Читать книгу Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм (Рустам Ильдусович Балагутдинов) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм
Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм
Оценить:

4

Полная версия:

Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм

Плавучая опера и языки-миры: Фуко по Хаустову

В лекциях Дмитрия Хаустова есть образ, который помогает понять, что происходит с «историей» в постмодерне. Он взят из романа американского писателя Джона Барта «Плавучая опера». Представьте, что вы стоите на пирсе, а мимо по реке проплывает паром, на палубе которого играют оперу. Вы видите кусок действия: разъярённый жених заносит кинжал над возлюбленной. Паром скрывается за холмом, а когда возвращается, вы видите другой фрагмент: сын спорит с отцом. Это, говорит Хаустов, точный образ исторического повествования в ситуации постмодерна: история без истории, фрагменты, которые по всем признакам должны складываться в большой рассказ, но самого большого рассказа мы не обнаруживаем. По привычке мы замазываем цезуры и достраиваем целое воображением. Но такая воображаемая история, замечает он, невыгодно отличается от документальной тем, что перестаёт быть знанием и превращается в произвол фантазии.

Отсюда у Хаустова различие «Истории» и «истории»: большого рассказа, метанарратива, где автором мира выступает как бы Господь, и малых рассказов. Переход от модерна к постмодерну для него и есть переход от первой ко вторым. Генеалог у Фуко превращается в «следопыта»: документ есть след неизвестного происхождения, событие, которое стоит за ним, от нас скрыто, и из таких следов, по Хаустову, строго запрещено «лепить» метанарратив, потому что это был бы не научный, а идеологический жест. Мы передаём это прочтение с оговоркой. Оно резче, чем то, что мы читали у самого Фуко: в статье 1971 года он требует осторожности с «истоком» и честности в отношении собственной точки зрения, но не запрещает связывать документы в рассказ.

Вторая картина Хаустова, из лекции о дискурсах, тоже взята из литературы. Герой романа Джойса Стивен Дедал проходит через «языки-миры»: детский язык, в котором мир полон загадок и страхов, затем язык политики, религии, эстетики. Каждый он проживает как подлинный и истинный, пока не наступает переход, и одна «истинность» меняется на другую. Дискурс, объясняет Хаустов, это образ мышления, данный в системе понятий и выраженный в речи. Дискурсы могут уважать границы друг друга, а могут нарушать их, пытаясь подчинить чужой дискурс своим правилам, и тогда в них обнаруживается ницшеанская воля к власти: наука, например, говорит религии, что это «ненаучно, значит чушь».

Для историка здесь два замечания. Первое: образ «языков-миров» хорошо объясняет, почему профессиональная история и национальный миф так часто не слышат друг друга: они говорят на разных языках и каждый верен себе. Второе замечание наше, а не Хаустова. История работает на пересечении дискурсов, там, где утверждения касаются общих следов: документ один и тот же для всех, кто его читает. Именно эти места допускают проверку, о которой мы будем говорить в главе 7.

Фуко по первоисточникам: документ, архив, порядок дискурса

Выше мы читали Фуко в статье «Ницше, генеалогия, история» и в пересказе Хаустова. Теперь у нас есть и его книги: «Слова и вещи» (1966; русское издание 1994 года), «Археология знания» (1969; русское издание 2004 года) и инаугурационная лекция в Коллеж де Франс «Порядок дискурса» (1970). Вот что из них особенно важно историку.

Смех над классификацией. «Слова и вещи» начинаются со смеха: книга, пишет Фуко, вызвана к жизни прочтением Борхеса. У Борхеса цитируется «некая китайская энциклопедия», где животные делятся, например, на принадлежащих Императору, бальзамированных, сирен, нарисованных очень тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти и тех, что издалека кажутся мухами. Смех, говорит Фуко, показывает предел нашего мышления: мы просто не в состоянии мыслить так. Для историка в этом практический урок. Порядок, который нам кажется естественным (рубрики, категории, деление источников), историчен, и люди прошлого могли пользоваться другим.

