
Полная версия:
Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм
Историк принадлежит настоящему: Кроче и Коллингвуд
После Дройзена тема развивается в двух направлениях. Одно ведёт в Италию, к Бенедетто Кроче. В книге «Теория и история историографии» он пишет, что «современной» принято называть историю недавнего прошлого, но в строгом смысле современна только та история, которая вершится в нашем сознании. И дальше делает шаг, ставший знаменитым: любая подлинная история есть история современная. Даже история, которую называют «несовременной», историей «прошлого», может быть названа современной при одном условии: факт, из которого творится история, должен жить в душе историка, или, говоря языком исторической науки, историк должен иметь в своём распоряжении понятные документы. Причина проста: лишь интерес к настоящему способен подвигнуть нас на исследование фактов минувшего, потому что они входят в нынешнюю жизнь и откликаются на нынешние, а не былые интересы.
Тут легко прочитать Кроче неверно. Он не утверждает, что историк придумывает прошлое. Он добавляет, что историю нельзя построить на пересказах, только на документах, либо на пересказах, ставших документами. Вопрос, значит, не в том, есть ли у историка материал, а в том, почему он за него взялся. Ответ: потому что живёт в своём времени.
Другое направление ведёт в Англию, к Робину Коллингвуду. В «Идее истории» (русское издание 1980 года) он выдвигает два тезиса. Первый: историк воспроизводит в своём уме мысли и мотивы тех, о чьих действиях рассказывает. Никакая последовательность событий не является исторической, пока её не составляют действия, мотивы которых, хотя бы в принципе, могут быть воспроизведены в сознании историка. Второй вытекает из первого: вся история есть история мысли. В той мере, в какой человеческие поступки просто события, историк, по Коллингвуду, не может ни понять их, ни даже установить, что они произошли.
Более интересно то, что Коллингвуд говорит о методе. Он называет «историей ножниц и клея» такую историю, которая строится отбором и комбинированием свидетельств разных авторитетов: что-то отбросить, чему-то поверить, склеить. Это, по его словам, на самом деле вообще не история, потому что не удовлетворяет необходимым условиям научного знания, хотя до недавнего времени существовала только такая история, и большая часть того, что люди читают и даже пишут по истории, принадлежит ей. Настоящий историк, пишет он, не может быть просто чистым зеркалом, отражающим свидетельства источников. Пока историк не потрудится над их истолкованием, источники ничего ему не скажут. А что он сделает из этого хаоса данных, зависит от того, чем он сам является, то есть от всего опыта, который он вносит в работу. Критерием достоверности свидетельства служит именно его опыт, то есть знание того, какие события вообще могли произойти.
У Коллингвуда есть и более опасная сторона. Э. Х. Карр приводит слова из неопубликованных рукописей Коллингвуда, которые процитировал его редактор, и их трудно оставить без внимания: святой Августин смотрел на историю с точки зрения раннего христианина, Тиллемон с точки зрения француза XVII века, Гиббон с точки зрения англичанина XVIII века, Моммзен с точки зрения немца XIX века. Нет смысла спрашивать, какая из этих точек зрения верна: каждая была единственно возможной для человека, принявшего её. Карр не соглашается. Подчёркивание роли историка в создании истории, доведённое до логического конца, пишет он, склонно привести к отрицанию какой-либо объективной истории вообще: история есть то, что создаётся историком. Здесь он видит опасность полного скептицизма, и мы увидим, как он на неё отвечает.
Мистер Каждый: Беккер
Самый яркий текст этого направления вышел в 1931 году из-под пера американского историка Карла Беккера. Это его президентская речь перед Американской исторической ассоциацией, произнесённая в Миннеаполисе 29 декабря 1931 года и опубликованная в American Historical Review в начале 1932-го. Издатель позднейшего перепечатанного выпуска назвал её одним из классических выражений исторического релятивизма, знаменующим конец «научной истории». Называется речь «Каждый сам себе историк», и начинается она с шутки.
