Читать книгу Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм (Рустам Ильдусович Балагутдинов) онлайн бесплатно на Bookz
Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм
Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм
Оценить:

4

Полная версия:

Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм

Рустам Балагутдинов

Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм

Посвящается Жакину Маулену Советовичу, кандидату исторических наук, ассистенту профессора кафедры археологии, этнологии и Отечественной истории Карагандинского национального исследовательского университета имени академика Е. А. Букетова, с благодарностью за лекции по этнологии, исторической антропологии и методологии истории

Как цитировать эту книгу

Библиографическая запись (ГОСТ Р 7.0.100–2018)

Балагутдинов, Р. И. Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм / Р. И. Балагутдинов. — [Б. м.] : [б. и.], 2026. — Текст : электронный.

Ссылка в тексте

(Балагутдинов, 2026) или, с указанием места: (Балагутдинов, 2026, гл. 7, раздел «Сопротивление материала»). Нумерация страниц зависит от формата файла, поэтому надёжнее указывать главу и раздел.

APA, 7-е издание

Balagutdinov, R. I. (2026). Proshloe pod podozreniem: Kak istoriki perezhili postmodernizm [The past under suspicion: How historians survived postmodernism]. Self-published.

Название для международных каталогов: The Past Under Suspicion: How Historians Survived Postmodernism (рабочий перевод).

Пролог. Порог, который не заговаривали

Один рассказ, написанный автором этой книги, начинается как приключенческий. Молодой человек по имени Адриан собрался на поиски вампира. Он тайком пробирается на судно, пересекает Внутреннее море, покупает скакуна и держит путь к горам, где похоронен северный владыка, славившийся кровавыми побоищами. Причина экспедиции необычна: Адриан умирает от истощения и надеется на сказку, которую в детстве слышал от бабушки: о больной девочке, излечившейся кровью вампира. Весь свой энтузиазм он направил на то, чтобы понять, где согласно легендам такого вампира можно встретить.

Нас интересует не Адриан, а рассказчик. В один момент он не выдерживает и отвлекается. В материалах, которые собрал Адриан, были разные сведения: одни выражали «превратное представление малограмотного народа», другие заключали в себе «что-то стоящее». В нескольких легендах, сообщает рассказчик, говорится, что вампир не может переступить порог дома без приглашения. Но, добавляет он, во-первых, порог, наверное, должен быть заговорённым. А во-вторых, у этой истории есть вполне конкретные корни: монах Феофан, записывая сведения о вампирах, «просто предположил», что, как и прочая нечисть, вампиры не могут переступать заговорённый порог. Мало того, что это было лишь предположение; оно было ещё и предположением о заговорённом пороге. А в народ ушло просто как «вампиры не могут переступить порог». Рассказчик продолжает: учёные люди точно знают, что если порог заговорён как надо, то и человек через него без приглашения не переступит. И предупреждает: не спешите радоваться, возможно, порог вашего дома самый обыкновенный, особенно если в вашем поселении нет церкви, где такие заговоры делают в счёт десятины. И тут же: «Что-то мы отвлеклись».

Мы же скажем, что рассказчик отвлёкся не впустую. В этом отступлении помещается самая компактная модель того, чем занимается историк и что с ним может случиться. Сразу оговоримся: это вымысел. Адриан, Феофан, порог и мир, в котором всё это случилось, придуманы. История о том, как предположение монаха стало народной истиной, также выдумана, и мы берём её только как упражнение для ума. Но упражнение составлено из деталей, которые встречаются в настоящих источниках. Разберём его по шагам.

Шаг первый: было предположение, а не наблюдение. Феофан не видел вампира у порога. Он рассуждал по аналогии с «прочей нечистью». В хрониках и в протоколах такое смешение «видел» и «догадался» встречается нередко, и первый вопрос историка к тексту — именно этот: откуда автор это знает?

Шаг второй: запись состояла из двух частей. Монах записал не «вампир не переступит порог», а «вампир не переступит заговорённый порог». Условие и следствие. Первое делает второе истинным только в частном случае.

