Общество с большой буквы

— Сейчас я не могу понять, как жить по-человечески. Да даже что такое по-человечески не получается осознать.

В течении эмоционального выплеска Андрей не смотрел на Марфу. Стеснение или страх заставили его отвернуться и стыдливо сверлить взглядом стены Храма, он не знал, но прежние диалоги, где подсказками к истине мысли собеседника служили озорные переглядывания, больше не представлялись возможными. Поэтому нечаянно поймав лицо напарницы в поле зрения, Черных был удивлен, не заметив в нём ни привычного лукавства, ни насмешки. Но и на противное сочувствие это не походило. Марфа смотрела с утешающим, но не унижающим пониманием. Она молча выслушала его нелинейный и малопонятный лепет, стоя при этом неподвижно, а потом ожила и вернулась к своей обычной манере: лисьим шагом приблизилась к следователю, подцепила его подбородок, заставляя посмотреть прямо, и сказала:

— Мы с тобой, Андрей, пластилиновые люди.

Черных напрягся не то от непонятного сравнения, не то от легкого прикосновения. Он смотрел на Марфу, стараясь не давать глазам сильно разгуляться, концентрируясь то на глазах, то на шраме.

— Чего?

— Мы безличностные материалы, из которых вылепили, что хотели.

Её слова вызвали непроизвольную улыбку и истеричный смешок: звучало слишком пафосно. Высказывания такого толка подошли бы для какой-нибудь философской драмы, разыгрываемой на сцене. Однако не одна театральность стала причиной насмешки: Марфа была права.

— Ты, наверное, думаешь, что я приукрашиваю и перегибаю с метафорами, но…

— Перестань, Марфа. — негрубо осадил её Андрей. — Ничего я о тебе не думаю, просто давай поменьше этой театральщины.

Напарница похоже не ожидала, что её перебьют, а потому зависла на секундочку с приоткрытым ртом, что позволило отступить на шаг, возвращая безопасную дистанцию.

— Я про нас говорю чисто для сравнения. Это просто удачный способ показать, как действует Творец.

Слушать стало интереснее.

— Тебе хотелось понять, как он мыслит? Примерно так.

— Он не знает своих жертв, они случайны. — что-то осознавая, завершал мысль Марфы Андрей. — Поэтому он видит в них просто материал.

Задачей Марфы стало не мешать. Она запустила механизм, теперь шестеренки сами раскрутятся в нужную сторону.

— Он ищет случайных людей, исходя из того, насколько они подходят для его замысла. У него нет типажа, только следование идее. — Черных проговаривал вслух вещи, которые должны были стать очевидными уже давно, но он предпочитал вовсе не задумываться о них. — Значит, он одновременно непредсказуем и очень последователен.

— И чем эти выводы помогли? — Марфа встряла как раз вовремя, когда подходило время сделать логичный вывод и выдать-таки разгадку дела.

— Да ничем. — отмахнулся Черных. – Просто можно окончательно отмести попытки выйти на Творца через жертв.

Параллельно этому странному разговору они продолжали двигаться вокруг здания церкви, ища вход с другой стороны. Путь был протоптан, но по-прежнему неудобен для ходьбы.

— Как думаешь, они все — имея в виду членов Общества, говорил Андрей, —тоже видят в людях материал?

— Мне кажется, все так или иначе видят друг в друге материал.

— Я не про это. – Черных чуть разозлился, но тут же переключился на обнаруженные за поворотом воротца-двери.

Вход был не заперт, огорожен или как-либо ещё ограничен, что противоречило изначальным представлениям. Собственно, а оберегать замкам здесь было нечего. Просторное прямоугольное помещение было столь же заброшенным и затхлым, как любой из домов села. Судя по всему, эта пристройка являлась чем-то вроде зала для собраний, может общинных обедов. Частицы треугольной крыши отсутствовали, пропуская внутрь лучи неяркого солнца. Ничего кроме строительного мусора здесь не было, вряд ли такое место могло служить мастерской Творца.

Андрей задорно присвистнул, настроение, несмотря на плачевные результаты сегодняшних поисков, заметно поднялось. Звук эхом отразился от стен, только подтверждая пустоту пространства. Бесцельное разглядывание окружающей разрухи тоже странным образом улучшало самоощущение.