Беккер говорит, что слово «история» означает у него знание истории, а не сами события. Конечно, пишет он, на протяжении всего прошлого происходила цепь событий, и в этом «конечном смысле» это и есть история. Но подавляющую часть этих событий мы не знаем вообще, многие знаем несовершенно, а даже о тех немногих, в которых нам кажется, что мы уверены, мы не можем быть абсолютно уверены, потому что не можем их оживить, наблюдать или проверить непосредственно. Событие когда-то произошло, но как действительное событие оно исчезло, и единственная объективная реальность, которую мы можем наблюдать, это оставленный им материальный след, обычно документ. Из следа мы выводим, каким было событие. Мы не говорим «Линкольна убили», говорит он, а говорим «это факт, что Линкольна убили». Событие было, но его больше нет, остался только утверждённый факт о нём. Поэтому, заключает он, существуют две истории: действительный ряд событий, который был, и идеальный ряд, который мы утверждаем и держим в памяти. Первая абсолютна и неизменна, вторая относительна и меняется вместе с нашими знаниями.
Чтобы показать, что это относится не только к профессорам, Беккер выводит на сцену «мистера Каждого». Утром мистер Каждый вспоминает, что должен заплатить за уголь: двадцать тонн, тысяча семнадцать долларов двадцать центов, счёт от Смита. Память подводит, и он достаёт записную книжку из жилетного кармана, который Беккер в шутку называет «Личным архивом»: запись есть. В уме мгновенно возникает картина: вагоны Смита, уголь в подвале. К четырём часам мистер Каждый является к Смиту. Смит смотрит в свою книгу, «проводит небольшое оригинальное исследование в своём личном архиве» и сообщает, что тот ему ничего не должен: заказ он передал Брауну, и уголь доставил Браун. Мистер Каждый идёт к Брауну, и Браун в своей книге «счастливо подтверждает изыскания Смита». Вечером, вернувшись из клуба, мистер Каждый находит счёт Брауна в другой коллекции документов, всё правильно, на те же двадцать тонн и ту же сумму. Исследование закончено. Мистер Каждый был бы изумлён, узнав, что он историк, замечает Беккер, но он проделал все основные операции исторического исследования: вспомнил, обратился к документам, сопоставил противоречащие свидетельства и сложил картину.
Эта шутка серьёзнее, чем кажется, и Беккер сам говорит, в чём её серьёзность. Мистер Каждый хороший историк в практических делах, потому что его исследование направляют определённые и интимно его касающиеся цели. Он не пытается собрать «все факты» и дать им «говорить самим за себя»: он отбирает нужные. А поскольку он не хочет платить дважды, он, как пишет Беккер, достаточно осведомлён (даже не читая методологии) в том, что нужные факты должны быть установлены свидетельствами независимых и не обманывающих себя очевидцев. Он не беспристрастен, и именно поэтому хорош: он решает задачу умом, а не безразличием. И вот условие, которое легко пропустить: границы творчества мистера Каждого, говорит Беккер, устанавливают его ближние. Если бы он жил один в мире без условий, то мог бы утверждать любой ряд событий, какой захотелось, и создать мир по велению сердца. К сожалению, ему приходится жить в мире Браунов и Смитов, и опыт научил его вспоминать некоторые события с большой точностью. Здесь уже виден принцип, который мы в главе 7 назовём сопротивлением материала: Беккер, которого называют релятивистом, объясняет его через двух торговцев углём.
Такая же логика объясняет, почему в других вопросах легенды живут долго. Образ подписания Декларации независимости, пишет Беккер, ясный и достаточный, мистер Каждый может хранить до конца своих дней без наказания: ни Браун, ни Смит не заинтересованы его поправлять, и никакой суд не вызовет его за то, что он не помнит, что Декларация была подписана 2 августа, а не 4 июля. Как действительное событие подписание было тем, чем оно было. Как вспоминаемое событие оно будет для мистера Каждого тем, чем он его сделает. Читатель пролога узнает здесь порог Феофана: там, где никому нет дела до проверки, предположение превращается в знание.
