
Полная версия:
Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм
Для историка это почти методическое замечание. Если два источника противоречат друг другу, у него есть соблазн сгладить: выбрать один и объявить другой ошибочным. Но иногда честнее показать, что противоречие остаётся. Натали Земон Дэвис в книге о Мартене Герре делает именно это: там, где свидетельства расходятся, она пишет «возможно» и объясняет, на чём это «возможно» держится (мы увидим это в главе 12).
Что объединяет все четыре слова? Всё это варианты одного отказа: не заставлять мир быть цельным. Для читателя, которого учили, что хороший текст должен складываться в целое, это непривычно. Но стоит заметить, что отказ не равен тому, что «целого нет и быть не может». Он скромнее: целое нельзя считать данным заранее, его нужно показывать, а не предполагать.
Недоверие к большим рассказам: метанарратив, кризис авторитетов, неуверенность
Третья группа примет самая серьёзная, и для неё у нас есть опора: книга Жана-Франсуа Лиотара «Состояние постмодерна», которую мы читали сами. «Метанарратив» (метарассказ) у Лиотара, как мы увидим в главе 4, это не любая большая история, а рассказ, которым оправдывают знание и общественные институты: о прогрессе разума, об освобождении человека, о развитии Духа. Постмодерн, по его знаменитой формуле, есть недоверие к таким рассказам. Но чтобы понять, откуда берётся «кризис авторитетов» и «эпистемологическая неуверенность», нужно посмотреть, о чём Лиотар пишет в начале книги, до формулы.
Он начинает с очень приземлённого наблюдения. Знание в самых развитых обществах, пишет он, меняет свой статус. Раньше действовал старый принцип: получение знания неотделимо от формирования ума и даже личности (он называет это немецким словом Bildung, то есть образование как становление человека). Этот принцип устаревает. Отношение производителей и потребителей знания к самому знанию стремится перенять форму отношения, которое производители и потребители имеют к товарам: знание производится, чтобы быть проданным, и потребляется, чтобы обрести стоимость в новом продукте. Оно перестаёт быть самоцелью и теряет «потребительскую стоимость». Лиотар писал это в 1979 году, когда речь шла о первых карманных электронных переводчиках и банках данных, и сегодня его слова читаются иначе. Это наша оценка, а не его: нас не удивит, что информация стала предметом соперничества, а знания продаются отдельно от тех, кто их носит.
Вторая линия рассуждения касается легитимации. Это слово Лиотар берёт в расширительном смысле: так называют процесс, при котором «законодателю» позволено провозглашать правила. Научное высказывание, объясняет он, должно удовлетворять условиям, чтобы считаться научным, и вопрос в том, кто вправе их предписывать. Вопрос о праве решать, «что верно, а что нет», пишет он, не может не зависеть от права решать, «что справедливо». Здесь и спрятан «кризис авторитетов». Прежде наука и общественные институты опирались на большие рассказы: учёный говорит истину, потому что служит прогрессу и свободе. Если эти рассказы утратили убедительность, спрашивается: на что теперь опирается право говорить от имени знания?
Ильин в книге 1996 года (с. 214–215) пересказывает и другие мысли Лиотара, которые делают картину наглядной. Консенсус, говорит Лиотар в «Состоянии постмодерна», стал устарелой ценностью, он подозрителен. А признаком культуры эпохи постмодерна Ильин, вслед за Лиотаром, называет эклектизм, «нулевую степень общей культуры»: по радио слушают регги, в кино смотрят вестерн, на ленч идут в «Макдоналдс», на обед в ресторан с местной кухней, в Токио пользуются парижскими духами, а в Гонконге носят одежду в стиле ретро. Когда общих критериев нет, ценность произведений, продолжает Лиотар, меряется прибылью: «реальность денег» примиряет самые противоречивые тенденции. Это очень наглядный облик кризиса авторитетов: когда нет общего мерила вкуса, остаётся покупательная способность.
