
Полная версия:
Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм
Тут стоит остановиться, потому что наш обычный способ смягчать Деррида («он ведь говорит не о бытии, а о познании») здесь не срабатывает. Тезис о доступе он признаёт, но говорит, что на нём его аргумент не заканчивается. Сложный тезис о том, что само «реальное» мы получаем уже опосредованным: первоисточника-истока, где всё было «без посредников», мы не найдём, его не было даже для самих тех, кто жил. Как историку отнестись к такому утверждению?
То, что читатель может принять, и то, что он может отвергнуть, лежит на разных уровнях этой фразы. На первом — методическом: читать текст, не подменяя его собственными догадками о том, «что на самом деле» действительно было. С этим любой источниковед согласится. На втором, эпистемологическом: прошлое доступно только через следы; и с этим согласится большинство, даже те, кто считает следы не только письменными. На третьем, философском: какой образ «присутствия» за этими следами стоит. Вот здесь спор не закончен и в этой книге будет не закончен. Историк, который отвергает третий уровень, не обязан выбрасывать первые два. И наоборот, тот, кто принимает первые два, ещё не стал постмодернистом.
Есть и ещё одно обстоятельство, которое стоит держать в голове. Слово «текст» у Деррида означает не «бумагу с буквами»: речь идёт о письме в широком смысле, о цепи знаков и отсылок, которые никогда не приводят к «чистому» первоистоку. И совсем не все последователи и истолкователи считают, что сам Деррида довёл эту мысль до конца в одном и том же виде. Переводчица книги Н. Автономова во вступительной статье отмечает, что к началу 1980-х Деррида заметно отошёл от мысли о текстовой реальности как границе исследования, причём и раньше эта мысль не была однозначной: в его интерпретациях появляются и биографические факты, то есть опоры вне текста. Итак, фраза, которую знают все, в своём месте в книге звучит сложнее, чем в цитатах её читателей и оппонентов, и простое «Деррида отрицает прошлое» стоит там не больше, чем простое «Деррида говорит лишь о познании».
Деконструкция: не разрушение и не метод
Слово «деконструкция» пугает больше, чем стоящая за ним идея, и стоит потратить несколько страниц, чтобы понять, что оно значит. Здесь мы опираемся на двух проводников. Первый: лекции философа Дмитрия Хаустова (2018), которые лучше всего вводят в тему. Второй: сам Деррида. Положения этого раздела мы сверили с его «Письмом к японскому другу» (1992), с «Позициями» (беседы начала 1970-х годов, русский перевод В. В. Бибихина, 2007) и с «Голосом и феноменом» (1967; русское издание 1999 года), а также с «О грамматологии», «Письмом и различием», «Полями философии» и работами Н. С. Автономовой и Е. Гурко (подробнее в главе 5). Где мы приводим слова Деррида, они взяты из этих текстов; где передаём Хаустова, это сказано.
Начнём со слова, и тут лучше всего послушать самого Деррида. В «Письме к японскому другу» он рассказывает его историю. Он искал французский эквивалент хайдеггеровских слов Destruktion и Abbau, которые обозначали операцию над традиционной архитектурой основных понятий западной метафизики. Но французское «деструкция» слишком походило на аннигиляцию, на негативную редукцию, и он отодвинул его в сторону. Слово «деконструкция» (оно, по его словам, пришло «с виду совершенно спонтанно») он нашёл в словаре Литтре. Там оно значит, среди прочего, «разбирать целое на части» (пример: разобрать машину, чтобы перевезти её в другое место) и «терять свою конструкцию». И Деррида сразу оговаривается: это не была негативная операция. Скорее, чем разрушить, надлежало понять, как некий ансамбль был сконструирован, и для этого реконструировать его. В самом слове, как замечает Хаустов, две приставки, и они тянут в разные стороны: «де» значит разбор, «кон» соединение, составление. Получается один жест, в котором нечто одновременно собирается и разбирается. Хаустов не без юмора напоминает название немецкой группы, которая по-русски звучала бы как «Новостройки, которые тут же рушатся». Деконструкция, пишет он, направлена не на разрушение, а на устранение целостности целого: чтение показывает, что предмет, который философ хотел бы видеть цельным, в самом акте построения теряет цельность.