Полезные мифы
Во второй половине речи Беккер переходит к тому, что тревожило его коллег. Историки девятнадцатого века, пишет он, увидев, что дорога истории усеяна обломками взорвавшихся философий, решили, что с них довольно: они «отвернулись» от интерпретации к строгому исследованию факта. Они трудолюбиво собирали и издавали источники и ловили неуловимую ошибку, откладывая вопрос о значении Средних веков до тех пор, пока не станет достоверно известно, где был Карл Толстый первого июля 887 года, в Ингельхайме или в Люстнау. Беккер не спорит с этим вниманием к мелочам: одна из первых обязанностей человека, говорит он, не быть одураченным. Но предполагать, что факты, будучи установлены во всей полноте, «заговорят сами за себя», по его словам, иллюзия.
Дальше он создаёт образ, который стоит запомнить. «Научный историк», пишет он, это тот, кто выкладывает факты, не вкладывая в них никакого постороннего смысла: такой, как описал его Ницше, «зеркало», ждущее, пока что-нибудь придёт. «Не я говорю, но история говорит через меня», сказал Фюстель де Куланж аплодирующим студентам. Спустя пятьдесят лет, замечает Беккер, видно, что говорила не история через Фюстеля, а Фюстель через историю. Историк, который надеялся найти ответ, отказавшись задавать вопросы, придумал «самую романтическую разновидность реализма, какая только существовала», самую странную попытку получить что-то даром. И дальше самое известное место: оставленные сами по себе, факты не говорят; оставленные сами по себе, они, строго говоря, не существуют, поскольку фактом ничто не является, пока кто-нибудь его не утвердит. Исторические факты, пишет он, не кирпичи, форма которых остаётся прежней, куда их ни положи. Форма и содержание исторических фактов, существующих лишь в литературном дискурсе, меняются вместе со словами, которыми их передают.
Из этого не следует, что история произвольна. Беккер сам отвечает на этот упрёк, и его ответ редко цитируют. Историки, говорит он, не навязывают свою версию человеческой истории мистеру Каждому: в конечном счёте это мистер Каждый навязывает свою версию им. Но их настоящая функция, как он пишет, не в том, чтобы повторять прошлое, а в том, чтобы использовать его: исправлять и рационализировать для общего пользования «мифологическую адаптацию того, что в действительности произошло», которую создаёт мистер Каждый. Историки обязаны быть честными и разумными в той мере, в какой это позволяет человеческая слабость. Историки, как и барды, рассказчики, жрецы былых времён, хранят «полезные мифы», и слово «миф» не должно нас смущать. В истории самой истории, говорит он, «миф» — это когда-то правомерная, но ныне отброшенная версия человеческого рассказа, и наши нынешние версии в свой срок займут то же место. В главе 12 мы услышим здесь перекличку с Ассманом.
И ещё одна фраза, на которую мы сошлёмся в главе 12. Каждое поколение, и наше собственное тоже, пишет Беккер, неизбежно будет понимать прошлое и предвидеть будущее в свете своего ограниченного опыта и по необходимости будет разыгрывать с мёртвыми любые шутки, какие сочтёт нужными для собственного душевного покоя. Подходящая для каждого века «уловка» это не злонамеренный обман, а бессознательное и необходимое усилие общества понять, что оно делает, в свете того, что оно сделало и на что надеется. И заканчивает он честно: он не представляет этот взгляд как устойчивый, который должен победить; его посылки, навязанные климатом мнений, в котором мы живём, сами рано или поздно будут вытеснены.
Беккер был не один. Уильям Слоан, профессор Колумбийского университета, открыл первый номер American Historical Review статьёй, в которой говорилось, что история «не останется написанной»: каждая эпоха требует истории, написанной с её точки зрения. Чарльз Бирд в 1934 году, как напоминает Гертруда Химмельфарб (о ней в главе 10), повторил, что любой пишущий историк есть продукт своего времени, добавив, что идея знакома «век или более». Всё это значит, что к 1930-м годам американская историческая профессия слышала главные «релятивистские» аргументы уже сорок лет.