Посмотрим на это на простом, нашем собственном примере. Представьте, что раньше на вопрос «какой смысл у этого слова?» отвечал энциклопедический словарь, и за его словом стояли учёные, издательство, государство. Сегодня на тот же вопрос поисковая система выдаёт десять ответов, и каждый выглядит одинаково уверенно. Авторитет не исчез, но больше не очевиден. Человек, привыкший к словарю, чувствует растерянность: кому верить? Это и есть, говоря языком списка, «кризис авторитетов» и «эпистемологическая неуверенность» в бытовом виде. Лиотар и его читатели думали о науке и институтах, а не о поисковиках, так что это наша иллюстрация.
Для историков эта неуверенность стала профессиональной темой. Габриэль Спигел в 1992 году писала, что тревога истории сегодня витает вокруг статуса и значения слова «реальность»: его способность обозначать что-то, считает она, как будто радикально ослабла, а сомнительность его положения видна в постоянном употреблении кавычек. Это очень наглядная деталь: «реальность» в кавычках. Если вы видите, что слово, которое прежде писали без кавычек, стало писаться с ними, это и есть примета эпистемологической неуверенности. Но Спигел не делает отсюда вывода, что реальность исчезла. Она, как мы увидим в главах 10 и 11, предлагает «средний план», где у языка есть и описательная, и конструирующая функции.
Здесь важно провести границу, потому что её часто стирают. У Ильина «эпистемологическая неуверенность» означает больше: он называет её наиболее характерной мировоззренческой категорией постмодернистского сознания и связывает с кризисом веры во все прежние ценности (с «кризисом авторитетов») и с «крахом» научного детерминизма. Отсюда, пишет он, отказ от рационализма, сомнение в достоверности научного познания и предпочтение «поэтического мышления» с его ассоциативностью, образностью и метафоричностью. Мы будем употреблять это слово и в более скромном смысле, который историки знают по собственной практике. В этом скромном смысле неуверенность не то же самое, что скептицизм, утверждающий «знать невозможно». Это скорее привычка добавлять оговорку: «по имеющимся данным», «вероятно», «насколько мы можем судить». Хороший врач, хороший метеоролог и хороший историк говорят так всегда. В этом смысле Дэвис с её «возможно» и Элтон, признающий, что неопределённость исторической истины идёт от недостатков свидетельств, вполне постмодернисты, хотя ни один из них не принял бы это слово. А вот кризис авторитетов у историков принимает свою форму: «учёные люди точно знают» (как у рассказчика из пролога) перестаёт быть аргументом.
Игра с чужим словом: двойное кодирование, пастиш, ирония
Четвёртая группа выглядит самой лёгкой, и поэтому её проще всего понять на примерах. Начнём с одного из самых известных в мире. В «Заметках на полях “Имени розы”» Умберто Эко объяснил, как он понимает постмодернистскую позицию. (Мы пересказываем эти места по английскому изданию 1984 года, перевод наш; русское издание: пер. Е. Костюкович, СПб.: Symposium, 2002.) Представьте, пишет он, человека, который любит очень образованную женщину. Он знает, что не может сказать ей «я люблю тебя безумно», потому что знает, что она знает (и знает, что он знает), что эти слова уже написала Барбара Картленд, автор любовных романов. Но выход есть. Он может сказать: «Как сказала бы Барбара Картленд, я люблю тебя безумно». Оба при этом играют в иронию, и всё же оба смогли ещё раз заговорить о любви. Ирония, игра языка о языке, высказывание «во второй степени» — таковы, по Эко, признаки постмодерна. Перед нами нечто вроде двойной записи: слова одновременно сказаны всерьёз и в кавычках.
Теперь о «двойном кодировании». Термин ввёл архитектурный теоретик Чарльз Дженкс в книге «Язык постмодернистской архитектуры» (1977). Идея в том, что здание говорит сразу на двух языках: одним языком с рядовыми людьми, которые пользуются зданием (знакомые, народные, понятные формы), другим с профессионалами, которые читают в нём цитаты и отсылки. В анонсе лекции лондонской Архитектурной ассоциации (AA) сказано, что Дженкс замечал неуклюжую семиотику зданий культурного модернизма и призывал свободно соединять элитарные элементы архитектурного модернизма с традиционными и популярными вкусами. Для Дженкса это, по сути, ироническое решение: здание, которое одновременно серьёзно и подмигивает.