Отсюда следует любопытный ряд отрицаний, и их Деррида сформулировал сам. «Несмотря на видимость», пишет он в том же письме, деконструкция не есть ни анализ, ни критика, не является методом и не может быть превращена в метод. Анализ расчленяет сложное на простейшие элементы, то есть ищет неразложимый исток, но и исток, и сам анализ, говорит Деррида, суть философемы, подлежащие деконструкции. Критика в кантовском смысле предполагает инстанцию суждения, а эта инстанция тоже один из «объектов» деконструкции. Метод предполагает набор переносимых правил, а каждое «событие» деконструкции остаётся единичным. Он идёт дальше: деконструкция «не есть даже некий акт или операция» субъекта, это событие, которое не дожидается ни размышления, ни сознания. «Это деконструируется». Поэтому любое предложение вида «деконструкция есть X» или «не есть X» по меньшей мере неточно, а на вопрос, чем она не является, Деррида отвечает: «да всем!», на вопрос, что она такое: «да ничто!». Хаустов добавляет, что деконструкция не «преодоление метафизики», а скорее её внутренняя самокритика. По Хаустову, Деррида нередко «на стороне Платона против платонизма» и на стороне Канта против трансцендентализма: он читает тексты так, чтобы показать их собственные швы, которые хорошие философы никогда и не скрывали.
Теперь к тому, что подозревает Деррида. Он называет это метафизикой присутствия. Присутствие — это то, что дано здесь и сейчас, в настоящем, а значит, истинно, самотождественно и непротиворечиво. Опора такого мышления — субъект, который прозрачен для самого себя: cogito, «я мыслю». По Хаустову, Деррида замечает, что даже философия подозрения (Маркс, Ницше, Фрейд) не избавилась от такого субъекта: в ней место старого «знающего» занял новый, который лучше знает, как всё на самом деле. Поэтому критика метафизики, считает он, нередко оказывается её вариацией.
Что здесь делает голос? В «Голосе и феномене» (1967) Деррида разбирает философию Гуссерля и показывает, что традиция отдаёт предпочтение живому голосу перед письмом. Голос кажется непосредственным присутствием говорящего: я говорю, и я слышу себя в тот же миг. Деррида описывает этот опыт так: мои слова «живые», потому что они, как представляется, не покидают меня, не выпадают за мои пределы, за моё дыхание. Слышать себя и видеть себя, замечает он, два совершенно разных условия самоотношения, и слышание ближе. Письмо же анонимно, оторвано от автора, оно может перейти к кому угодно, его можно подделать. Поэтому метафизика привыкла считать речь первичной, а письмо вторичным. Деррида отвечает, что язык устроен скорее как письмо. Он приходит к нам извне, мы его не порождаем, он всегда указывает на отсутствующее и разносит смыслы. Даже в моём внутреннем «голосе» уже есть различие и отсрочка.
Отсюда знаменитое слово différance, которое по-русски передают как «различание». Деррида нарочно пишет французское слово с ошибкой: на слух оно не отличается от правильного différence, и разницу видно только на письме. Это и должно показать то, о чём идёт речь: голос скрывает различие, а письмо его обнажает. В докладе «Различение» Деррида сам это обыгрывает: он признаётся, что, говоря вслух, не может дать слушателям знать, о каком различии, с «е» или с «а», идёт речь, и называет разницу между этими буквами «пирамидальным молчанием» графического различия. Отсюда его вывод: «нет письма чисто и строго фонетического». В слове сразу два значения: «различать» в пространстве и «откладывать» во времени. Тождество вещи, знака и субъекта, которое на слух кажется цельным, оказывается разнесённым и отсроченным. Хаустов называет эту работу наглядным примером того, что произошло в постмодерне: внимание к языку, подготовленное лингвистикой и структурализмом, помогло развязать самые затянутые узлы старой философии. Философия тождества не отменена, но уже не может считаться тотальной: ей нужна «прививка различия».
