
Полная версия:
Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм
Ощущение, что старый мир закончился, возникло задолго до слова «постмодерн». Бердяев, рассуждая в 1920-е годы о конце «новой истории», назвал то, что придёт ей на смену, «новым средневековьем». Он тут же оговаривается: возврата к прежнему не будет, как Возрождение не было возвратом к античности. В примечании он замечает, что о мировом кризисе и смене эпох говорят люди очень разных взглядов: Шпенглер, Шпанн, Лессинг, Ферреро, Виппер, а из писателей Андрей Белый. Эти рассуждения можно прочитать как ранний набросок того, что позже назовут постмодерном. Но Бердяев писал на языке религиозной философии, и принимать его за прямого предшественника не стоит.
Слово без единственного автора
Откуда взялось слово «постмодернизм», историки идей спорят до сих пор, и для нашей темы это, как ни странно, не главное. Перри Андерсон проследил его биографию в целой книге и перечислил цепочку имён: Федерико де Онис, Арнольд Тойнби, Чарльз Олсон, Чарльз Райт Миллс, Ирвинг Хоу, Гарри Левин, Лесли Фидлер, Ихаб Хассан, Чарльз Дженкс, Жан-Франсуа Лиотар, Юрген Хабермас, Фредрик Джеймисон, Алекс Каллиникос, Дэвид Харви, Терри Иглтон. Первым, по Андерсону, слово употребил испанский литературовед Онис в антологии испаноязычной поэзии 1934 года, где оно отделяло новое поколение поэтов от «модернизма» Рубена Дарио и его современников. Тойнби позже применил выражение «постмодернистская эпоха» к новому этапу истории Запада. Заметим, что оба употребления не имеют ничего общего с французской философией, из-за которой слово сегодня стало бранным или, наоборот, почётным.
Для нашей книги важнее другое: что вкладывают в эти слова сейчас. На рубеже 1970–80-х годов, пишет Ильин в книге 1998 года, постмодернизм стал восприниматься как наиболее адекватное духу времени выражение и интеллектуального, и эмоционального восприятия эпохи. Сам Ильин при этом относится к нему критично: он называет его «химерой», концепцией, которая из феномена искусства превратилась в философию культурного сознания и стала претендовать на объяснение духа времени во всех сферах: в искусстве, социологии, науке, экономике и политике. Мы не будем считать постмодерн выдумкой критиков или фикцией теоретиков: XX век действительно изменил мир. К. Харт называет среди причин Эйнштейна и Фрейда, а российское учебное пособие «Философия XX века» добавляет глубокое осмысление Ницше, Маркса и опять-таки Фрейда. Список можно продолжать, но суть ясна. Постмодерн возник не потому, что несколько философов однажды решили всё запутать, а потому, что изменились общество, наука и способы передачи информации.
Участок и садовник
Почти каждый автор, который всерьёз занимался этой темой, сначала разводит два слова: постмодерн и постмодернизм. Разводят они их по-разному, но в одном сходятся. Постмодерн — это то, что происходит с миром. Постмодернизм — это то, что о нём говорят.
В. Вельш понимает под постмодерном состояние радикальной плюральности, вызванное развитием воздушного сообщения и телекоммуникаций, а под постмодернизмом — концепцию, которая это состояние осмысляет. Джонатон Даллимор в лекции об истории и постмодернизме определяет постмодерн как эпоху, связанную с постиндустриальным и постколониальным обществом, а постмодернизм как набор идей, подчёркивающих нестабильность и локальность любого знания. А. Павлов в популярной лекции предлагает различать четыре смысла: течение в философии, течение в социальной теории, историческое состояние западного и вообще мирового общества («постсовременность») и течение в искусстве и культуре. Д. Лайон и Г. Уорд, когда речь идёт о социологическом аспекте, говорят о постмодерне, а философское или интеллектуальное течение называют постмодернизмом. К. Харт различает постмодерн как состояние общества и постмодернизм как совокупность стилей. Ф. Джеймисон называет постмодерн культурной логикой позднего капитализма.