Из этой же книги пришла самая знаменитая и самая часто искажаемая фраза Фуко. Человек в европейской культуре, пишет он, «изобретение недавнее», и конец его, быть может, недалёк. Но обратите внимание на условие: это будет так, если те «диспозиции» знания, из которых возник образ человека, исчезнут так же, как некогда появились. Это не заявление о том, что человека нет, а замечание о том, что наше представление о нём имеет возраст. (Тот же приём, что у Барта: тезис с ограничением, которое теряют при пересказе.)

Документ и памятник. Во введении к «Археологии знания» Фуко говорит о том, что ближе всего к теме нашей книги. Документ, пишет он, не является для истории удобным инструментом, с помощью которого она стала бы памятью; история есть «определённый способ, каким общество придаёт статус документам». Он описывает смену подходов. В традиционной форме история занималась «меморизацией» памятников прошлого: преобразовывала их в документы и заставляла говорить следы, которые сами часто вовсе не вербальны. В наши дни, продолжает он, история преобразует документы в памятники, в которых расшифровываются оставленные людьми следы, и по отпечаткам пытаются узнать, чем или кем они были оставлены. Заметьте слово «следы»: то самое, что у Блока, Ланглуа и Сеньобоса (глава 13) стоит в основании ремесла. Фуко не отрицает следов. Он меняет вопрос: не «что за ними произошло?», а «как организована эта масса документов и каким образом общество превратило её в источник?». Он требует также отделить историю от образа «тысячелетней коллективной памяти», использующей документы, чтобы вновь обрести свежесть воспоминаний, и отмечает, что в истории идей растёт число разрывов, а не непрерывности. Мы напоминаем об этом, потому что слова «разрыв» и «прерывность» легко прочитать как отрицание причинности. У самого Фуко это скорее методический запрет: не искать заранее непрерывную линию.

Дискурс и архив. Определение, которое мы обещали, он дал сам: дискурсом он называет совокупность высказываний, зависящих от одной и той же дискурсивной формации. Дискурс, добавляет он, «историчен от начала до конца»: это не вневременная форма, а фрагмент истории со своими границами и преобразованиями. А архив (слово, которое чаще всего неверно понимают как склад документов) он определяет так: это «закон того, что может быть сказано», система, управляющая появлением высказываний как единичных событий. Поэтому о том, что и почему было сказано, спрашивать нужно, по Фуко, не только у людей, которые это сказали, но и у системы дискурсивности, у возможностей и невозможностей высказывания, которые были в их распоряжении.

Для историка здесь два замечания. Первое: вопрос «а что говорили вообще и могли говорить в эту эпоху?» хорошо дополняет вопрос «что хотел сказать автор?», и мы увидим его в деле (глава 7): Гинзбург читает протокол как текст, в котором есть и голос мельника, и голос допросчика. Второе: Фуко с иронией относится к поискам «благородства происхождения»: неправомерно спрашивать напрямик у изучаемых текстов об их праве на оригинальность. Это знакомое нам подозрение к «истоку». Заметим и скромность автора: «археологию» он, по его же словам, никогда не представлял как науку.

Порядок дискурса. Полный текст лекции мы теперь прочитали (русский перевод С. В. Табачниковой). Её Фуко произнёс 2 декабря 1970 года при вступлении на кафедру «История систем мысли» в Коллеж де Франс. Исходная гипотеза такова: в любом обществе производство дискурса одновременно контролируется, отбирается, организуется и перераспределяется с помощью ряда процедур, цель которых нейтрализовать его властные полномочия и обуздать непредсказуемость его события. Дальше процедуры делятся на три группы.