В литературной критике это понятие развил Тео Д’ан, и Ильин пересказывает его мысль так: постмодернистский текст «закодирован дважды». С одной стороны, он использует темы и приёмы массовой культуры и потому привлекателен для всех, в том числе для не слишком художественно просвещённых людей. С другой стороны, пародийно переосмысляя более ранние, прежде всего модернистские произведения, он обращается к самой искушённой аудитории. В более широком смысле, добавляет Ильин, «двойное кодирование» выражает отношение постмодернистов к проблеме собственного смысла: они постоянно подчёркивают условную, игровую природу словесного искусства.
Любопытно, что у этой истории есть и поучительный историографический эпизод. В «Языке постмодернистской архитектуры» Дженкс объявил, что современная архитектура умерла в Сент-Луисе, штат Миссури, 15 июля 1972 года в 3 часа 32 минуты (или около того), когда был взорван жилой комплекс Прюитт-Айгоу. Фраза стала одной из самых знаменитых в архитектурной литературе. Но, пишет архитектурный обозреватель Кэтрин Слессор в колонке для журнала Dezeen (2022), этот снимок, которым Дженкс иллюстрировал книгу, был сделан во время пробного взрыва 16 марта 1972 года, а полностью комплекс снесли лишь в 1976-м. Это мнение одного обозревателя, мы не проверяли его по другим источникам. Но история поучительна и без этого: «факт», с которого начинается рассказ об архитектурном постмодернизме, оказывается мифом, и его пришлось бы подвергнуть той самой критике источников, которую мы разберём на примере Валлы в главе 7.
Третье слово группы — «пастиш». Его мы встретим у Джеймисона (глава 4): так он называет подражание стилю, у которого нет пародийного намерения. Пародия высмеивает оригинал, пастиш просто воспроизводит его манеру, потому что нет ничего, кроме манер. Пример у Джеймисона: фильмы ностальгии, которые передают «прошлость» гладкостью изображения и модой, а не событиями. Ильин приводит и само определение Джеймисона: пастиш есть «нейтральная практика стилистической мимикрии без скрытого мотива пародии», без чувства, что где-то ещё существует нечто «нормальное» по сравнению с тем, что показано в комическом свете. Пафос такого «иронического модуса» направлен, по Ильину, против иллюзионизма массмедиа: постмодернизм стремится разоблачить сам процесс мистификации, в который втягивает общественное сознание массовая культура. Близкое слово — «бриколаж» (по-французски «поделка из подручных материалов»): текст собран из готовых кусков. Оно встречается в списке признаков, который приводит Каллиникос, о нём мы писали в главе 2.
Эти три понятия объединены тем, что в них всегда есть чужое слово. Писатель, архитектор, режиссёр больше не делают вид, что говорят впервые: они цитируют, подражают и подмигивают. Эко добавляет важное: подмигивание не отменяет высказывания. Можно говорить «как сказала бы Картленд» и всё равно говорить о любви.
Для историка здесь два вопроса. Один про источники: как читать иронический документ? Памфлет Валлы был одновременно антипапской пропагандой и доказательством, и, как мы увидим в главе 7, одно не отменяло другого. Другой вопрос про историка: где проходит граница между игрой и ответственностью? Когда историк рассказывает о прошлом с усмешкой, читатель должен понимать, что в усмешке и что в доказательстве. Об этом ещё придётся поговорить в главах 15 и 17, когда мы будем говорить про вымышленные миры и «постправду».
Настроение, а не доктрина: постмодернистская чувствительность
Последняя примета самая расплывчатая и самая важная: «постмодернистская чувствительность». Слово подсказывает, что речь идёт не о теории, а о том, как человек ощущает своё время. Ихаб Хассан, о котором мы уже говорили, дал её самое известное описание, и Габриэль Спигел привела его в сноске своей статьи 1992 года. Передадим его по-русски, сохранив смысл. Постмодернистская чувствительность, по Хассану, это неопределённость и имманентность; повсеместные симулякры (о них речь пойдёт в главе 4) и псевдособытия; сознательное отсутствие мастерства; лёгкость и мимолётность во всём; новая временность, или, вернее, вневременность, «полихронное» чувство истории; лоскутный, игровой, нарушающий границы или деконструктивный подход к знанию и власти; ироническое, пародийное, рефлексивное и фантастическое осознание момента; языковой поворот, семиотический императив в культуре; и в обществе в целом насилие локальных желаний, растворённое в языке соблазна и силы. Всё вместе это «обширная пересматривающая воля Запада», которая расшатывает коды, каноны, процедуры и верования.