Если нужна картинка, возьмём дачный участок. Постмодерн — это состояние участка: что на нём растёт, как проложены дорожки, что уже сгнило и что пока не расцвело. Постмодернизм — заключение садовода об этом участке. Садоводов, как водится, несколько, и один считает, что участок зарос, а другой — что наконец-то стал интересным. Спорить с первым, не заметив, что имеется в виду второй, — любимый жанр интеллектуальных дискуссий. Мы постараемся про это не забывать.
Из общей картины выбивается Харви: он понимает под постмодернизмом протест против позитивизма, технократии и рационализма «универсального модернизма». Под этим «модернизмом», вероятно, можно понимать то самое Просвещение. Для многих авторов, впрочем, постмодерн — просто эпоха, сменившая модерн, и отсчёт её ведут с конца Второй мировой войны.
Отдельно стоит упомянуть тех, кто не согласен, что у постмодернизма есть самостоятельное содержание. Для Каллиникоса это не более чем выродившийся модернизм, приспособившийся к послевоенному капитализму. По его мнению, почти все признаки, которые приписывают постмодернизму (бриколаж традиций, заигрывание с популярным, рефлексивность, гибридность, пастиш (о нём в главе 3), образность, децентрация субъекта), можно найти и в модернизме. Если Каллиникос прав, то историк, ищущий «новизну» постмодернистского вызова, рискует найти старую проблему под новым названием. К этому соображению мы вернёмся, когда дойдём до самого «вызова».
А. Дугин в «Постфилософии» предлагает рассматривать постмодерн как парадигму, то есть как отрицание модерном самого себя без возврата к традиции. Для него это комплекс идей в онтологии, гносеологии и антропологии, выросший на почве предшествующей парадигмы. Эту схему мы используем как один из способов упорядочить материал, не обсуждая остальных взглядов автора. К «мыслителям парадигмы постмодерна» Дугин причисляет Файерабенда и Рорти. Этот выбор любопытен сам по себе: Пол Файерабенд писал о методе науки, Ричард Рорти был неопрагматистом, и о том, согласились бы они на такую классификацию, можно спорить. Ярлык «постмодернист» нередко больше говорит о том, кто его выдаёт, чем о том, на кого его вешают. Это наблюдение понадобится нам, когда мы будем разбирать, как историки навешивали его друг на друга.
Одно важное замечание о парадигмах. Если постмодерн — парадигма, то она не могла «магически» распространиться по всему миру. Есть страны и среды, где господствует предыдущая, а где-то несколько парадигм образуют причудливый симбиоз. Авторы популярного канала The Living Philosophy замечают, что постмодернисты отвергли идею всеобщего и обязательного прогресса и потеряли веру в метанарративы (что это такое, объясняется в главе 3), но в некоторых вопросах, например в вопросе свободы человека, продолжили начинание модерна. Это напоминание о том, что «отказ от модерна» никогда не бывает полным.
Наконец, договоримся о перечнях. Ильин называет такие основные понятия, которыми оперируют сторонники постмодернизма в литературной критике (1996, с. 204): «мир как текст», интертекстуальность, «мир как хаос», постмодернистская чувствительность, кризис авторитетов, эпистемологическая неуверенность, двойное кодирование, пастиш, дискретность, противоречивость, фрагментарность, метанарратив. Харви предлагает свой список: игра и антиформа, случайность, анархия, отсутствие и риторика, ирония, неопределённость, имманентность. Это не определения, а наборы примет. Что стоит за большинством из них, мы разберём в следующей главе на примерах, а людей, которые эти идеи придумали, прочитаем в главе 4.
Философия с чужим именем
Третье слово ловушек — постструктурализм, и здесь ловушка устроена тоньше всего. Постструктурализмом называют идеи французских мыслителей 1960–70-х годов, которые выросли из структурализма и ушли от него. Но на русском (а во многом и на английском) языке этих людей давно привыкли называть постмодернистами. Со второй половины 1980-х годов постмодернизм стали осмыслять как явление, тождественное постструктурализму. Мареевы, когда пишут в своём курсе о постмодернизме и постмодернистах, на самом деле говорят о постструктурализме и тех, кого к нему относят. А. Павлов замечает, что постмодернистами французских постструктуралистов сделали их американские коллеги.
