернулась. Андрей временно не стал нарушать спонтанно поселившийся в нём покой от вида Марфы, поэтому мягким шагом приблизился к напарнице и также сел на «своё» место. Черных рассматривал стену иконостаса, неоскверненную трупом: изображения Христа, апостолов, праотцов, святых – всё искусно отделано наверняка фальшивым золотом и инкрустировано блестящими камушками. Один из таких камней как бы подмигивал следователю своим красным свечением.

Молчаливая, а от того и такая успокаивающая сцена была прервана. Андрей поднялся и приблизился к расписанной стене. Сияние этого «камушка» показалось слишком ритмичным.

— Интересно, что за рубин так сверкает. — произнёс Черных, двигая пустующую скамью поближе к иконостасу.

Напарница изучала его взглядом, но не проявляла участия.

Взобравшись на скамейку, следователь быстро нашёл то, что думал обнаружить. Ему не пришлось даже искать отмеченный в памяти рисунок со странным рубином, потому что на уровне глаз огонёк скрытой камеры быстро выдал себя. Столо отдать должное тому, кто занимался установкой: спрятать мигающий свет среди предметов, постоянно отражающих мерцающих свет – хитро, хоть и работает только в ночное время.

Андрей быстро покинул возвышенность, предварительно совершив бессмысленное прикосновение к святому изображению прямо рядом с камерой. Он вернул скамью на место и головой качнул в сторону выхода, намекая Марфе стремительно покинуть помещение.

— Что случилось?

— Там камера спрятана. — быстро сказал Черных. — Я своим лицом на весь кадр светил, так что не знаю есть ли теперь смысл от таких предосторожностей.

Камера объясняла одну из досадных догадок следователя: среди членов Общества Творца нет. Андрей понимал, что тот вряд ли рискнул бы приходить на собрания, открыто заявляя о своём статусе, а скрываться среди «своих» и благоговеть перед самим собой ему бы не позволило эго. Но как-то Творец был обязан узнавать о происходящем на собраниях.

— Скорее всего там ещё и аудиозапись идёт, может с другого устройства. — предположил Черных, расхаживая из стороны в сторону. Он судорожно пытался придумать выход из ситуации, в которой просматривающему записи с камеры станет очевидно его намерение.

Единственное, что могло позволить безумцу как бы присутствовать при обсуждении своих «шедевров» - полная запись всего разговора. Риска нет, а желание услышать отклик на своё творчество удовлетворено. Прекрасный расклад для Творца.

— Плохо. — чуть ли не нарочно безучастно заметила Марфа.

— Да знаю я, что плохо! — чрезмерно громко отозвался Андрей.

Сделав еще петельку шагом, Черных остановился и уже спокойнее произнёс:

— Вариантов нет, оставляем как есть и надеемся на чудо. — взвесив всё, он понял, что исправить неосторожность уже не получится, поэтому приходилось пенять на незаинтересованность Творца в просмотре записей в дни помимо собраний.

Андрей чувствовал что-то сильное, но не мог описать что. Вроде дрожь по телу, как при страхе, а вроде и кулаки сжимались, как от злости. Страшно ему в сложившейся ситуации, конечно, может быть, но вряд ли это самое сильное чувство сейчас. Злость? Она подходила больше.

Этот маленький самоанализ, проведенный за секунду, не помог ситуации, а только вернул следователя к кольцевому нахаживанию кругов, что привлекло внимание напарницы:

— Ты сам на себя не похож. — сухая констатация фактов, без упрёка или претензии задела сильнее любого замечания.

Черных был намерен игнорировать эти слова столько, сколько сможет. Но как при повисающем при этом напряжении вести совместное расследование?

— Давай обойдём Храм вокруг. — предложил следователь, сразу же отправляясь в путь.

— Что ты рассчитываешь здесь найти? — спросила Марфа, покорно следуя за напарником.

— Хоть что-нибудь. — импульсивно бросил Андрей, больше сосредотачиваясь на окружающей обстановке. Отсутствие «автопилота» для расследования оказалось выгодным преимуществом, потому что заставляло рассматривать мир вокруг.

У задней стены Храма обнаружилось «хоть что-нибудь»: прямоугольник средних размеров, представлявший из себя окруженный металлическими прутьями замысловатый механизм, пластиковая крышка которого была выкрашена в черных и лишена всех опознавательных знаков.

— Электрогенератор. — заключил Черных разглядывая коробку, от которой к церкви тянулись провода. — Похоже бензиновый.

— Это чем-то помогло? — заранее зная ответ, Марфа улыбалась.

— Мы узнали откуда свет в этом захолустье. — попытка перевести разочарование в шутку не увенчалась успехом.

Что ж, провести свет по Храму не составило бы труда, бензин можно привозить накануне собраний. Вероятно, что, если пытаться распутать клубок с этого конца, Андрей выйдет на лакея. Главным объектом, который Черных не мог найти, было условное логово Творца. Он точно имел место, где занимался созданием своих «работ». Таковое должно располагаться неподалеку от церкви, но оставаться достаточно уединенным, обладать подключением к генератору. Скорее всего таким местом служила вторая часть церкви, протянувшаяся вдоль кладбища, возле стен которой и расположился генератор…

— Ответь честно, что в тебе изменилось? — прервав рассуждения следователя, в лоб спросила Марфа.

Андрей не сразу понял, на что она обратила внимание. Поперёк груди встал ком, явившийся не подступающими слезами, а блоком для слов, которые просились наружу. Он прикладывал немало усилий, чтобы скрыть свою потерянность, но Марфа всё равно заметила.

— Ты мечешься из стороны в сторону. — объяснила спутница. — Что сделали с твоей спокойной пассивностью?

Черных следил за всем: что он делает, как разговаривает, куда направляется и зачем, но не мог взять под контроль беспокойные движения, которые с потрохами выдавали его подавленные проблемы. А Марфа заметила и проявила интерес. Не «заботу», которую высказывали все морально обязанные товарищи, а человеческое любопытство. И это подкупило.

— Я недавно выяснил, что имею несколько неточные представления о собственной жизни. — не без запинки произнёс Андрей.

Жажда выговориться стала сильнее необходимости держать безопасную дистанцию. Тема была неприятной и отвратительно личной. Рассказать правду о своём прошлом, или об его отсутствии, значило косвенно признать свою слабость и несостоятельность.

— Мой, кхм, товарищ на пару с отцом перекроили мне жизнь, после того как я устроил поджог и удачно приложился головой об острый угол. — кое-как продолжил Черных. — Оказалось, что у меня никогда не было друга детства, что я никогда не хотел работать в органах, что большую часть юности провел в маргинальных компаниях.

Он выделял интонацией каждое «что» всё громче и агрессивнее раз за разом. Названы были лишь поверхностные проблемы его безличности, а рубашка вдруг стала на два размера меньше, отчего пришлось срочно оттянуть край воротника и расстегнуть верхнюю пуговицу, чтобы не лишиться доступа к кислороду.

— Что все последние якобы осознанные годы я прожил на автопилоте, что никогда не имел своих желаний, что вряд ли хоть когда-то полностью отдавал себе отчёт в том, зачем я занимаюсь тем или иным делом.

Черных не мог и не хотел останавливаться. Необходимое расстояние между напарниками уже было преодолено, говорить – так обо всём, что наболело.