Перечень длинный и плотный, но в нём без труда узнаются все предыдущие группы: симулякры и псевдособытия (Бодрийяр), лоскутность (фрагментарность), ирония и пародия (двойное кодирование), «языковой поворот». Это не случайно: Хассан описывал то, что чувствовал, а не выводил из теории. «Чувствительность» в этом смысле очень близка тому, что в главе 17 мы встретим под названием «структура чувства» (так Раймонд Уильямс называл неявное общее настроение эпохи, а метамодернизм использует это понятие).
Ильин в одноимённой статье словаря выделяет два аспекта этой чувствительности. Первый мы уже назвали: ощущение мира как хаоса, где нет критериев ценностной и смысловой ориентации. Второй, наиболее заметный в теории и критике, это особая «манера письма», которую можно назвать «метафорической эссеистикой»: она свойственна не только литературоведам, но и многим философам и культурологам и связана, по Ильину, с кризисом рационализма и с «поэтическим мышлением». Само понятие, замечает он, возникло, когда с середины 1980-х годов постструктуралистские теории стали переосмысляться как отражение постмодернистского менталитета.
Чем эта чувствительность отличается от обычной скуки или скепсиса? Тем, что в ней есть не только недоверие, но и удовольствие. «Сознательное отсутствие мастерства», «лёгкость», «игра»: это не жалоба на то, что мир рассыпался, а умение жить среди осколков и находить в этом интерес. Лиотар, как мы увидим в главе 4, нарочно подчёркивает, что постмодерн не уныние и не слепая вера в границы. Это наблюдение необходимо учесть, когда мы слышим, что постмодернисты «ничему не верят».
Что это значит для историка
Соберём всё вместе. Таблица ниже сопоставляет двенадцать примет Ильина (мы расставили их по группам) с тем, что каждая из них значит для человека, который работает с прошлым. Сопоставление наше, а не Ильина и не других авторов, и таблицу стоит читать как гипотезу.
ПриметаЧто она значит для историка (наше сопоставление)Мир как текстИсточники и обычаи можно читать как тексты: спрашивать не только о чём, но и как сказано и для когоИнтертекстуальностьИсточник почти всегда цитирует другие: нужно искать цепочку передачи и её начало (пролог)Мир как хаосНет единой схемы, но сеть без центра легко становится произвольной: связи надо проверятьДискретностьЭпизод, село, мельник: микроистория показывает, что целое не складывается автоматическиФрагментарностьИсточники всегда обломки: нужно честно говорить о пробелах и не заполнять их выдумкойПротиворечивостьПротиворечащие свидетельства не всегда нужно сглаживать; иногда честнее оставить «возможно»Метанарратив (метарассказ)Большие схемы (нация, класс, прогресс): спросить, откуда у них право объяснятьКризис авторитетов«Официальная версия» требует проверки, но и «разоблачитель» тоже: проверка касается всехЭпистемологическая неуверенностьОговорки «вероятно» и «по имеющимся данным» не слабость, а честностьДвойное кодированиеИсточник, написанный сразу для двух адресатов, читается на двух уровняхПастишИсторические фильмы и игры показывают образ прошлого, а не само прошлое (глава 15)Постмодернистская чувствительностьИсторики тоже живут в этом настроении; важно замечать, как оно влияет на их выбор тем и тонаПрочитав таблицу, легко заметить то, что мы ждали с самого начала. Ни одна из двенадцати примет не говорит, что прошлого нет. Каждая описывает способ чувствовать мир и обращаться с текстом, и в каждой есть что-то, что историк может использовать: внимательнее читать, честнее говорить о пробелах, осторожнее обращаться с большими схемами. Те, кто выводит из этих примет «нельзя знать, что было», делают шаг, которого в них самих нет. Мы увидим дальше, что этот шаг действительно делали, и увидим, кто и как на него отвечал. Но для этого нужно было сначала понять, из чего состоит постмодерн изнутри. Теперь можно открывать тексты самих мыслителей.