Случайной эта подмена не была. Постмодернизм действительно испытал сильное влияние постструктурализма, и об этом пишут и К. Харт, и Ильин. Поэтому последний и говорит о едином постструктуралистско-постмодернистском комплексе идей. Для историка это означает, что обсуждать «постмодернистский вызов», не разобравшись в постструктурализме, невозможно. Если читать только заголовки, получится, будто историков атаковал целый философский фронт. На деле это были разные люди, часть которых вообще не причисляла себя к постмодернистам.
Если быть совсем точным, то и «постструктурализм» не вполне имя того, кого называют. Деррида, Фуко, Делез и другие писали по-разному, спорили друг с другом и мало походили друг на друга. Но разбираться с этим мы будем в главе 4, а пока достаточно одного вывода: ярлык, под которым идеи попали в историческую науку, придуман не авторами этих идей.
Правила на дальнейшее
Чтобы не повторять эти оговорки на каждой странице, зафиксируем, как мы будем употреблять слова в этой книге.
Модерн обозначает Просвещение и порождённый им проект рационального, прогрессивного устройства мира с его верой в Разум, Истину и Прогресс. Когда речь пойдёт о художественном течении конца XIX — начала XX века, мы скажем «культурный модернизм» и добавим, о каких именно направлениях говорим. Слово «модернизм» без уточнения будем избегать.
Постмодерн означает состояние общества и культуры конца XX — начала XXI века: плюральность, медиа, недоверие к большим объяснительным схемам.
Постмодернизм означает совокупность идей, которые это состояние осмысляют или выражают. Он не единая доктрина, и в тех случаях, когда это важно, мы будем говорить о конкретных авторах и конкретных идеях.
Постструктурализм обозначает философские идеи конкретных французских мыслителей, о которых пойдёт речь в главе 4.
Логоцентризм — то, против чего эти мыслители выступали: привычка искать во всём порядок, смысл и первопричину.
«Постмодернистский вызов» — это то, как сами историки назвали встречу с этими идеями. Это слово уже само по себе позиция, и мы будем следить, чьё оно.
Один совет читателю. Когда в разговоре о прошлом вы услышите, что «постмодернисты считают…», остановитесь на секунду и спросите, кто именно. У каждой идеи, о которой мы дальше будем говорить, есть автор, и у каждого автора есть собственная обида на то, как его поняли.
Что почитать к этой главе
Лучшая карта слова «постмодерн» и его родословной — книга Перри Андерсона «Истоки постмодерна» (русский перевод 2011 года): от первого употребления у Ониса до споров вокруг Джеймисона. Она написана с левых позиций, и Андерсон не скрывает, что многими героями недоволен, но как путеводитель по истории термина лучше пока ничего нет.
По-русски самое подробное изложение «постструктуралистско-постмодернистского» комплекса дают книги И. П. Ильина: «Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм» (1996), «Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа» (1998) и «Постмодернизм: словарь терминов» (2001). Подзаголовок книги 1998 года и её предисловие «Химера постмодерна» подсказывают позицию автора, и это стоит помнить при чтении.
Короткое введение для тех, кто не хочет начинать с толстых томов, — «Постмодернизм» Кевина Харта (русский перевод 2006 года). Различение постмодерна как состояния и постмодернизма как набора идей мы взяли оттуда, но не только оттуда.
Связь между модерном и постмодерном, а заодно примеры того, как слово «постмодернизм» в русских учебниках нередко означает постструктурализм, можно найти в «Истории философии» С. Н. Мареева и Е. В. Мареевой. Путаницу самих терминов «модерн» и «модернизм» разбирают две статьи: Е. В. Бранской и М. И. Панфиловой («Модерн, модернизм, постмодернизм») и О. М. Ушаковой («Модернизм: о границах понятия»). Обе доступны в интернете.
А. Г. Дугин в «Постфилософии» предлагает рассматривать постмодерн как третью парадигму в истории мысли. Читать его стоит как одну из теорий, учитывая, что автор известен и другими своими взглядами. Н. А. Бердяев в очерке «Новое средневековье» — документ эпохи, а не ранняя теория постмодерна. Наконец, лекции Дж. Даллимора об истории и постмодернизме и А. Павлова на «ПостНауке» годятся как популярное введение, но не как опора для серьёзных выводов.