Внешние процедуры исключения. Первая: запрет (о чём, при каких обстоятельствах и кому можно говорить). Вторая: разделение и отбрасывание, и пример у Фуко главный: противопоставление разума и безумия. Слово сумасшедшего, пишет он, в течение многих столетий либо не могло быть услышано, либо слышалось лишь как слово истины в маске, и до конца XVIII века ни одному врачу не пришло в голову узнать, что и как в нём сказано. Третья: воля к истине, и о ней, по его словам, говорят меньше всего, потому что истина заслоняет волю к истине. Тут Фуко рассказывает историю. У греческих поэтов VI века истинным был дискурс, произнесённый по ритуалу и обладавший силой, вершивший правосудие и вступавший в сговор с судьбой. Век спустя истина переместилась из акта высказывания в то, что высказывается, в его смысл и форму, его отношение к референту; между Гесиодом и Платоном установилось разделение истинного и ложного, и «софист изгнан». На рубеже XVI и XVII веков, пишет он, главным образом в Англии появляется новая воля к знанию: скорее видеть, чем читать, скорее проверять, чем комментировать. Итак, у воли к истине есть собственная история, не совпадающая с историей самих истин. Он оговаривается, что рассматривать оппозицию истинного и ложного как систему исключения «может показаться слишком смелым», и объясняет: если стоять внутри дискурса, разделение выглядит непроизвольным, но если спросить, какой воля к знанию была и остаётся в наших дискурсах, она оказывается исторической, институционально поддерживаемой и не лишённой принуждения.

Внутренние процедуры. Комментарий, автор, дисциплина. Автор понимается не как человек, написавший текст, а как принцип группировки дискурсов, центр их связности: в Средние века имя автора в науке служило показателем истинности, с XVII века в науке эта функция стирается, а в литературе усиливается. (Сравните «смерть автора» у Барта: оба говорят о роли, которую автор играет, а не о его существовании, и Фуко специально оговаривает, что отрицать существование пишущего индивида было бы абсурдно.) Для историка особенно поучителен пример о дисциплине. Мендель говорил истину, но не был, как выражается Фуко вслед за Кангилемом, «в истинном» биологии своего времени: он говорил о таких объектах и такими методами, которые были чужды тогдашней науке. Это не релятивизм: истинное высказывание остаётся истинным, но чтобы его приняли, нужен соответствующий план объектов и понятий.

Ограничение говорящих. Третья группа процедур определяет, кто вообще допускается к дискурсу: ритуалы, «дискурсивные сообщества» (вспомните рапсодов или современных учёных), доктрины и социальное присвоение дискурса, прежде всего через систему образования.

Четыре правила метода. Принцип переворачивания: в авторе, дисциплине, воле к истине искать не источник дискурса, а негативную игру его прореживания. Принцип прерывности: дискурсы надо рассматривать как прерывные практики, которые перекрещиваются, соседствуют и исключают друг друга, а не как продолжение одного «великого безмолвного дискурса», ждущего своего слова. Принцип специфичности: мир, пишет он, не сообщник нашего познания, и дискурс следует понимать как практику, которую мы навязываем вещам. Принцип внешнего: идти не к скрытому смыслу, а к внешним условиям возможности. Вместо понятий «значения, оригинальности, единства, творчества» Фуко предлагает «событие, серию, регулярность, условие возможности».

Что Фуко говорит об истории. Это самое интересное для нашей темы. Работа современных историков, замечает он, не отворачивается от событий: сузив события до размера прейскурантов, нотариальных актов, приходских книг, портовых архивов, историки обнаружили за ними массивные феномены вековой длительности. История, пишет Фуко, не рассматривает событие, не определив серию, частью которой оно является. Поэтому его анализ дискурсов, по его словам, соединяется не с теми «традиционными темами», которые философы принимают за «живую» историю, а с реальной работой историков. Комментатор лекции приводит и слова Фуко из интервью: он хотел бы убить не историю, а «миф истории» для философов, и если это удалось, то он в восторге. Эти слова стоит держать в уме рядом со всем, что мы писали о Фуко как об угрозе ремеслу.