Шаг третий: оговорка отпала. Слово «заговорённый» ушло по дороге. Кто-то переписывал, кто-то пересказывал у костра, кто-то запомнил главное. Слушателю условие обычно менее интересно, чем следствие: оно длиннее и скучнее. Каждый, кто правил фразу, не лгал: он делал её короче, то есть удобнее.

Шаг четвёртый: предположение стало знанием. «В нескольких легендах говорится» — звучит солидно. Несколько схожих свидетельств кажутся несколькими подтверждениями. Но если все они потомки одной записи Феофана, то это не несколько независимых свидетельств, а одно, повторенное многократно. Если повезёт, сходство окажется независимым. Но чаще всего это не так.

Шаг пятый: исправление тоже текст. Рассказчик мягко насмехается над народным заблуждением и восстанавливает оригинальную оговорку. А откуда он знает? «Учёные люди точно знают», говорит он. Какие люди? Что они читали? Рассказчик не говорит. Чтобы вернуть оговорку, ему нужна запись Феофана или что-то, что на неё ссылается. То есть сама работа по исправлению ошибки опирается на текст и на цепочку, которую тоже нужно проверять. Никто не может выйти за её пределы и сам увидеть порог, на который ступил вампир.

Вот как выглядит работа историка, взятая в одном абзаце. Он сидит в кресле рассказчика. У него есть записи, и по ним он пытается восстановить, что было предположением, что наблюдением, что отпало по дороге. Для этого ему нужно, как минимум, три вещи: узнать, кто пишет и откуда он знал; найти независимые версии, то есть не потомков одной линии передачи; и уметь признать, что когда рукописи нет, фраза «учёные люди точно знают» аргументом не является.

Не только вампиры

Вымышленный монах нужен нам только для разминки. Настоящие примеры придётся читать по документам, и в этой книге их будет достаточно. Три для затравки.

В 1440 году итальянский гуманист Лоренцо Валла показал, что «Константинов дар», грамота, по которой римский император якобы подарил папам власть над огромными землями, подделка. Один из его доводов: в тексте император говорит о своих «сатрапах», а римляне так никого не называли. Фальшивка продержалась много веков, и разоблачил её не авторитет, а довод, который мог проверить любой, кто умел читать римские тексты. Мы вернёмся к этому в главе 7.

Французский историк Эмманюэль Ле Руа Ладюри, начиная книгу о средневековой деревне, предупреждает о ловушке в биографии инквизитора, по протоколам которого эта деревня известна. Биографы, замечает он, обычно приписывают отцу инквизитора ремесло булочника или мельника, но это может быть плодом воображения, подстёгнутого фамилией. «Факт» родился из слова, а не из документа, примерно так же, как порог родился из аналогии. Эта деталь ждёт нас в главе 12.

А в 1931 году американский историк Карл Беккер рассказал забавную историю о человеке, который утром вспоминает, что должен заплатить за уголь, и к вечеру, не подозревая об этом, проделывает всё то, что делает историк: достаёт записи, сверяет противоречащие свидетельства и приходит к выводу, кто кому должен. Беккер показал, что каждый из нас историк в быту, и что границу «творчества» нашему герою ставят те, кому не всё равно и кто может проверить. Это глава 1.

Во всех трёх случаях происходит то же, что с порогом Феофана: что-то, что выглядит знанием, оказывается предположением, и только цепочка проверок позволяет отделить одно от другого. Вопрос в том, что остаётся от этой работы, если проверять предлагают не только документы, но и сам язык, на котором они написаны.

Четыре слова, которые понадобятся сразу

Прежде чем идти дальше, договоримся о четырёх словах. Мы будем употреблять их без кавычек, а где авторы вкладывают в них что-то своё, об этом будет сказано.

Источник. Всё, что дошло от прошлого и по чему о нём можно судить: документ, вещь, протокол, воспоминание. Историк Марк Блок называл источник «следом», и мы к этому образу ещё вернёмся.