Глава 3. Двенадцать примет: как выглядит постмодерн изнутри
Список, из которого трудно что-нибудь понять
В предыдущей главе мы привели два перечня: двенадцать понятий Ильина (1996, с. 204) и список Дэвида Харви. Мы тогда честно сказали, что это не определения, а наборы примет. Но читатель вправе возразить: а что за ними стоит? Если бы вы показали такой перечень человеку, который никогда не слышал слова «постмодерн», он вряд ли что-нибудь понял бы, и был бы прав.
Эта глава написана, чтобы перечень превратился в картину. У неё одна задача: показать на примерах, как выглядит постмодерн изнутри, то есть что именно чувствует и делает человек (писатель, архитектор, философ, историк), которого называют постмодернистом. Сразу две оговорки. Первая касается самого списка. Мы сверили его с книгами Ильина: в расширенном виде он повторён в «Постмодернизме: словаре терминов» (2001, статья «Постмодернизм», с. 206), где добавлены ещё «сознание как текст», «авторская маска», «провал коммуникации» и «принцип нонселекции». И там и там Ильин называет эти понятия языком теоретиков (он перечисляет Лиотара, Хассана, Джеймисона, Фоккему, Д’ана, Лоджа и других), которые пытались выявить в организации художественного текста определённый комплекс эмоционально окрашенных представлений. Это не нейтральная опись фактов, а язык определённого направления критики. Вторая оговорка касается объяснений. Где Ильин объясняет понятие сам, мы пересказываем его (с указанием книги), в остальных случаях опираемся на других авторов: Ихаба Хассана, Лиотара, Дженкса, Эко, Хаустова. Где мы предлагаем собственные примеры или собственное сопоставление, это сказано прямо.
Двенадцать пунктов лучше не перебирать по порядку, а собрать в пять групп. Это наша схема, а не Ильина: он сам ставит понятия парами (мир как хаос и чувствительность, мир как текст и интертекстуальность, кризис авторитетов и неуверенность, двойное кодирование и пастиш). В первую группу войдут «мир как текст» и «интертекстуальность»: всё, что связано с тем, что мир читается. Во вторую «хаос», «дискретность», «фрагментарность» и «противоречивость»: осколки вместо целого. В третью «метанарратив», «кризис авторитетов» и «эпистемологическая неуверенность»: недоверие к тем, кто говорит от имени всех. В четвёртую «двойное кодирование» и «пастиш»: игра с чужим словом. И, наконец, «постмодернистская чувствительность»: общее настроение, в которое всё это складывается. Но сначала поймём, откуда оно взялось.
Откуда всё это взялось: спор с «тотальным романом»
Слово «постмодерн» появилось не в философии, а в литературной критике. Об этом напоминает Хаустов: Ихаб Хассан, американский литературовед, использовал его раньше, чем на него обратили внимание философы, а Лиотар придал ему философский вес только в 1979 году. Поэтому понять постмодерн проще всего через литературу, и в частности через то, против чего он бунтовал.
Бунтовал он против культурного модернизма (так мы условились в главе 2 называть художественное течение, а не Просвещение), то есть против большой литературы начала XX века: Пруста, Джойса, Кафки, Музиля, Элиота. Хаустов описывает её так. Модернисты были оппозиционны, они презирали шаблонное массовое сознание и буржуазную пошлость. Но, как ни странно, при всей своей критичности они стремились к целому. Великий модернистский роман «тотален»: он соревнуется со вселенной, пытается вместить её всю. Мир, говорит Хаустов, никогда не даётся нам как целое: он фрагментарен и хаотичен, начинается до нас и заканчивается где-то после. Жить в таком мире невыносимо, и человек по естественной реакции создаёт искусством воображаемую целостность. Пруст нужен, чтобы из рассыпанных мгновений собрать «потерянное время» в семь томов эпопеи, где фрагменты наконец складываются в целое.
Постмодерн отвечает на это иначе. Он не пытается склеить осколки в воображаемое целое. Он оставляет их осколками. Хаустов перечисляет стилистические приметы такого письма: фрагментарность, незавершённость, разорванность, недосказанность, умолчание, непрямое высказывание. Тотальности и центризмам, заключает он, постмодерн противопоставляет именно это. А лозунг этой позиции Лиотар сформулировал так: «война целому, будем свидетельствовать о непредставимом».