Две самооценки Фуко тоже характерны. Генеалогическое настроение, говорит он, есть настроение «удачливого позитивизма» (то самое, которое Хабермас, как мы увидим в главе 17, называет «счастливым позитивизмом»). А тем, кто захочет назвать всё это структурализмом, он советует: «пусть те, у кого пробелы в словаре, говорят».

Что здесь важно и что легко потерять? Фуко не утверждает, что истина и ложь одно и то же. Он спрашивает, как складывалось разделение на истинное и ложное, кому оно служило и какие институты его поддерживали. Это вопрос историка, и ответ на него проверяется источниками. Пример Менделя показывает и другое: у Фуко истинное высказывание не перестаёт быть истинным, оно лишь может оказаться «вне» дисциплины. Но у такой постановки есть цена, и её хорошо видит Хабермас (глава 17): она не объясняет, откуда берётся право критика и по какому критерию отличать оправданное исключение от неоправданного.

Недоверие к большим рассказам

Формулу Лиотара знают даже те, кто никогда не открывал «Состояние постмодерна» (1979): постмодерн есть недоверие к метарассказам. Её цитируют, чтобы показать, что «постмодернисты не верят ни в какую историю». Откроем введение и посмотрим, что там сказано на самом деле.

Предметом книги Лиотар называет состояние знания в самых развитых обществах. Это состояние он решает называть «постмодерном» и сразу замечает, что слово появилось на американском континенте у социологов и критиков, то есть придумал его не он. Дальше идёт цепочка рассуждений. Наука с самого начала конфликтует с рассказами: по её собственным критериям, за большинством из них скрывается вымысел. Но наука не просто формулирует закономерности, она ищет истину, а значит, обязана обосновать собственные правила. Это обоснование и называется философией. Когда оно прямо обращается к большому рассказу, например к диалектике Духа, герменевтике смысла, освобождению разумного субъекта или трудящегося, росту богатства, науку, опирающуюся на такой рассказ, и называют «модерном». Тут нужно запомнить: метарассказ у Лиотара — не любая большая история, а рассказ, которым оправдывают знание и общественные институты.

И только после этого следует знаменитое: упрощая до крайности, «постмодерном» мы считаем недоверие в отношении метарассказов. Лиотар тут же добавляет два наблюдения. Оно, конечно, результат прогресса науки, но и сам прогресс этого недоверия требует. А нарративная функция при этом теряет своих героев, большие опасности, большие плавания и большую цель; она распыляется в облака отдельных повествовательных, описательных и предписывающих элементов.

Для историка здесь три вещи. Во-первых, Лиотар говорит о легитимации, то есть о том, откуда знание и институты берут право на существование. Он не говорит, что события прошлого выдуманы или что о них нельзя говорить правдиво. Историческая наука XIX века в самом деле часто обосновывала себя большими рассказами: о прогрессе, о нации, о классовой борьбе. Недоверие к ним означает, что их право оправдывать собой исследование оспорено, а не что оспорены сами исследования. Во-вторых, «недоверие» не равно «исчезновению». Метарассказы никуда не делись, они остались в виде привычек, интонаций и школьных учебников. Скорее, у них отняли гарантию. В-третьих, Лиотар сам не считает постмодерн унынием: это состояние, по его словам, чуждо и разочарованности, и слепой веры в границы. Взамен консенсуса, о котором пишет Хабермас, он ставит расхождение, потому что новое появляется из разногласия, а постсовременное знание делает нас чувствительнее к различиям и терпимее к несоизмеримости.

Есть ещё одно место у Лиотара, на которое стоит указать заранее, потому что к нему мы вернёмся в главе 9. В сборнике писем «Постмодерн в изложении для детей» (1982–1985) он говорит, что «Освенцим» можно принять за парадигматическое имя для того, что осталось от современного проекта незавершённым. Гегелевскую формулу «всё действительное разумно», утверждает он, опровергает именно это преступление, а большие рассказы об освобождении за последние полвека утратили валидность. Иначе говоря, человек, которого принято считать главным теоретиком релятивизма, использует Освенцим как аргумент против большого рассказа. Это не похоже на философа, для которого все высказывания равноценны.