Что из этого может взять историк? Начнём с того, что не нужно принимать. Если «вне текста ничего нет» понимать как запрет выходить к вещам, то вывод получается бесконечным: смысл всегда отложен, источник никогда не даётся целиком. Для практики это тупик, и, как мы увидим в главах 7–10, на него отвечают Гинзбург и Стоун. Но есть вещи, которые принять можно, и они близки ремеслу. Первое: подозрение к «истоку». Историк, который говорит «подлинный» или «первоначальный», должен спросить, из каких следов он это взял, и об этом ещё скажет Фуко. Второе: внимание к мелкому, к «знаку препинания». По Хаустову, Деррида советовал взять крохотный параграф и копаться в нём, и это ближе к источниковедению, чем кажется. Третье, и это наше замечание: у Блока историк стоит «в хвосте колонны», где приказы доходят искажёнными. У Деррида, если читать его строго, нет и «головы колонны»: даже очевидец не имеет прозрачного доступа к собственному опыту. Блок считал, что очевидец всё же ближе. С точки зрения Деррида, «ближе» ещё не значит «без посредника». Историк, который держит в голове оба тезиса, пишет осторожнее, чем тот, кто верит одному из них.
Смерть автора и жизнь источника
Ролан Барт начинает своё эссе «Смерть автора» (1967) с фразы из новеллы Бальзака «Сарразин». Герой видит перед собой женщину, не зная, что перед ним переодетый кастрат, и повествователь рассуждает о женских страхах и прихотях. Кто так говорит? Герой? Бальзак-человек, опирающийся на личный опыт? Бальзак-писатель, исповедующий «литературные» представления? Или общечеловеческая мудрость? Барт отвечает, что узнать это никогда не удастся: письмо уничтожает понятие голоса и источника.
Здесь очень важна одна маленькая деталь, которую обычно теряют при пересказе. Барт ограничивает своё утверждение случаем, когда «о чём-либо рассказывается ради самого рассказа, а не ради прямого воздействия на действительность». Только тогда голос отрывается от источника, а для автора наступает смерть. Вот оно, ограничение, на которое в пересказах не обращают внимания. Тезис Барта, таким образом, относится к тексту, написанному «ради самого рассказа», то есть прежде всего к литературе, а не к любому тексту вообще. А что мы увидим, если приложим его к историческому источнику?
Подумаем, для чего были написаны те письменные следы, с которыми имеет дело историк: указы, договоры, письма, налоговые списки, хроники, жалобы. Большинство из них написаны именно «для прямого воздействия на действительность»: чтобы обязать, запретить, записать долг, оправдать династию. Для таких текстов вопрос «кто говорит, когда, кому и зачем» не роскошь, а первый шаг. И вот здесь мы натыкаемся на интересное противоречие. Барт считает фигуру Автора порождением нового времени, наследием английского эмпиризма, французского рационализма и протестантской веры в личность, а наибольшее признание её власти — позитивизму. А позитивистская история с её критикой источников — один из тех же позитивистских плодов: понять документ значит установить автора, время, обстоятельства, мотив. Получается, что историк, датирующий грамоту и выясняющий, кто её составил, занимается именно тем, от чего Барт предлагал отказаться. Неужели историк-источниковед — позитивистский динозавр?
Не спешим с выводом. Барт изображает тот тип чтения, который ищет в тексте единственный «потайный смысл», заложенный автором: найдён автор, значит, текст «объяснён», критик одержал победу. Историк же, когда работает с документом, далеко не всегда пытается «расшифровать» подлинный замысел. Чаще он читает документ против замысла: там, где хронист хотел прославить князя, историк ищет следы цены, налогов, провианта, о которых тот не думал. Такое чтение почти ничего не должно бартовскому «читателю», но и право на него у историка есть лишь потому, что документ оставил в мире след того, что было. Это наше рассуждение, а не Барта, и мы вернёмся к нему в главе 7.
Есть в эссе Барта и место, которое любители страшных цитат обычно не цитируют. Читатель, говорит он, — это человек «без истории, без биографии, без психологии», просто то место, где сходятся все следы текста. Историк уже по определению таким читателем быть не может: у него есть и биография, и близость к своей эпохе, и привычки. К этому мы придём, когда дойдём до Фуко: он будет требовать от историка именно того, чтобы он знал, откуда смотрит.