Что почитать к этой главе
Самое лёгкое введение в литературные корни постмодерна даёт первая лекция Д. Хаустова в «Лекциях по философии постмодерна» (РИПОЛ классик, 2018): о том, как «тотальный роман» модернизма стал «открытым мифом» Джойса. Жан-Франсуа Лиотар, «Состояние постмодерна» (перевод Н. А. Шматко, 1998): введение, первые главы о статусе знания и легитимации. Умберто Эко, «Заметки на полях „Имени розы“» (пер. с итал. Е. Костюкович, СПб.: Symposium, 2002): образ человека, который любит образованную женщину, стоит прочитать целиком. Чарльз Дженкс, «The Language of Post-Modern Architecture» (1977); Роберт Вентури, «Complexity and Contradiction in Architecture» (Museum of Modern Art, 1966). Для историка важна статья Габриэль Спигел (Past & Present, № 135, 1992) со сноской, где приводится описание Хассана; оригинал этой цитаты — Ihab Hassan, «The Postmodern Turn» (1987). Список Ильина: «Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм» (1996), с. 204. В расширенном виде и с объяснением каждого понятия он дан в «Постмодернизме: словаре терминов» (2001), особенно статьи «Постмодернизм», «Постмодернистская чувствительность», «Эпистемологическая неуверенность», «Двойной код», «Пастиш». Предисловие «Химера постмодерна» к книге 1998 года «Постмодернизм от истоков до конца столетия» показывает критичный взгляд самого Ильина.
Глава 4. Идеи, которые взорвали гуманитарные науки
С идеями, о которых пойдёт речь в этой главе, случилась типичная для громких идей вещь: их гораздо чаще пересказывают, чем читают. Историк, который сердито цитирует Деррида, как правило, цитирует того, кто пересказывает Деррида, а тот, в свою очередь, опирается на ещё один пересказ. На каждом таком шаге что-то теряется, и теряется, как правило, оговорка. А оговорки у этих авторов нередко важнее самих тезисов.
Поэтому мы поступим непривычно для обзорной главы: возьмём в руки сами тексты. Это «О грамматологии», «Письмо к японскому другу» и «Позиции» Деррида; «Смерть автора», «Эффект реальности» и «Миф сегодня» Барта; «Ницше, генеалогия, история», «Слова и вещи», «Археология знания» и «Порядок дискурса» Фуко; введение к «Состоянию постмодерна» Лиотара; «Анти-Эдип» и введение «Ризома» из «Тысячи плато» Делёза и Гваттари; «Симулякры и симуляции» и «Прозрачность зла» Бодрийяра; «Культурная логика позднего капитализма» Джеймисона. Это те самые тексты, на которые чаще всего ссылаются, когда историкам объясняют, чем они провинились. Всё ниже пересказано и цитируется по русским изданиям, выходные данные которых даны в конце книги. Где мы опираемся не на сами тексты, а на лекции Хаустова, это сказано. Где перевод даёт повод для сомнений, мы об этом тоже скажем.
От структуры к следу
Слово «дискурс» в этой книге встретится не раз, и пора сказать, что под ним понимают. По-французски discours значит просто «речь», но философы вкладывают в него больше: связный текст вместе с обстоятельствами, в которых он произнесён, то есть речь, рассматриваемая как целенаправленное социальное действие (так определяет его, например, Большая российская энциклопедия). Понять разницу легко на примере. Спросим о распаде СССР либерала и националиста. Либерал скажет, что страны получили многопартийность и демократические институты. Националист, скажем, в Казахстане, ответит, что независимость позволила возродить традиционные ценности и восстановить национальную идентичность. Оба говорят о том же событии, но каждый из своего дискурса: у него свой набор вопросов, слов и допустимых выводов. Для историка эта разница знакома без всякой философии: два учебника об одном и том же десятилетии звучат по-разному.
Постструктурализм вырос из структурализма, а структурализм вырос из лингвистики. Мысль Соссюра, на которую опирались структуралисты, проста: знак состоит из двух сторон, звукового образа (означающего) и понятия (означаемого), а значение слова определяется не его связью с вещью, а его отличием от других слов в системе. Поэтому язык можно описывать как структуру, а культуру, по аналогии, как набор языков: родство, миф, мода, кухня. В 1950–60-е годы этот метод казался ключом ко всем гуманитарным наукам.