Корень и ризома

Жиль Делёз и Феликс Гваттари писали вместе и стали известны благодаря двум томам «Капитализма и шизофрении»: «Анти-Эдип» (1972) и «Тысяча плато» (1980). Первая из них направлена против европейского панлогизма и рационализма и вводит набор терминов, которые вызывают у читателя либо восторг, либо раздражение: «желающие машины», «тело без органов», «шизоанализ». Людям, сведущим в психиатрии, может показаться, что авторы употребляют слова «параноик» и «шизофреник» не к месту. Но надо помнить, что это метафоры, а не клинические диагнозы.

Для историка важнее другое: образ, который Делёз и Гваттари противопоставили классической европейской культуре. Классическая мысль мыслит знание как дерево, у которого есть корень, ствол и ветви: жёсткая конфигурация, генетическая структура, один исток. Им противопоставлена ризома (слово введено в 1976 году в одноимённой совместной работе): подземный стебель, который не имеет центра и ветвится во все стороны. Ризому можно разорвать, и она продолжит расти с другого места. В ней нет стабильных точек, но есть линии членения, по которым она организована. Если вспомнить Фуко с его недоверием к «истоку», получится родственная мысль: история знания и культуры не обязана идти от единого корня к единому результату.

К тому же кругу идей относится «номадология». Делёз и Гваттари пишут (в статье «Номадология» Новейшего философского словаря она приведена как цитата), что мы пишем историю с точки зрения человека, ведущего оседлый образ жизни. История, по их словам, никогда не понимала кочевников, а книга никогда не понимала внешнее. Последняя фраза напоминает о «внетекстовом» у Деррида. Это замечание звучит не только как философская провокация. Историку степных обществ эта ситуация знакома из практики: многие письменные свидетельства о кочевых обществах оставили соседи-земледельцы, смотревшие на них со стороны. Любой, кто читает такие источники, вынужден сперва вычитать из них взгляд тех, кто их писал. Философия здесь называет проблему, которую историки решали и без неё, но название помогает её заметить.

Мы прочитали и само введение «Ризома» из «Тысячи плато» (У-Фактория; Астрель). Там авторы показывают, что ризома не обещает добра: «пырей — тоже ризома», пишут они, и хорошее и дурное могут быть лишь продуктом активного и временного отбора, который следует возобновлять. Группы и индивиды, замечают они, содержат «микрофашизмы», требующие только кристаллизации. Образ осы и орхидеи, о котором речь ниже, они описывают так: оса и орхидея образуют ризому, будучи неоднородными. Наше прочтение: это описывает не «сеть без центра», а взаимную зависимость разных существ. Для историка вывод тот же, что и раньше: связи нужно проверять, а не только признавать. (С Фуко связано и другое замечание: Юрген Хабермас в «Философском дискурсе о модерне» упрекал генеалогическую историографию в «презентизме, релятивизме и криптонормативизме»; мы разберём это в главе 17.)

Желающие машины и смысл как событие

Продолжим по лекциям Хаустова. «Анти-Эдип» Делёза и Гваттари (1972) полезно открыть хотя бы ради одного образа. Обычно под желанием понимают нехватку: мы хотим того, чего нам недостаёт. Авторы предлагают другое: желание не нехватка, а производство. Оно соединяет разнородные элементы в «машины». Мы прочитали «Анти-Эдип» (русское издание 2007 года), и определение там такое: одна машина-орган подключена к другой машине-источнику, и одна испускает поток, другая его срезает. Грудь это машина, производящая молоко, а рот машина, состыкованная с ней. «Желающие машины», подчёркивают авторы, не фантазматические, а настоящие: желание «производит реальное», и желающее производство есть не что иное, как общественное производство. Образ осы и орхидеи, который приводит и Хаустов, находится в другой книге, в «Тысяче плато»: орхидея формирует образ осы, а оса становится деталью аппарата воспроизводства орхидеи и переносит её пыльцу. Это, по авторам, не имитация, а «захват кода». Тело, фабрика, щелчок пальцев, по перечню Хаустова, тоже такие машины, из которых слагаются более крупные. «Анти» в названии направлено против Эдипа, то есть против фрейдовской схемы, в которой любое желание сводится к треугольнику «отец — мать — ребёнок». Психоаналитик, говорит Хаустов, нередко пытается свести всё сложное к этой схеме: чего бы мы ни хотели, мы всё равно хотим Иокасту и смерти Лая.