Хаустов в лекции о «смерти автора» добавляет наблюдение, которое стоит передать. В постмодерне, пишет он, всё стремительно умирает: автор, субъект, человек, история, философия. Эпоха сводит счёты не только с прошлым, но и с будущим, утверждая, что ничего нового больше не будет. Но этот жест, замечает он, сам оказывается новым, и в этом есть ирония. Основа всех этих «смертей» довольно трезва: всякий индивидуальный опыт имеет доиндивидуальную основу, язык приходит к нам извне, и наши мотивы редко так ясны и свободны, как нам кажется. Нашу веру в собственное всевластие Фуко, по словам Хаустова, называет «антропологическим сном». Для историка отсюда следует не оплакивание автора документа, а вопрос: что в этом тексте принадлежит автору, а что языку и обстоятельствам его эпохи?
Деталь, которая ничего не значит
В 1968 году Барт написал короткое эссе «Эффект реальности», и историкам стоило бы читать его чаще, чем «Смерть автора». Он начинает с двух эпизодов. У Флобера в «Простой душе» в комнате хозяйки героини стоит старое фортепьяно, а на нём, под барометром, высится груда коробок и картонок. У Мишле в рассказе о казни Шарлотты Корде перед приходом палача к ней заходит художник, написавший её портрет, а через полтора часа за её спиной тихонько стучат в маленькую дверцу. Барт спрашивает, зачем нужны эти подробности. Они ничего не сообщают о характере героини, не двигают сюжет и не выражают идеи. Структурный анализ либо не замечает их, либо притворяется, что они что-то характеризуют.
Барт предлагает другой ответ. Такая деталь существует затем, чтобы сказать читателю: «мы — реальность». Барометр и дверца означают не себя, а саму категорию реального. Барт называет это референциальной иллюзией: реальность изгоняется из высказывания как обозначаемое, потому что высказывание притворяется прямой ссылкой на неё, и возвращается как значение второго порядка. Отсюда название: «эффект реальности».
Интереснее всего то, что говорится дальше. В вымышленном повествовании реальность, замечает Барт, почти не сопротивляется структуре: автор вправе выдумать что угодно. А вот историческое повествование обязано излагать то, что реально произошло, и ссылка на это «реально» становится в нём главной. Поэтому именно история служит образцом для всех жанров, где промежутки между событиями заполняются «лишними» подробностями. Барт даже указывает на совпадение во времени: литературный реализм складывается в те же десятилетия, когда торжествует «объективная» историография. К тому же ряду он относит фотографию, репортаж, выставки древностей и туристические поездки к местам исторических событий. Ему важно, что во всех случаях мы хотим удостовериться в подлинности реального.
В примечании он приводит программу историка Тьера, у которого есть такая строчка: быть правдивым и только, уподобиться фактам, слиться с ними. Барт приводит её как иллюстрацию иллюзии. Историк, который хочет слиться с фактами, исчезает из собственного текста, а читатель получает ощущение, что говорят сами факты. Эффект реальности работает как раз там, где автор делает вид, что его нет.
Надо сразу сказать, чего Барт не утверждает. Он не говорит, что Мишле выдумал стук в дверцу. Он вообще не обсуждает истинность деталей: его интересует, что деталь делает с читателем и какое место она занимает в тексте. Но для историка это уже достаточный повод задуматься. Если подробность убеждает нас, потому что выглядит «реальной», то доверие к ней создано риторикой, а не доказательством. Выбрав из множества фактов эти, а не другие, и поставив их в такое место текста, автор построил впечатление подлинности. Следующие главы посвящены тому, насколько далеко можно зайти в этой мысли. Хейден Уайт зайдёт гораздо дальше Барта, а Карло Гинзбург будет настаивать, что доказательство и проверка свидетельств никуда не делись.