Событие и факт. Событие произошло, и его больше нет. Факт — это высказывание о событии, которое можно проверить, уточнить или опровергнуть. Различие простое, но от него зависит половина спора: когда говорят, что «факты конструируются», имеют в виду высказывания, а не само событие. Не всегда, правда, различие проводят так аккуратно.

Рассказ. Историк не выкладывает факты в ряд, а складывает их в рассказ: решает, с чего начать, чем закончить, что считать причиной и что следствием. Один и тот же набор фактов можно рассказать разными способами, и это тоже предмет спора: насколько форма рассказа влияет на то, что читатель считает истиной.

Референт. То, на что текст указывает по ту сторону слов: человек, событие, вещь. Если референт есть, текст можно проверить, сопоставив его с независимыми следами. Если референта нет, как у выдуманного мира, текст сам себе авторитет. Слово непривычное, но оно нам ещё понадобится, и главы 7 и 15 ему посвящены.

Две крайности

Есть два простых вывода из истории с порогом, и оба неверны.

Первый: все говорят, что вампиры не могут переступить порог, значит, это знание. Так подумал бы тот, кто не дочитал рассказ до отступления. Второй: если всё — цепочка предположений и пересказов, то и «исправление» рассказчика ничем не лучше ошибки, и сказать, что было на самом деле, нельзя вовсе. Эта книга идёт между этими крайностями. Её название, «Прошлое под подозрением», не обвинение и не оправдание. Прошлое действительно до нас доходит через цепочки передачи, и подозрение по поводу каждого звена законно. Но подозревать — это начало проверки, а не её конец.

В конце XX века мысль второй крайности приняла у философов и литературоведов форму, которую историки прозвали «постмодернистским вызовом». Они спросили: а не сидим ли мы все в кресле рассказчика, и нет ли у нас ничего, кроме записей? Как на это ответили историки, понимать легче всего, начиная с того, что им предложили.

Как устроена книга

Первая часть отвечает на вопрос «что именно оспаривают?». Мы выясним, что спор об объективности истории старше постмодернизма, разберём слова-ловушки (модерн, постмодерн, постструктурализм), посмотрим на двенадцать «примет», по которым постмодерн узнают изнутри, прочитаем сами тексты Деррида, Барта, Фуко, Лиотара, Бодрийяра и Джеймисона и научимся на примерах (от философии до мультфильма «Шрек») тому, как работает деконструкция. Вторая часть отвечает на вопрос «почему это опасно для историка?»: мы разберём, что именно написал Хейден Уайт (и что написали ему в ответ), что мешает историку написать любое прошлое, какие бывают теории истины и как с ними соотносится ремесло и где проходит предел плюрализма. Третья часть — ответ самих историков: западных, русскоязычных (спор в «Одиссее»), и то, как менялось ремесло; в конце её мы поставим рядом четыре подхода к историческому знанию (позитивистский, марксистский, неокантианский, то есть опирающийся на немецкую философию конца XIX века, развившую идеи Канта, и постмодернистский) и сравним их по одним и тем же вопросам. Четвёртая часть о том, что происходит, когда «прошлое» пишут без референта: в мифах и «альтернативных историях» (и стоит ли видеть в них симптом постмодерна), в вымышленных мирах, в играх, в той фантастике, которую читают больше, чем учебники, и в идее «конца истории», которую часто считают постмодернистской, хотя она намного старше. Последняя глава о том, что пришло после постмодерна, а в заключении мы подведём итог.

Все четыре части идут к одной цели: к четырём положениям умеренного реализма. Прошлое было; мы знаем его только по следам; следы отсекают часть версий, но не выбирают одну; выбор из оставшихся делают аргументы и ответственность того, кто пишет. Подробно они сформулированы в заключении, а в конце многих глав мы отмечаем, какое из положений эта глава подкрепляет.

Чтобы читать было удобнее, два замечания. В тексте нет скобочных ссылок, а в конце каждой главы стоит очерк «Что почитать», где сказано, какие книги лежат в основе главы. Если мы строим вывод на собственном рассуждении, а не на словах автора, это говорится прямо. И если мысленный эксперимент выдуман, мы об этом тоже скажем, как сделали это здесь, с порогом и монахом, которого не существовало.