Постструктуралисты задали структуре неудобные вопросы. Устойчива ли она? Есть ли у неё центр, на который опирается всё остальное? Прочно ли связаны две стороны знака? Целостен ли тот, кто говорит? Ильин в своём обзоре выделяет четыре направления такой критики: структурность, знаковость, коммуникативность и целостность субъекта. А общая позиция, которую приписывают этим мыслителям, называется пантекстуальной: вопросы познания и смысла получают чисто языковой характер.
Первый шаг сделал Жак Лакан. В работе 1957 года «Инстанция буквы в бессознательном» он отождествил бессознательное со структурой языка и поставил под вопрос соссюровское представление о знаке: между означающим и означаемым нет прочной скрепы, смысл постоянно ускользает и скользит от одного означающего к другому. Значит, любой текст оказывается игрой означающих, а проблема интерпретации остаётся открытой. Ильин напоминает, что работы Лакана 1950-х годов лишь позднее были переосмыслены как постструктуралистские: при появлении таковыми их не считали. Тем не менее именно отсюда выросла модель, в которой человек перестаёт быть единым источником смысла: центр субъекта сдвинут, и о нём говорят уже как о множестве, а не как об индивиде.
На русском языке всё это принято называть «постмодернизмом», хотя, как мы видели в главе 2, это не вполне точно. Харт замечает, что само слово «постструктурализм» возникло в Америке и с середины 1960-х применялось к самым разным французским течениям, а соединил постструктурализм с постмодернизмом, по его мнению, Лиотар. Поэтому единого канона нет, а общие позиции есть: недоверие к универсализму, сомнение в том, что смысл и истина заложены в тексте раз и навсегда, отказ видеть в человеке источник и гаранта смысла. Лебедев, излагая эту позицию, подчёркивает важную оговорку: наука в такой оптике мало чем отличается от других дискурсов (мифа, литературы, философии), потому что везде есть многозначность и недоговорённость, но различие остаётся в степени, поскольку наука сознательно стремится неопределённость сократить. Речь идёт о разнице в строгости, а не о «всё равно, что наука, что сказка».
На этом фоне мы и обратимся к текстам.
Фраза, которую знают все
Если выбрать одну фразу, на которую историки обижались больше всего, это будет фраза Жака Деррида из книги «О грамматологии» (1967). В русском переводе Наталии Автономовой она звучит так: «Внетекстовой реальности вообще не существует», и в скобках стоит французский оригинал, il n’y a pas de hors-texte. Цитируют её, как приговор. Историк, привыкший работать с документами о реальных людях, слышит в ней простое и обидное: прошлого нет, есть только тексты о нём.
Давайте посмотрим, где она стоит. Не в предисловии и не в манифесте. Она стоит во второй части книги, в разборе Руссо: Деррида читает его тексты и следит за одним словом, «восполнение»: тем, что добавляется к природе и замещает её. До неё долго и подробно объясняется, как именно читать книгу: чтение, по Деррида, не должно ни просто удваивать комментарий, ни выходить за пределы текста к внешнему объекту, к «метафизической, исторической, психобиографической и прочей реальности», или к внетекстовому «означаемому», содержание которого возникло бы вне языка. Заметим, что в этом перечне прямо названа историческая реальность. Именно после этого и стоит знаменитая фраза.
Но дальше идёт то, что обычно пропускают. Деррида сразу оговаривается: это вовсе не означает, что его не интересует жизнь Руссо и его близких, и не означает только, что к их «реальному» существованию нет другого доступа, кроме как через текст. Первое соображение понятно: отказ от интереса к живым людям. Второе же описывает то, на чём историки обычно и строят свою защиту: мы и вправду знаем прошлое только по следам, и письменные следы — только один из видов следов. Этого, пишет Деррида, «хватит с лихвой», но есть и «более веские основания». И вот они-то и дают тезису его настоящую силу. По Деррида, «реальная жизнь» существ «из плоти и крови» по ту сторону руссовских сочинений всегда была письмом и только письмом. Были лишь восполнения и значащие замены, а «реальное» могло появиться лишь по следам этих восполнений. А всякое абсолютное наличие — природа, «реальная материя» — уже исчезло или никогда не существовало.