Мифы у телевизора: «Мифологии» по Хаустову
В лекции о Барте Хаустов начинает с наблюдения: нам кажется, что миф остался в прошлом, там, где люди собирались у костра и рассказывали друг другу не слишком вразумительные байки. Но в 1957 году Барт выпустил «Мифологии» и показал, что современное общество ничуть не менее мифологизировано, чем то, что сидело у костра: просто теперь мы собираемся у телевизора. Хаустов замечает и тонкую вещь: Лиотар говорит, что постмодерн держится на недоверии к метанарративам, к которым относится и миф, но само слово «недоверие» выдаёт, что миф требует доверия и атакует наше внимание. Он напоминает также, что в обычной речи «миф» значит выдумку, байку, однако если рассказ определяет и формирует наше понимание мира, то перед нами уже не «необязательный рассказ», а структура сознания, и, по Хаустову, структура искажённая. Так устроен, например, шовинизм: «идентичность таких, как мы» конструируется в мифе.
Подробно разбирать «Мифологии» мы будем в главе 14, где Барт выступает автором советов, как мифам противостоять, а Лосев предлагает неожиданное определение мифа. Здесь важно только одно: у Барта «миф» не равен вымыслу. Он описывает механизм, при котором конкретный исторический образ или событие начинает выглядеть «естественным», вечным и не требующим объяснения.
История, которая не обещает утешения
Фуко открывает статью «Ницше, генеалогия, история» (1971) совсем не так, как положено «разрушителю истории». Генеалогия, пишет он, безынтересна (в другом русском переводе — «скучна»): она скрупулёзна и терпеливо документальна. Она имеет дело с неразборчивыми, исчёрканными, много раз переписанными рукописями и требует тонкого знания, множества материалов и терпения. Памятники ей строить не из «великих спасительных заблуждений», а из «маленьких незаметных истин, найденных строгим методом» (последняя цитата у Фуко — из Ницше). Короче говоря, от генеалога требуется ревностная эрудиция. Автор, которого принято считать врагом факта, начинает с требования знать больше, чем знают его противники.
Против чего же направлена генеалогия? Против поиска истока (по-немецки Ursprung). Фуко разбирает, как Ницше пользуется этим словом, и выделяет три привычных допущения, которыми сопровождается поиск начала. Первое: в начале вещь тождественна себе, и надо лишь снять с неё маски. Второе: начало высоко и величественно, а вещи выходят из рук создателя совершенными. Третье: начало — место истины. Историк знает эту привычку по собственному опыту: поиск «древнейшей традиции», «исконного облика», «подлинной первоначальной формы». Ницше, как его читает Фуко, отвечает, что в начале вещей лежит не тождество, а разлад. Разум родился «разумным» образом из случая. Приверженность истине возникла из страстей учёных, их взаимной ненависти и бесконечных споров. А высокое происхождение исторически оказывается смехотворным: фраза об обезьяне, сидящей на пороге у человека, которую Фуко приводит из Ницше, говорит об этом лучше любых пояснений.
Взамен предлагаются два других понятия, которые обычно переводят одним и тем же словом «происхождение». Herkunft — это родословная, принадлежность к группе, наследие, которое нас определяет. Но наследие не удобное имущество, а многослойное, хрупкое, угрожающее наследнику изнутри. Entstehung — это момент выхода на поверхность, «возникновение»: не итог долгой подготовки, а событие, происходящее при определённой расстановке сил. Что значит «событие» у Фуко? Не договор, не битва и не коронация, а перевернувшееся соотношение сил: отнятая власть, понятия, которые отобрали и повернули против тех, кто ими пользовался, господство, которое ослабло и отравило само себя. Это очень конкретное, рабочее определение, и любой историк идей поймёт, как им пользоваться.
Дальше идёт самая известная часть, где Фуко различает «действительную историю» (wirkliche Historie) и историю историков. История историков, по его (и Ницше) мнению, устраивает вне времени точку опоры, с которой претендует судить обо всём с апокалиптической объективностью. Для этого ей нужна вера в вечную истину и в провидение. Действительная история знает, что никакой точки вне времени нет. Она не ищет в событиях замысла и не рассчитывает на конечную цель: мир для неё состоит из «мириад переплетающихся событий». Тон при этом нарочито злой. Историк, говорит Ницше устами Фуко, происходит «из низов»; он хочет знать всё, потому что получает удовольствие, найдя в великом что-то мелкое; свою демагогическую мстительность он прикрывает словами об объективности, точности и неприкосновенности прошлого. Читать это как эмпирическое наблюдение о людях, получающих докторские степени, не стоит. Перед нами полемика, и её цель — вывести на свет предпосылки, которые объективный историк обычно не замечает.