Чем эта книга является и чем не является

Чтобы не обманывать ожиданий, скажем сразу, чего здесь можно искать, а чего не стоит.

Эта книга путеводитель по спору. В 1960–1990-е годы философы и литературоведы заговорили о тексте, истине и истории так, что многие историки почувствовали угрозу своему ремеслу. Мы рассказываем, что именно было сказано (по текстам самих авторов, а не по пересказам, где это удалось), как на это ответили историки и чем закончилась дискуссия. Она написана для читателя, который хочет разобраться, а не для того, кто ищет, к какому лагерю примкнуть.

Это научно-популярная книга с позицией. Мы не делаем вид, что у нас её нет. Мы называем её умеренным реализмом (его четыре положения названы выше и собраны в заключении). Там, где это наш вывод, а не вывод автора, о котором мы рассказываем, так и сказано: «наше наблюдение», «наш вывод». Вы вправе не соглашаться, и в книге есть возражения против нас самих.

Она показывает, как работает проверка. Каждый спорный тезис мы стараемся разбирать на конкретном случае: подделка «Константинова дара», фриульский мельник Меноккио, мнимый Мартен Герр, «Новая хронология». К концу у вас будет набор вопросов, которые можно задать любому рассказу о прошлом (их пять, они собраны в заключении), четыре шага чтения, которые вы сможете проделать без нас (глава 5), и три проверки, которые отличают законный спор интерпретаций от попытки выдать вымысел за знание (глава 9).

Она честна о границах знаний автора. Мы всякий раз пишем, что прочитали сами, а чего не смогли найти. Эти оговорки не декоративные, это часть метода.

Теперь о том, чего ждать не нужно.

Это не учебник и не полная история историографии. Школу «Анналов» как направление, историю повседневности и гендерную историю мы не рассматриваем: историки, связанные с «Анналами» (Блок, Ле Руа Ладюри, Шартье), встречаются в книге лишь как авторы отдельных идей и работ. Марксистскую историографию мы разбираем только в одной главе, как один из четырёх подходов к историческому знанию (глава 13). Исламскую, китайскую и другие традиции историописания мы не рассматриваем: это сознательное ограничение книги, названное в заключении. Российскую и казахстанскую историографию тоже: только в той мере, в какой она показывает, как идеи доходили до нас и что с ними делали (главы 11 и 14).

Это не приговор постмодернизму. Мы не собираемся ни «разоблачать», ни «защищать» его. Мы старались читать мыслителей по их текстам, различать их позиции и не приписывать всей группе единых взглядов.

Это не арбитр в спорах о конкретных событиях и не справочник по национальным историям. Мы не решаем, «как было на самом деле» в вопросах о происхождении народов или оценке политических режимов. Мы показываем, как такие вопросы задавать и что считать проверкой. Выводы о конкретных событиях делают специалисты, и их аргументы читатель может проверить сам.

Это не политическая книга. Острые темы (Холокост, национальные мифы, «альтернативная история») мы берём, потому что на них видно, чего стоит теория, а не затем, чтобы агитировать. Если какое-то место прочитывается как политическое заявление, значит, нам не удалось написать яснее.

Это не замена первоисточникам. Пересказ не заменит чтения Деррида, Уайта, Гинзбурга или Хабермаса. Поэтому в конце каждой главы есть очерк «Что почитать», а в конце книги общая библиография, где отдельно названы работы, которых мы не нашли.

Это не оружие для споров в интернете. Вопросы, которым книга учит, прежде всего нужно задавать себе. Человек, который научился проверять, чаще всего находит, что и сам не всё проверял.

И это не окончательный ответ. Часть вопросов остаётся открытой, и мы говорим об этом прямо. Самый важный из них: есть ли у теории без буквальной истины собственные средства сказать, почему отрицание очевидных преступлений ложно, или у неё остаётся одно нравственное неприятие.