Следы: Блок
У французских историков звучала другая нота. Марк Блок в «Апологии истории» говорит об историке не как о фигуре в потоке эпох, а как о мастере, ищущем свидетельства. И здесь у него есть мысль, ради которой стоит открыть книгу. Историк, пишет Блок, чувствует себя по отношению к честному очевидцу события в несколько унизительном положении: он как бы находится в хвосте колонны, где приказы передаются от головы по рядам. Он рассказывает случай, наблюдённый им во время ночного перехода: по рядам передали «Внимание, воронка от снаряда налево!», а последний в колонне услышал «Шагом марш налево!», сделал шаг в сторону и провалился. Место, прибавляет Блок, не слишком удачное для получения правильной информации.
Но дальше он различает два рода познания. Когда мы знаем о чём-то только со слов других людей, это одно. Когда же перед нами вещественный след, это другое: например, в стенах сирийских крепостей, построенных за несколько тысячелетий до рождества Христова, археологи нашли нетронутые сосуды, наполненные скелетами детей. Трудно предположить, что кости оказались там случайно, очевидно, перед нами следы человеческих жертвоприношений. Мы не наблюдаем жертвоприношение непосредственно, как геолог не наблюдает самого аммонита, видя окаменелость. Но «весьма простое рассуждение, исключающее возможность иного толкования», позволяет перейти от бесспорного объекта к факту, которому он служит доказательством. Специфическая черта исторического наблюдения, заключает Блок, в том, что познание фактов человеческой жизни в прошлом должно быть, по удачному выражению Франсуа Симиана, «изучением по следам». А источник, спрашивает он, что это, если не след: доступный нашим чувствам знак, оставленный феноменом, который сам по себе для нас недоступен?
В главе 7 мы увидим у Гинзбурга и у Рикёра ту же «референцию по следам». Слово «след» знакомо нам и по Деррида, но у Блока оно значит иное: остаток события, по которому его можно восстановить. И там и там признаётся, что к самому событию доступа нет. Блок делает из этого вывод, обратный тому, который сделает впоследствии скептик: не «значит, ничего знать нельзя», а «значит, надо работать со следами всерьёз».
Карр: настоящее и факты
В 1961 году Э. Х. Карр, английский историк, вернулся к этим темам в лекциях «Что такое история?» (русское издание 1997 года). Он начинает с того, что историк принадлежит не прошлому, а настоящему. Сам язык, которым он пользуется, не позволяет ему быть нейтральным: слова «демократия», «империя», «война», «революция» имеют коннотацию сегодняшнего дня, от которой не избавиться. Историки любили использовать такие слова, как «полис» или «плебс», в оригинале, чтобы показать, что избежали этой ловушки, но они жили в настоящем и не могли обманываться попаданием в прошлое с помощью незнакомых или устаревших слов. Каждое поколение французских историков называло парижскую толпу, сыгравшую такую роль во Французской революции, по-разному (sans-culottes, peuple, canaille, bras-nus), и для знающих правила игры это знак принадлежности к той или иной политической интерпретации. Историк всегда стоит перед выбором, пишет Карр: язык не позволяет ему быть нейтральным. Читатель, который дойдёт до главы 4, оценит это замечание: в 1961 году, за шесть лет до «О грамматологии», один английский историк уже понимал, что язык историка не прозрачен.
Карр показывает на примерах, как наше знание зависит от отбора. Он рассказывает, как представление о политике Штреземана зависело от документов, отобранных и изданных Бернхардом: на Западе эта политика выглядела серией блестящих успехов, а документы о Востоке и об отношениях с Советским Союзом, где существенных результатов не было, ничего не прибавляли к репутации Штреземана, и при отборе с ними можно было не церемониться. Отсюда знаменитый совет: прежде чем читать историю, изучи историка. Его, как вспоминал историк Лоуренс Стоун (о нём в главе 10), помнили и те, кого потом называли «позитивистскими троглодитами».
Но вот что важно. Карр не соглашается с тем, что отсюда следует скептицизм, и сам говорит, как он видит обязанности историка по отношению к фактам. Обязанность уважать факты, пишет он, не исчерпывается обязанностью обеспечить их точность. Историк должен стремиться внести в общую картину все известные или могущие быть известными факты, так или иначе связанные с темой и с интерпретацией, которую он предлагает. Но это не значит, что он должен устранить интерпретацию, которая является «жизнеобеспечивающей кровью истории». Он замечает и обратную опасность: вполне оправданное внимание к фактам порой доходит до крайности. Он видит такие крайности в продуктах школ советской и антисоветской историографии, где «ностальгия по иллюзорной пристани чисто фактуальной истории девятнадцатого века» заставляет некоторых упрямо цепляться за факты, лишённые интерпретации.