Самое важное из этих предпосылок называется перспективой. Действительная история, пишет Фуко, не боится быть знанием с точки зрения. Историки старательно уничтожают в своём тексте следы того, откуда они смотрят: момент, место, неустранимое проявление собственных пристрастий. Историческое же чувство по Ницше, напротив, знает, откуда оно смотрит, так же хорошо, как то, на что смотрит. Это не отказ от знания, а отказ от позы нейтральности. Обратите внимание, что у такого взгляда есть строгое требование: знать и честно называть свою позицию. Любой современный историк, который в предисловии объясняет свои исходные допущения, делает именно это, даже если никогда не слышал о Ницше.
Фуко описывает три способа обращения с историей, которым соответствуют три отказа. Пародийный способ противостоит истории как узнаванию и воспоминанию: европеец XIX века надевал на себя то рыцарские доспехи, то тевтонский меч, и генеалог предлагает не прятаться за маскарадом, а довести его до крайности и увидеть, что он карнавал. Разлагающий способ противостоит истории как преемственности: наша идентичность оказывается не единой душой, а множеством «смертных душ», и история должна показывать не корни, а разрывы, которые нас пересекают. Третий способ Фуко называет жертвенным: знание не приближает нас ни к какой универсальной истине, оно множит опасности и в конце концов приносит в жертву самого познающего субъекта. Здесь стоит поправить расхожий пересказ. Иногда говорят, что третий способ состоит в «отказе от воли к знанию». У Фуко наоборот: воля к знанию доводится до предела и теряет границы, а жертвуется познающий субъект. Знание, пишет он, создано не для понимания (в одном русском переводе сказано «для разделения», в другом «для подрыва»; переводчики расходятся даже здесь).
Остаётся наша собственная метафора, к которой читатель, вероятно, уже подготовлен. Представим озеро. Находясь в нём, мы не можем подсчитать, какие рыбы водятся в его воде и каков состав воды: для этого надо выйти на берег. Так нередко прочитывают Фуко (это наша метафора для распространённого прочтения): эпистема, внутри которой мы думаем, не подлежит изучению изнутри, а историк не может исследовать собственную эпоху, потому что сам её часть. У Ильина, излагающего Фуко, эпистема действительно реализуется в речи современников как строго определённый языковой код, свод предписаний и запретов, который бессознательно предопределяет их мышление. Метафора красивая и честная, но с Фуко 1971 года она не вполне согласуется. В статье о Ницше он требует от историка прямо противоположного: не делать вид, что он стоит на берегу, а знать, с какого именно места озера он смотрит, и строить «генеалогию знания внутри самого процесса познания». Потом он и сам назовёт свою книгу о тюрьме «историей настоящего». Выходит, парадокс только кажущийся. Если берега нет, значит, нельзя изображать, будто мы стоим на нём. Но можно описывать, откуда мы смотрим, и чем мы при этом рискуем. Это почти определение зрелой историографической рефлексии, и многие историки пришли к нему и без Фуко.
Что остаётся историку
Если отвлечься от злого тона, у Фуко для историка остаются три рабочих вещи. Первая: недоверие к «истоку». Это методологический совет, который можно принять, не соглашаясь ни с чем остальным. Вторая: понимание события как перевернувшегося соотношения сил. Оно годится как для истории идей, так и для политической истории. Третья: честность по отношению к собственной позиции. А то, что историки принять не готовы, лежит в другом месте. Это отказ от какой бы то ни было непрерывности и от смысла в истории («ни провидения, ни окончательной цели»), а также идея, что знание в основе своей несправедливо и опасно. С этим спорят и философы, и практики, и о споре мы поговорим в главах, посвящённых ответу историков.