После прочтения вы сможете, как мы надеемся, четыре вещи: объяснить, чем постмодернизм отличается от постструктурализма и модерна; прочесть источник так, чтобы увидеть его швы; отличить миф от подделки, псевдонауки и честного вымысла; и спокойнее жить с мыслью, что у прошлого есть и твёрдые места, и места, где остаются только «вероятно» и «по имеющимся данным».

Для кого эта книга

Эта книга написана для образованного читателя, но слово нуждается в уточнении, потому что образование бывает разным. Диплом тут ни при чём. Мы имеем в виду человека, который привык читать длинные тексты и следить за ходом мысли, всё равно, инженер ли он, врач, юрист, программист, учитель или студент любого факультета. Нужны две вещи: терпение, чтобы дочитать трудный абзац, и готовность сомневаться, в том числе в нас. Специальной подготовки по философии или историографии не требуется: определения и контекст мы даём по ходу. Если вы никогда не читали Деррида, это не помеха: мы будем читать его вместе. Самая тугая часть книги, глава 4. Если почувствуете, что вязнете, переходите к следующей главе и возвращайтесь к ней позже: дальше она понадобится реже, чем кажется.

Читать можно подряд, а можно выбирать. Если вас интересует Хейден Уайт, начните с глав 6–9. Если интересно, как устроена работа историка, откройте главу 12. Если вы играете в компьютерные игры и подозреваете, что «лор» чему-то учит, читайте главу 15. Если вас тревожит слово «постправда», то есть глава 17 и заключение.

Три договорённости о тоне. Первая: мы старались не выдавать собственные выводы за слова авторов. Где мы делаем своё сопоставление или предлагаем свой вывод, об этом сказано прямо («это наше наблюдение»). Вторая: мы старались честно говорить, чего не смогли найти и прочитать. В тексте не раз встретятся слова «нам не удалось найти текст, излагаем по пересказу», и это не кокетство, а условие доверия: книга про подозрение должна позволить подозревать и себя. Третья: переводы цитат с английского и польского наши, русские издания даны там, где они существуют. Если вы собираетесь на что-то опереться, сверяйте с оригиналом.

Почему «мы»

Внимательный читатель заметит, что автор называет себя «мы». Причин три, и они не исключают друг друга.

Первая причина — привычка. Кто писал университетские тексты (курсовые, дипломную работу, диссертацию), усваивает правило: «я» в научном тексте звучит нескромно, и вместо него пишут «мы». Это не королевское «мы» и не коллектив авторов, а принятая в нашей научной традиции вежливая форма единственного числа. Привычка оказалась сильнее желания от неё избавиться.

Вторая причина — приглашение. «Мы» в этой книге означает «автор и читатель», которые идут по тексту вместе: «мы увидим», «мы посмотрим». Когда решение должен принять сам читатель, мы пишем «вы».

Третья причина — игра, в которой автор признаётся не до конца. Тон солидного исследования, где всё «мы установили» и «нам представляется», — узнаваемый жанр, и автор не прочь иногда пользоваться им с лёгкой иронией. Если угодно, это пастиш в том смысле, о котором пойдёт речь в главе 3: подражание манере без желания высмеять оригинал. Где кончается привычка и начинается игра, автор, признаться, не уверен. Но там, где мнение принадлежит именно ему, а не авторитетам, мы пишем «наше наблюдение», «наш вывод», и это те места, где «мы» означает «я».

Теперь можно возвращаться к порогу.

Часть I. Что оспаривают

Глава 1. «Как это было на самом деле»

Девиз, который сказал меньше

У каждой профессии есть фраза, которую цитируют чаще, чем читают то, из чего она взята. У врачей это «не навреди», у историков — «как это было на самом деле». Фраза принадлежит немецкому историку Леопольду фон Ранке (по нашим сведениям, она появилась в предисловии к его первому большому труду в 1820-х годах), а после неё полвека всё, что называли «научной историей», жило под этим лозунгом. Для нашей книги эта фраза важна по одной причине: спор о постмодернизме часто подают как нападение на этот девиз, а девиз на самом деле уже сто лет назад был тем, что надо оспорить. В этой главе мы посмотрим, что происходило с уверенностью в объективности до того, как появились Деррида и Уайт, и увидим, что у историков на каждом этапе были свои «подозреватели».