Мостом между двумя эпохами Хаустов считает Джеймса Джойса. «Улисс» ещё модернистский роман: в нём мифы Одиссея прикреплены к обычному дню обычного Дублина, и целое сохраняется. Но последняя книга Джойса, «Поминки по Финнегану», выглядит иначе. Это текст, который при каждом прочтении оказывается другим: каламбуры можно прочитать и так и эдак, каждое слово отсылает к другим словам и к другим текстам, и свернуть всё это обратно в компактный миф уже нельзя. Хаустов называет получившийся миф открытым: он принимает, что целого не будет. Это и есть, пишет он, постмодернизм.
Для нас важно, что в этой истории нет слова «прошлое»: речь идёт о стиле, об отношении к целому. Но дальше мы увидим, как этот стиль нашёл дорогу в историю.
Сам Ильин, кстати, напоминает, что само существование постмодернизма как целого оспаривалось. В словаре он приводит спор критиков: одни, как Хоффман, Хорнунг и Кунов, видят радикальный разрыв между модернистской и постмодернистской литературой, другие, как Сьюзан Сулейман, считают «постмодернистскую реакцию» против модернизма скорее «критическим мифом». Но и она, добавляет Ильин, вынуждена была признать, что Барт, Деррида и Кристева являются теоретиками «постмодерной чувствительности» независимо от терминов, которыми они пользуются. В предисловии к книге 1998 года Ильин и вовсе называет постмодернизм «химерой»: концепцией, в которой, как во сне, сосуществует несоединимое, бессознательная тяга к целостному постижению жизни и ясное сознание раздробленности человеческого опыта конца XX века. Мы приводим это как голос внимательного и критичного исследователя, но не как приговор.
Мир как текст и интертекстуальность
Первая группа примет самая известная. «Мир как текст» значит, что культуру можно читать так же, как читают книгу: у неё есть знаки, правила их сочетания и читатель, который может истолковать их по-разному. Для этой идеи не нужно ни Деррида, ни Барта, хотя они сделали её знаменитой. Представьте, что вы идёте по городу. Название улицы, памятник на площади, вывеска магазина, граффити на стене: каждая вещь что-то сообщает и что-то умалчивает. Читать такой город можно, как читают роман. Это, разумеется, наша иллюстрация, а не цитата из философов. Но именно в таком ключе говорит об истории Роже Шартье (о нём в главе 11), когда вспоминает, что историки научились видеть «тексты» в обычаях, праздниках и документах.
Тесно связана с этим интертекстуальность. По определению, это свойство текста быть построенным из других текстов: цитат, намёков, переделок. Слово придумала в конце 1960-х годов французская исследовательница Юлия Кристева (по общеизвестным сведениям: мы проверили это не по тексту её работ). Для нас важнее, как это работает на деле. Хаустов показывает это на «Поминках по Финнегану»: в этой книге каждый текст ведёт в сторону других текстов, и читатель никогда не может сказать, где один заканчивается и начинается другой.
Самый ясный пример интертекстуальности дал Умберто Эко, когда пояснял, как он написал «Имя розы» (1980). В «Заметках на полях» он признаётся, что открыл то, что писатели всегда знали: книги всегда говорят о других книгах, а любая история рассказывает историю, которую уже кто-то рассказывал. Его роман про средневековое аббатство, в котором убивают монахов, построен как библиотека цитат, и сам герой-детектив разгадывает преступления, читая книги.
Приведём пример попроще. Это снова наша иллюстрация. Представьте шутку, которую вы видите в интернете: подпись под фотографией кота. Подпись цитирует реплику из фильма, а фильм когда-то процитировал строку из романа. Чтобы понять шутку, зритель должен узнать хотя бы часть этой цепочки. Тот, кто не узнал, прочтёт подпись буквально и пропустит смысл. Постмодернистский текст, как его описывают, так и устроен: его нельзя читать без памяти о других текстах.