— Угнетающее местечко. — поежилась Марфа, оставаясь неподвижной, когда Черных мелкой поступью пошел внутрь.

— Да уж, не поспоришь. — витая в облаках, кивнул следователь. Он был сосредоточен на аккуратном обхождении досок с торчащими ржавыми гвоздями.

— Пойдем отсюда, что тут делать? — упрашивала напарница, все яснее демонстрируя неприязнь к заброшенному зданию.

Андрей всё-таки остановился, оглядываясь на отставшую спутницу. Марфа нервно потирала плечо, рассматривая лес за дверью, но никак не пристройку.

— Пожалуй, ты права. — ему вдруг стало неловко, что он, как осоловелый подросток, лез в каждую дыру в поисках чего-то интересного, не замечая чужого напряжения. — Вряд ли тут есть что-то важное.

Они двинулись в обратную сторону. Черных боролся с новыми чувствами, которые никак не мог выразить словами. Неловкость от своих действий? Можно ли это так описать? Нечто настолько несвойственное ему, появившееся только после того, как пришлось осознавать каждое свое решение и его реализацию.

— Заглянем на кладбище. — несколько сбившись, Андрей забыл придать фразе вопросительную интонацию.

Лишь немного подметенная ветром от опавших листьев тропинка пролегала мимо старых надгробий. Громоздкие плиты разных размеров; большие силуэты ангелов, поросшие лозой, которая теперь обвисла безжизненными ветвями; кресты; чьи-то затертые портреты с едва читаемыми подписями. Сухость: ни одного живого цветка или дерева. Что-то такое и ожидаешь увидеть, когда направляешься на заброшенное кладбище, однако совпадение предвкушений с реальностью не помогали избавиться от вязкого ощущения, что нечто в этом месте не в порядке. И дело не в общей гнетущей кладбищенской атмосфере: какая-то конкретная деталь совершенно не вписывалась в общий антураж.

Черных шёл мимо чужих усыпальниц, борясь с невольно возникающими в голове ассоциациями: хруст листьев под ногами напоминал треск костей, далекий ветер – чьи-то тоскливые завывания. А вместе это пробудило совесть. Зависнув над случайной могилой, инициалы обладателя которой не поддавались прочтению, Андрей пытался вспомнить, когда последний раз навещал отца. Задумываться о том, что раньше вообще в голову не лезло – побочный эффект не то его «пробуждения», не то от разговоров с Марфой.

— Никогда не видел столь тоскливых мест. — слово желая оправдать давящее ощущение, возникшее в груди, пробормотал Черных.

— Ты скорее никогда не испытывал тоску. — подметила Марфа, стоявшая неподалеку.

Со стороны было похоже, что Андрей заскочил сюда проведать родственника, а его спутница оказалась здесь ненароком и теперь неловко ожидала окончания чужих сентиментальностей.

— Может и так. — Черных не захотел спорить.

В районе сердца закололо сильнее. Тоска. Что характеризовало это слово? Сочетание ностальгии и грусти, специфическое описание печали или беспричинную меланхолию? По крайней мере в себе следователь не мог разглядеть четкую причину для этого странного чувства. Ярче тоски вспыхнуло только желание её притупить. Рука сама потянулась в карман за пачкой сигарет.

— Совсем ты здоровье не бережёшь. — не осуждающе, а скорее насмешливо сказала Марфа.

— А смысл его беречь? — на отвали ляпнул Андрей, нуждаясь лишь в притуплении душевной боли, а не нотациях на тему здоровья.

— Опасный ты человек, Андрей, раз ищешь в чем-то смысл. — расхохоталась напарница.

Вдыхая едкий сигаретный дым, Черных оглянулся на неё, стараясь вложить в свой взгляд максимальное непонимание, чтобы не пришлось вербально спрашивать.

— Лишь придавая чему-то смысл мы становимся опасны. — повинуясь не озвученной просьбе, начала Марфа. — Редко люди, бездумно следующие всем правилам, законам и прочим предписаниям вносят хоть какой-то хаос во вселенную. А есть такие, которые захотят во всем видеть смысл, отсутствие которого будет вызывать протест и негодование. В какой-то момент они неизбежно поймут, что ничто не однозначно. Вот, например, убийство какой-нибудь зажравшейся богатенькой шавки, отравляющей жизнь простому народу. С одной стороны, убийство неприемлемо, но ведь немалое количество людей от этого будут в плюсе.