Что осталось после
Питер Новик в «Этой благородной мечте» подводит итог американской половине этой истории. В 1930-х годах бюллетень Совета по исследованиям в области общественных наук заявил, что с победой релятивизма американская историография «достигла зрелости». В начале 1960-х историки поздравили себя с тем, что успешно преодолели релятивизм и установили зрелое и постоянное равновесие в «практической» объективности. К 1980-м, как мы увидим в главе 10, Новик констатировал, что цеха историков как сообщества с общими стандартами больше нет.
Что из всего этого следует для нашего спора? Три вещи, и все они наши, а не авторов. Во-первых, «релятивизм» в истории старше постмодернизма на сто с лишним лет, и в каждом поколении у него были свои названия: историцизм, «каждый сам себе историк», «историк как продукт своего времени». Во-вторых, почти все, кого записывают в «релятивисты», при этом настаивали на проверке: Беккер на независимых свидетелях, Кроче на документах, Коллингвуд на критическом отборе, Блок на следах, Карр на фактах, без которых интерпретации нечего значить. В-третьих, и это, пожалуй, главное: старый релятивизм говорил, откуда смотрит историк: из какой эпохи, нации, класса, поколения. Новый вопрос задаёт другое: через что он смотрит, а именно через язык и текст, который сам по себе не прозрачен. Мы увидим дальше, что это действительно другой вопрос. Габриэль Спигел, как мы увидим в главе 11, заметила, что главный сдвиг постструктурализма был от метафоры «отражения» к метафоре «опосредования». Но чтобы понять его, нужно сначала выучить слова. Об этом следующая глава.
Положение 2 (доступ по следам, см. заключение). Эта глава его готовит: о следах и об упорстве фактов говорили Блок и Беккер задолго до постмодерна.
Что почитать к этой главе
Лучше всего начать с речи Карла Беккера «Everyman His Own Historian» (American Historical Review, т. 37, № 2, 1932, с. 221–236): она короткая и остроумная. Марк Блок, «Апология истории, или Ремесло историка», глава «Историческое наблюдение» (о «следах»). Бенедетто Кроче, «Теория и история историографии» (раздел «История и хроника»). Р. Дж. Коллингвуд, «Идея истории. Автобиография» (Наука, 1980). И. Г. Дройзен, «Историка» (русское издание со вступительной статьёй И. М. Савельевой). Э. Х. Карр, «Что такое история?» (русское издание 1997 года), глава 1. Peter Novick, «That Noble Dream» (1988), главы 1–2 об «объективности» и о Ранке, а последняя глава о её кризисе.
Глава 2. Слова-ловушки
Представим один обычный день человека, далёкого от философии. Утром он читает, что новый небоскрёб в центре города — образец постмодернистской архитектуры. В обед коллега говорит ему, что свежий роман — «чистый постмодерн», потому что сюжета в нём нет, зато цитат хватает. Вечером ведущий политической передачи замечает, что мы живём в эпоху постмодерна, а в комментариях под роликом о французской философии кто-то пишет, что Фуко и Деррида «всё испортили своим постмодернизмом». Человек один, слово одно, а речь шла о четырёх разных вещах: о стиле в архитектуре, о литературном приёме, о состоянии общества и о группе философов. Это мысленный эксперимент, но почти каждый из нас может припомнить что-то похожее из собственной жизни.
Если спорить о том, что постмодернизм сделал с исторической наукой, не договорившись, о чём именно спор, получится диалог, в котором каждый честно отвечает на вопрос, которого собеседник не задавал. Поэтому прежде чем перейти к историкам, нужно разобрать три слова: модерн, постмодерн и постструктурализм. Для каждого из них придётся ответить на два вопроса. Что оно значит у разных авторов? И что из этого мы будем иметь в виду на протяжении всей книги?