Историк узнает здесь собственную ситуацию. Вспомним пролог: Феофан записал предположение, переписчик сократил его, рассказчик у костра пересказал, и наша «легенда» оказалась цепочкой цитат. Любая хроника в этом смысле интертекстуальна: она опирается на предшествующие хроники, пересказывает их, спорит с ними. С одной оговоркой, которая и делает историка историком. У него есть вопрос: есть ли у цитаты оригинал, есть ли у цепочки начало. И он умеет задавать его, не отказываясь от самой цепочки.
Хаос, дискретность, фрагментарность, противоречивость
Вторая группа примет выглядит почти как синонимы, и стоит их различить. Здесь мы отвечаем на вопрос, который читатель, наверное, задавал себе: чем «хаос» отличается от «фрагментарности»?
Мир как хаос. Так называют убеждение, что у мира нет единого порядка, который можно было бы описать одной схемой. Это не значит, что в мире нет закономерностей. Это значит, что ни одна из них не претендует быть главной. Ильин в статье «Постмодернистская чувствительность» описывает это как ощущение мира, где отсутствуют какие-либо критерии ценностной и смысловой ориентации. Ихаб Хассан, цитируемый Ильиным, называет это «кризисом веры» во все прежние ценности и перечисляет, что «канули в Лету» как принципы несокрушимого авторитета: Бог, Царь, Человек, Разум, История, Государство, а теперь под угрозой и сам Язык. Обратите внимание, что в этом перечне есть слово «История». Голландский критик Доуве Фоккема, по Ильину, добавляет: любая попытка сконструировать «модель мира» художникам-постмодернистам кажется бессмысленной, и если они допускают модель, то лишь основанную на «максимальной энтропии», «равноценности всех элементов». Отсюда в композиции, пишет Ильин, стремление воссоздать хаос жизни «искусственно организованным хаосом» принципиально фрагментарного повествования. Близкий образ предложили Делёз и Гваттари, о которых речь пойдёт в главе 4: ризома вместо дерева. Дерево предполагает, что у знания есть корень, от которого всё растёт. Ризома этого не предполагает.
Дискретность. Это слово означает, что целое мыслится как набор отдельных единиц, а не как непрерывный поток. Историку оно знакомо: В. П. Визгин в «Одиссее» (глава 11) называл выдвижение на первый план категории дискретности первым из трёх прочных приобретений постструктурализма. Так выглядят и микроистории, исследования одного человека, одного села, одного дня (с мельником Меноккио, героем одной из них, мы познакомимся в главе 7; об отдельном дне в типографии речь пойдёт в главе 12). Они не складываются автоматически в картину эпохи, и это не недостаток, а принцип: между единицами есть разрывы, и их нужно показывать, а не заделывать. Ильин связывает дискретность с метарассказами: по голландскому критику Тео Д’ану, постмодернизм творчески «деконструирует» (о том, что это слово значит, в главах 4 и 5) опору культурного модернизма на унифицирующий потенциал метаповествований, поэтому на уровне формы вместо однолинейного функционализма он прибегает к дискретности и эклектичности.
Фрагментарность. Дискретность описывает единицы, фрагментарность описывает их состояние: обломки, которые не доведены до целого. Хассан в описании постмодернизма говорит о «лоскутном» подходе к знанию и авторитету: в американском языке для него есть слово patchwork, лоскутное одеяло. Пример для историка очевиден: источники чаще всего обломки. От хроники осталась половина листа, от архива уцелели не все описи, от письма нет ответа. Ремесло историка состоит в том, чтобы работать с обломками, не заделывая пробелы выдумкой.
Противоречивость. Здесь самый наглядный пример даёт архитектура. В 1966 году американский архитектор Роберт Вентури выпустил книгу «Сложность и противоречие в архитектуре» (издание Музея современного искусства в Нью-Йорке). Он возражал против идеала «чистоты»: архитектура культурного модернизма стремилась к строгой, единой, лишённой лишних деталей форме. Вентури считал, что живое здание всегда сложно и противоречиво, и честнее это признать, чем убрать. Через шесть лет он вместе с соавторами выпустил «Уроки Лас-Вегаса» (1972): вместо того чтобы презирать вульгарные вывески Лас-Вегаса, предложил учиться у обычной американской улицы с вывесками. Идея проста: противоречия не надо устранять любой ценой, их можно оставить в тексте как есть.