Андрея раздражало, что так или иначе Марфа сводила большинство своих примеров к радикальной теме убийства. Ну какой от этого смысл? Легко ведь выдать противоречивый тезис на контрасте. Сквозь негодование следователя пробивалось продолжение этой речи:

— Рассуждать так способен каждый, кто может думать. И вот тут у человека побеждает либо принятие социальных норм, либо собственные мотивы. Для таких "философов" убийство человека быстро перестает быть чем-то ужасным или хотя бы неправильным, они готовы оправдать всё своей идеей, придать всему свой смысл.

— Убедили, госпожа Раскольникова. — пошутил Черных, параллельно рассуждая, а не была ли сама Марфа законченной «искательницей смысла»? Может в ответе на этот вопрос и таилась разгадка всей противоречивой натуры этой женщины, да как следует обдумать это не получилось.

Андрей услышал заливистый и абсолютно искренний смех. Его напарница и впрямь хохотала так, как над удачной шуткой разливаются пьяницы. В груди защемило как-то иначе. Тоска ушла, но виной тому стали не сигареты, а чужая искренность. Впервые следователь не кривился от исходящей от Марфы театральности, которая, справедливо заметить, со своей задачей справлялась. Но дело было не только в этом. Черных вообще не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо, просто смеясь с кем-то рядом. Этот отчаянный, глупый смех, звучавший на всё кладбище, вдруг подсветил скрытую внутри правду.

— Я надеялся, что эти сигареты вернут мне утраченные воспоминания. — произнёс Андрей, когда смех утих. — Но кажется, возвращать попросту нечего. В мертвом море рыбы не водятся. Остаётся только копить новые.

Этим заявлением, казавшимся спонтанным и неуместным, он попытался обозначить спонтанное осознание: среди всей фальши памяти, выстроенной вокруг его поверхностных знакомых, единственная подделка, с которой он был готов смириться была Марфа. Как бы весь её образ не изобиловал наигранностью, в это хотелось верить, потому что с ней не было скучно. Она всегда волокла за собой хвост из хаоса, который уже заботливо разрушил привычный быт и ещё невесть что влёк, но будто спас Андрея от кое-чего более страшного, чем беспорядок в мыслях – от их стерильности.

— Что первым заполнит пустоту: свет или тьма? — Марфа услышала в изречение напарника повод для очередной философской подковырки, но увы не саму суть этого рокового признания. Даже для её проницательности такая абстракция была слишком непостижимой.

Вопрос Черных пропустил, отчасти от нежелания вновь делать замечание за разделение мира на черное и белое, отчасти от того, что полностью был поглощен нахлынувшими чувствами. Он был пуст, и пустоту эту заполняли не метафорические свет или тьма, а слова одной конкретной особы, имевшие свой, пока не определенный окрас.

Надгробья поражали своей помпезной пышностью и разнообразием, резко контрастируя с бедностью всего села. Наиболее богато отделанными выглядели парные усыпальницы супругов Вознесенских. Насколько следователь помнил из первого разговора с местной жительницей это было главное семейство, после гибели которых их Храм стал приходить в запустение. Медленное продвижение вглубь кладбища, сопровождаемое струйкой сигаретного дыма, неожиданно прервалось. Андрей впился глазами в свежую могилу. Ничего примечательного, только надпись привлекла внимание: Арашевцев. Знакомая фамилия – тот самый мужичок из рассказа старухи Авдеевой, который первым приметил собрания. Только вот умер он, судя по словам бабки и дате на камне, уж с полгода как. А могила свежая…

Стало холодно. Влажный воздух с ветром прокрался под верхнюю одежду, разбегаясь мурашками по всему телу. Вздрогнуть заставил звонок мобильного. Телефон внезапно поймал связь, показывая несколько свежих пропущенных.

— Еду я, еду. — сквозь зубы процедил Черных в трубку, после выслушивания матерного выговора за пропуск вызовов.

— Извини, сегодня подвести не предлагаю. — прикрывая шуткой разочарование, своеобразно попрощался следователь и оставляя Марфу на кладбище на всех порах побежал к машине.