Зачем это историку? Не ради самого психоанализа. Важно другое. Делёз и Гваттари предлагают смотреть на общество и культуру не как на дерево с одним корнем, а как на множество соединений, у которых нет центра. Хаустов добавляет к образу ризомы практический штрих. Мышление «древовидное» привязано к месту: оно укоренено в традиции или идеологии (марксистской, национальной, либеральной), и поэтому враждебно к ходам из других «мест». Мышление «ризоматическое» корней не пускает и способно соединять мысли из разных топосов. Пример Хаустова нарочно экстравагантен: соединить производственные отношения и эротическую травму значило бы сделать ризоматический ход, правда, для этого придётся придумать новое понятие.

Для истории здесь два соображения, и оба наши. Первое: «корень» знаком историку как привычка искать начало народа, государства, традиции, то самое, что Фуко подозревал под именем «истока». Ризома предлагает другую модель: не от корня к ветвям, а сеть связей, в которой нет «главной» нити. Это не отменяет вопроса, откуда что взялось, но заставляет честно показывать, какие именно связи мы прослеживаем. Второе: образ полезен как предупреждение. Если национальная или идеологическая история всегда «укоренена», она рискует не замечать всё, что растёт сбоку. Но ризома не гарантирует и обратного: сеть без центра легко превращается в произвольный набор, где всё связано со всем. Историческая работа, как мы видели, держится на том, что связи можно проверять.

В 1968 году Делёз, пока многие его коллеги строили баррикады, написал «Логику смысла», и для историка у неё есть неожиданно близкое звено. Знак, объясняет Хаустов, распадается на смысл и значение (по Фреге): знак выражает смысл и обозначает референт, то есть конкретную вещь. Но смысл, говорит Делёз, не равен ни обозначению, ни выражению субъекта, ни понятию. Голое имя («собака») ничего не сообщает о том, что происходит. Другое дело, когда собака бежит, лает, грызёт тапок: смысл появляется на уровне высказывания, и он выражает событие. «Событие» — слово, которое историк произносит чаще любого другого. Делёз не говорит, что прошлого нет. Он говорит, что смысл не сидит в именах, которыми мы называем вещи, а возникает там, где мы сообщаем, что произошло. Что делать с этим, зависит от читателя. Одни услышат здесь подтверждение Уайта: событие, ставшее фактом, уже изложено в предложении. Другие заметят, что предложение о событии и сам смысл события остаются различимыми, и это возвращает нас к проверке.

Карта, которая предшествует территории

Жан Бодрийяр открывает «Симулякры и симуляции» притчей, которую придумал не он: Борхес описал империю, где картографы составили карту, покрывшую территорию один к одному. С упадком империи карта истрепалась, и клочья её ещё виднеются в пустынях. Раньше, говорит Бодрийяр, это была хорошая аллегория: карта и территория оставались различимы. Сегодня, утверждает он, всё наоборот. Карта предшествует территории: модели порождают реальное, а не отражают его. Результат он называет гиперреальным, реальным без оригинала. В книге, во введении к ней, стоит эпиграф, приписанный Экклезиасту: симулякр не скрывает истину, он есть истина, скрывающая, что её нет (издатели английского перевода книги прямо называют эту цитату апокрифической: истинна она лишь внутри книги Бодрийяра). Получается, что симулякр поставлен на первую страницу в виде эпиграфа: цитата, которой нет в источнике, служит образцом того, о чём пойдёт речь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

1...456
bannerbanner