Сначала о том, что отрицают
Приставка «пост» ничего не значит без слова, к которому она приставлена. Постмодернизм принято описывать как отказ от модерна или его преодоление, поэтому сначала нужно выяснить, что вообще подразумевается под модерном. Выясняется неожиданное: у него по меньшей мере три значения, и каждый автор, говорящий о «преодолении модерна», выбирает своё.
Первое значение — Просвещение. Мареевы замечают, что Просвещение было moderne в самом буквальном смысле: оно воевало со старым порядком от имени нового, а главным оружием был Разум. Менялись ценности целиком. На место Бога, Веры, Традиции, Вечности и Мировой Гармонии приходили Разум, Истина, Прогресс, Свобода и Человек, и именно на них выросла классическая наука вместе с соответствующей ей философией. Социологи добавят сюда наблюдение Макса Вебера: модерн разводит по разным комнатам то, что раньше жило вместе. Практики и ценности, прежде тесно связанные в общественном опыте, оказываются в чётко разделённых сферах.
Второе значение — культурный модернизм конца XIX — начала XX века. Это то самое искусство, которое показывают в школьных учебниках цветными пятнами. В разных странах у него были свои названия: «ар-нуво», «сецессион», «югендштиль», «стиль либерти» и ещё несколько. Суть движения, по Мареевым, в отказе от классического искусства и демонстративном вызове всем традиционным идеалам, Истине, Добру и Красоте в первую очередь. Андерсон добавляет социальное измерение: эта культура элитарна, а искусство в ней оппозиционно по самой природе, потому что отвергает логику рынка. В межвоенные годы к модернизму причисляют и революционные авангардные движения: конструктивизм, экспрессионизм, «новую вещественность», сюрреализм. Любопытно, что в одну категорию их свели задним числом: слово «модернизм» применили к очень разным экспериментальным формам post factum.
Третье значение — путаница самих терминов. Бранская и Панфилова предлагают не смешивать модерн, который прожил около тридцати лет на рубеже XIX–XX веков, и модернизм как синоним авангарда. Модернизм, по их версии, шёл через весь XX век и лишь в 1960–70-е годы уступил место постмодернизму. Сопоставим это с предыдущим, и получится забавная вещь. То, что у Мареевых называется «культурным модернизмом», у Бранской и Панфиловой называется модерном. То, что они называют модернизмом, у Андерсона называется модерном. Ушакова, перебрав определения модернизма, делает осторожный вывод: это скорее обобщающее, «зонтичное» понятие, чем строгий научный термин.
Для историка всё это не словесная игра. Посмотрим, как легко возникает самая распространённая путаница. Мы принимаем, что постструктуралисты — это постмодернисты. Видим, что они выступают против идеалов Просвещения. Знаем, что постмодернисты, как все говорят, отвергают модернизм. Выходит, что идеалы Просвещения — это модернизм. Каждое звено выглядит правдоподобно, а итог странный: философскую традицию XVII–XVIII веков записали в «модернисты» вместе с авангардными художниками, которые Просвещение, мягко говоря, не защищали.
На самом деле постструктуралисты целились в другое. Ильин описывает их мишень как «западную логоцентрическую традицию», то есть привычку во всём искать порядок, смысл и первопричину. Это можно назвать и «универсальной эпистемой» западноевропейского мышления (слово из лексикона Фуко; о нём в главе 4), которую Деррида характеризовал как «логоцентрическую метафизику». Она служит рациональным оправданием собственных правил мышления и собственной преемственности.
Кстати, о предках. Мареевы замечают, что если считать модернизмом идеалы Просвещения, то родословную постмодернизма можно вести от маркиза де Сада, ведь он эти идеалы отвергал. Современные постмодернисты, пишут они, могли бы признать его своим «духовным» отцом. Шутка ближе к истине, чем кажется. Структуралистская и постструктуралистская мысль действительно переосмыслила феномен де Сада и дала ему теоретическое оправдание, Фуко проявлял к маркизу неподдельный интерес, а интерес к литературе «отрицательных эффектов» вообще характерен для постструктуралистского и постмодернистского литературоведения.