Но прежде, чем завести автомобиль и помчаться работать, Андрей сделал одну неоспоримо логичную и оттого бессмысленную заметку: «Трупы на кладбище».

Глава XVI. Суть человеческая.

И как бы диалог о восприятии Творцом своих жертв сугубо как «материалы» не разъяснил бессмысленность развития расследования через эту сторону, приходилось наблюдать и за этим. Андрею был известен всего один человек, ставший работой – Василий Мельников, превращенный в «Голод». После последней прогулки возникло вполне закономерное предположение, что остатки шедевров Творец неиронично утилизирует на кладбище, закапывая поверх чужих могил. Это было просто и логично, но теоретически. Раскапывать подмерзшую землю в поисках инородных останков Черных не хотел. Оценивая имеющуюся информацию, он понял, что без понимая задумки всего цикла работ, определить принцип подбора жертв будет невозможно. Так вновь разглядывая зарисовки «работ» Андрей отчаянно искал закономерность. Мужчина, женщина, девушка и юноша. Больше всех выбивался именно опознанный Мельников, поскольку остальные жертвы обладали похожим болезненным видом: худощавые тела, тонкая кожа, впавшие глаза. Почти наверняка это объяснялось лёгкостью поимки подобных материалов, а Василий оказался вынужденной сложностью.

Следователь намеревался разрешить этот вопрос для себя, взглянув на сегодняшнюю демонстрацию. Как всегда, постараться запомнить все детали внешности жертвы, а главное понять суть работы. Не ясно почему, на собраниях никогда не обсуждались предположения по названному Марфой циклу. Члены Общества ни разу не вспоминали другие работы при анализе текущей представленной. Тогда как Андрею быть уверенным, что закономерность существует и это не только гипотеза Марфы? Видимо, никак. Оставалось на слово верить и ждать, пока не придёт озарение.

В Храме было людно и душно. Безвременно отбывший номер 3 так и не появился. Знали ли другие визитёры о причинах его отсутствия? Волновало ли их это, как волнует всю лестничную клетку внезапная беременность соседки снизу? Андрей перестал следить за деятельностью лакея, концентрируя внимание на соседке, молча ожидавшей начала представления.

— Вашему вниманию «Человек». — голос Воронцова прозвучал ровно, отражаясь от стен и приковывая всеобщие взгляды к сценке на алтаре.

То, что было представлено меж двух красных шторок нельзя было назвать человеком. Весь план «запомнить приметы жертв» разбился о непонятную конструкцию: деревянные воротца, выкрашенные тёмно-синим, служившие основой для подвешивания восьми шаров разного размера. Друг за другом, выстроившись в линию, шли прозрачные сосуды, внутри которых были: язык и уши; сердце; матка; печень; мозг; легкие; глазные яблоки; желудок, окруженный свернутым в спираль и явно укороченным кишечником. Именно в таком порядке. Все органы были залиты некой прозрачной, затвердевшей жидкостью, фиксировавшей их ровно по середине шара и позволявшей беспрепятственно разглядеть. Название «работы» только сильнее сбивало с толку. Какой, к чёрту, человек? Разглядывая это творение, Андрей боялся непроизвольно издать звук мычащего негодования, настолько тяжко приходилось его воображению.

К счастью, не один следователь находился в шоке. Молчание висело так долго, что создалось впечатление, будто никто и не собирался начинать обсуждение.

— Что ж… — несколько неловко начал мужчина в вульгарно ярком костюме с лентами. — отличное напоминание для всех нас, что Творец всегда умеет удивлять.

Похоже даже бывалые визитёры собраний раньше не видели подобного исполнения «работы». Творец поражал оригинальностью подхода к использованию своих материалов. Интересно, а для этого шедевра он убил ещё кого-то или позаимствовал органы у прошлой жертвы и заботливо их приберег?

— Какая потрясающая сохранность органов! — восхитился номер 2 с перстнем, отличавшийся любовью к оценке профессиональных способностей Творца. — Какой же метод бальзамирования был применен?

— Признаю, это настоящий вызов даже для искушенной публики. Ещё это загадочное название «Человек» … — выказал своё впечатление Тишайцев.

— О да, название прямо-таки богохульное. — посмеиваясь, сказал нечастый собеседник-наблюдатель с последнего ряда. — Присваивание подобному человеческого начала заставляет задуматься даже убежденных атеистов.