Первое замечание о самой фразе. Питер Новик в книге «Эта благородная мечта» напоминает: в немецком тексте стоит wie es eigentlich gewesen, и на английский оно обычно переводится как as it really was или as it actually was. Но в XIX веке, как отметил историк Георг Иггерс (о нём в главе 6), слово eigentlich было двузначным: оно могло означать и «сущностно», именно так Ранке его и употреблял. Русское «на самом деле» остаётся верным только наполовину, потому что усиливает то, что у Ранке звучало мягче и сложнее. По Новику, Ранке сам не был эмпиристом на английский манер. Он требовал строжайшего метода (критики авторов, изгнания всех басен, извлечения «чистых фактов»), но добавлял, что у факта есть «духовное содержание», и после критики нужны «интуиция» и «угадывание», потому что за внешним «есть что-то, что происходит внутри». Он даже мечтал «в некотором смысле стереть себя», чтобы воспринимать прошлое интуитивно. Американцы, пишет Новик, чтили Ранке за то, чем он как раз не был. Их благоговение перед его критикой источников и семинаром было искренним, но их чтение его эпистемологии было «натурализованным»: формула превратилась в утверждение, что истина есть точное представление прошлого (на англо-американской почве это звучало как здравый смысл, в Германии такой взгляд со времён Канта не разделяли), а желание «стереть себя» — в то, что историк должен стать «чистым листом». Так путешествует фраза: от тонкой романтической философии к девизу профессии, который потом опровергает сам себя.

Заметим, что из этого не следует, будто Ранке «на стороне» постмодернистов. Он верил в проверяемый факт и в строгую критику источников. Но он же полагал, что одной критики недостаточно, и тем самым признавал то, что позднее будут считать открытием: историк не зеркало.

«Объективность евнуха»: Дройзен

Ещё более раннее возражение принадлежит Иоганну Густаву Дройзену, немецкому историку, который в 1850-х годах читал лекции по «Историке», то есть по энциклопедии и методологии истории. В русском издании его книги с вступительной статьёй И. М. Савельевой сказано, что этой «Энциклопедии и методологии истории» не повезло дважды: она не была издана тогда, когда была создана (при жизни Дройзена вышли лишь сжатые тезисы, «Очерк историки», в 1858 году), и поэтому не сыграла роли основополагающего труда в споре об исторической науке. А написано оно на 80 лет раньше теоретических работ Бирда, Беккера, Майнеке, Блока, Февра и Коллингвуда.

Основная его мысль, как пишет во введении Савельева, в том, что предмет истории — не «прошлое», а человеческие действия, совершённые в прошлом, «волевые акты», которые минули вместе с тем настоящим, которому принадлежали, и сохранились лишь в виде «остатков». И вывод: критика источников даёт, по Дройзену, не «подлинный исторический факт» (в духе Ранке), а исчерпывающее изучение материала «для получения относительно точного и конкретного мнения». Это почти та же мысль, которую мы потом услышим от Уайта про разницу события и факта, только сказанная на полвека раньше.

Есть у Дройзена и фраза, которую хочется привести целиком. Он полемизирует с автором по фамилии Ваксмут, утверждавшим, что историк должен быть «свободным от всяких национальных уз, всяческих соблазнов и пристрастий». «Благодарю покорно, — отвечает Дройзен, — это объективность евнуха». Сам он, признаётся дальше, хотел бы «не больше и не меньше», чем иметь «относительную истину своей точки зрения», достичь которую ему позволили отечество, политические и религиозные убеждения, серьёзные занятия. Нужно, говорит он, иметь мужество признать эту ограниченность, утешая себя тем, что ограниченное и особое богаче общего.

В этой фразе всё уже есть: и недоверие к «независимости», и рабочее решение (относительная истина своей точки зрения), и признание цены. Дройзен не релятивист в смысле «всё равноценно»: он говорит, что история не должна притворяться, будто у историка нет места и времени.

123...6
bannerbanner