— Непростая концепция, безусловно… — закивал подлиза в цветастом наряде.

— Мне кажется, что шарообразная форма и общая численность в восемь штук как-то отсылает нас к планетам солнечной системы. — высказал своё предположение Штифтов.

Больше, чем предположение о космическом замысле «работы», Андрея удивило воцарившееся вдруг перемирие между возрастным телеведущим и пылким студентом. Ни Тишайцев, ни Штифтов не выражали более того презрения, которое чуть не вылилось в драку на прошлом собрании.

— А в этом что-то есть. — воодушевленно, но с ноткой зависти, что не он первым догадался, произнёс мужчина в маске чумного доктора. — При таком раскладе каждый орган, ну или набор, как в случае первого шара, должны пересекаться символическим значением с планетами.

— Которые в свою очередь берут образное начало из древних мифов. — закончил чужую мысль студент, уж очень возгордившийся своей теорией.

— Тогда самый очевидный образ у второй планеты: что как не сердце будет отражать красоту и любовь Венеры? — задал риторический вопрос Тишайцев.

Телеведущий, поначалу смотрелся напряженным, ему явно не нравились «работы», требовавшие глубоких раздумий, исключая при этом слепое любование. Однако, когда была озвучена теория о сравнении человеческого организма с солнечной системой, он приободрился. Тщеславный гордец польстился таким возвышением.

— Ах, этот примитивный, но неискоренимый символ любви. — как бы разочарованный банальностью Пригорский вмешался в диалог. Его «работа» приятно заняла.

— Как-то вы не последовательно начали. — воспротивился наблюдатель с последнего ряда. — Разбирать шедевры Творца можно только планомерно снимая слой за слоем, двигаясь пошагово.

— Да, точно! — не к месту вставил номер 7, всё не прекращавший попыток притереться ко всем и каждому.

— В вашем замечании есть доля справедливого укора. — беззлобно согласился номер 2 в маске чумного доктора. — Итак, меркурий. Посланник Богов, отвечавший за торговлю и общение.

— Ему подобрали язык да уши. Главные органы коммуникации. — обобщил Штифтов.

— С Землей тоже в целом просто. Всё что связано с плодородием и жизнью неизбежно вызовет ассоциацию либо с нашей планетой, любо с женщиной, чью репродуктивную систему нам и представили. — рассудил Тишайцев.

— Позвольте, а почему нельзя было добавить к матке и мужские гениталии? — проявил небывалый интерес к беседе Пригорский. — Так сказать, в процессе создания жизни неизбежно участвует двое.

— Причин много: от банального технической сложности в виде необходимости облегчить конструкцию, до символической ясности. Согласитесь, одного детородного органа достаточно, чтобы отразить плодородие и не опошлить композицию. — с максимальной деликатностью попытался объяснить человек с алым перстнем.

Черных не замечал, чтобы бывший военный обладал здесь определенным авторитетным статусом, как тот же лакей, но все беседующие неизменно с большим почтением и осторожностью отвечали на его нечастые вставки или осторожно их игнорировали. Чувствовали опасность, исходящую от этого человека? Или подсознательно ощущали его властность снаружи?

Спорить Пригорский не стал, и все плавно перешли к обсуждению следующей планеты:

— Марс и печень – для простого обывателя связь неуловима. — словно читая лекцию, заговорил ученик института искусств. — Издревле печень считали посредником между разумом и инстинктами, вместилищем эмоций, в частности гнева. И какие же ассоциации в нас рождает Марс?

— Мощь, действие. — ответил Тишайцев.

— Красный цвет, с которым мы привыкли отождествлять эту планету, неразрывно связан с агрессией и гневом. — подключился обладатель перстня.

— Как любопытно друг на друга наслоились столь разные объекты. — задумчиво произнёс малозаметный номер 9, скрывающийся на фоне яркого соседа.

— Выходит, что печень – обитель нашего эмоционального начала, а Марс также известен как бог войны. Настолько ли прямая связь? — уточнил Андрей ради поддержания имиджа вовлеченности.

— Вполне. — пожал плечами Штифтов. – Может неочевидная для кого-то, —прозвучало почти презрительно, – но точно прямая.

Черных удивился такому открытому нападению. Если теоретический вопрос задавал Пригорский, то его обхаживали и отвечали, а стоило следователю проявить любопытство – он получил насмешку. Проверка границ, способности постоять за себя, прощупывание слабостей или авторитетов?

— Просто в таком случае прямота упрощает и делает шедевр примитивным. Если подтекст видят все, значит это уже не подтекст.

Андрей знал, что звучало пространно и отчасти бредово. Но главное, что это отдалённо напоминало критику. Если напыщенный студент хотел проверить следователя на истинность в наслаждении своеобразным искусством, то хорошим способом сбить человека являлось высказывание негативного отзыва. Дилетант, уличенный в своём незнании, захочет похвалить автора, изображая лояльность понимания, тогда как выделить негативную черту осмелится не каждый. Юрий Штифтов принял такой ответ, мысленно смирившись с новичком, постепенно вливающимся в компанию.

— Далее полагается рассмотреть Юпитер. — вернул всех в нужное русло подлиза.

— Что ж, с ним всё не менее просто. — заключил мужчина в маске чумного доктора. — Юпитер или же Зевс – глава Богов. Что лучше отразит руководящую позицию как не мозг.

— Неоспоримо, да и чему же ещё символизировать мудрость и разум, если не нашему рулю. — согласился Тишайцев.

— Главенствующая роль пятой планеты выражена также в размерах. Даже не зная соотношения габаритов остальных шаров, все прекрасно узнают доминирующий Юпитер. — подчеркнул номер 2.

— К слову, мы как-то не вникали прежде в то, что размерами шары в инсталляции действительно существенно различаются. Причём различия обусловлены уж точно не размером органа, помещенного внутрь. — заметил Штифтов.

— Это служит дополнительным подтверждением правильности наших размышлений о человеческом начале солнечной системы. — приободрил всех мужчина в аляпистом костюме.

— Раз уж пошла речь о соответствии внешних обликов планет их представленным визуализациям, то почему нам не представлены известные кольца Сатурна? — не переставал проявлять интерес Пригорский.

— Может от сложности в реализации, а может оттого, что другие планеты-гиганты тоже обладают кольцами, просто малозаметными. — всё также мягко и обходительно постарался ответить номер 2, теребя перстень.

— А примечательная деталь получилась бы с кольцами. — сказал студент. — Они ведь состоят из мусора, камней, льда и прочей пыли. Хороший образ для всякого рода человеческих болезней.

— Интересная мысль, однако невоплотимая на таком формате холста. — покачал головой человек с последнего ряда. Он проявлял нечастую активность в сегодняшней дискуссии, отходя от роли наблюдателя.

— Нет, если уж воплощать всякий космический объект в формате человеческого тела, то мимолетные кометы точно стали бы зубами. — пошутил номер 2 в маске врача из прошлого.

Подобный юмор публика оценила, но смеялась недолго, быстро возвращаясь к основной теме:

— Вот здесь я, признаюсь, озадачен. Связь лёгких и Сатурна даже мне не кажется очевидной. — не теряя достоинства, высказал телеведущий.

— Образ сложнее предыдущих. — признал Штифтов. — Сатурн канонически символизирует порядок, границы, дисциплину, в некоторой степени время.

— Быть может процесс вдоха приравнивается к началу нового, а выдох к отпусканию старого, что в целом связано с временем. — предположил мужчина с перстнем.

— Чересчур абстрактно. Тогда и дыхательные практики могут отражать дисциплину. — попытался пошутить Юрий, но его насмешку восприняли нежданно серьезно.

— А отчего же нет? Дыхание – первое, что нас подводит в стрессовой ситуации. Умение его контролировать и впрямь можно назвать эталоном самодисциплины и порядка. — очень серьезно произнёс наблюдатель.

— Кхм, вынужден признать вашу теорию за неимением более достойной. — стушевался Штифтов.

— Попробуем разобрать Уран, он кажется более податливой задачкой. — настоял номер 2, не желая лицезреть очередной конфликт.

— В астрологии планета символизирует перемены, свободу, оригинальность, прорывы, интуицию и внезапные озарения. — поведал всезнающий студент. — Позвольте, глаза с натяжкой можно приплести разве что к внезапным озарениям.