Последняя тень

– Как пожелает дзёнин, – внятно проговорила девушка, с трудом подавив в себе еще одну, весьма глупую и неподходящую к месту эмоцию – гнев. Мышцы спины напряглись, поклон затянулся.

– Твоей очередной целью станет один из столоначальников соседнего города Дождя. Отрави его, а в доказательство проделанной работы принеси его язык, пропитанный ядом. Никаких следов отравления в теле и на нем быть не должно. Пусть его сочтут лжецом и решат, что такая расправа спровоцирована кем-то из народа. Это пойдет в назидание всем болтливым чиновникам. Ты поняла?

– Да, дзёнин, – скорчилась она, но Кирига едва ли увидел бы это, разве что сам не согнись в ту же позу, в которой сейчас замерла его дочь.

Указательный палец девушки побелел от того, с какой силой она давила на него, показывая при этом абсолютное спокойствие.

Инэй знала, так он испытывает ее, не издевается. Утешала себя этим.

– Хорошо. Об этом недоноске из города Дождя в пергаменте есть еще кое-что, но… хочу, чтобы ты узнала необходимую информацию сама. – выдержано произнес он. – Тебя не должны запомнить. Стань тенью. Докажи, что достойна фамильного клинка. Что же до инициации, – Он вновь потер бороду, уходя в мысли. – Это задание поможет решить твою судьбу, Инэй. Старейшины выберут, станет ли безграничное пространство «Последней тени» твоим или ты по-прежнему только никчемная слабачка с тощим тельцем, – плевался желчью Киригава, забрызгав ею все стены Хрустального зала.

Стоило ли спрашивать, откуда столько ненависти к родному ребенку?

Ответ на поверхности. Она – слабый пол.

Возможно, если бы на Инэй не возлагалось столько ответственности, передающейся из века в век, если бы крепкий кулак Киригавы мог познать мягкую руку женщины рядом, то у дочери получилось бы растопить собой этот толстый шмат льда, тяжелым слоем покрывавший его сердце.

Если бы…

– Выпрямись, проклятье, – совсем нехотя добавил дзенин, но выполнить просьбу оказалось куда труднее. Венка на затекшем от наклона лбу набухла и выступила, извиваясь молнией. Инэй сделала вдох и медленно выпрямилась, незаметно расправляя здорово затекшие плечи и спину. – А теперь… выйди вон, – отмахнулся Киригава и вновь развернулся спиной.

Из Хрустального зала можно выйти либо униженной, либо мертвой. Так однажды сказал Инэй ее отец, поэтому какой-никакой, а результат получился. Она пока жива, а это главное.

Дорога в покои показалась мучительно долгой. Скрыть дрожь, бившую по пальцам, удалось под широкими рукавами кимоно, но краснота лица и трясущиеся губы выдавали в Инэй панику.

«Быстрее! Быстрее. Никто не должен увидеть твоей слабости», – торопила себя девушка, все сильнее стискивая зубы. Такая реакция проявлялась после каждого разговора с отцом. Ему не составило бы большого труда сомкнуть пальцы на шее и переломить ее любому, кто криво-косо посмотрит на него. Паника. Вот, что плотно усаживалось в голове Инэй все эти годы благодаря отцу.

У нее не было матери, чтобы тайком поплакать у нее на коленях. Та скончалась при родах. Выговориться о тяготах своего бремени Инэй не могла даже с травницам и повивальным. А все потому, что болтать о наследнике во внешнем дворе деревни с недавних пор было запрещено.

Как ни странно, но сами синоби не знали, с кем приходилось совершать диверсии. Все потому, что враги у воина-одиночки, охраняющего меч, могли найтись даже в собственном клане.

Такое уже было однажды.

Одного из предшественников клинка попытался убить сердечный друг в его собственных покоях. С тех пор старейшины были вынуждены принести обет молчания и держать секрет о хранителе «Последней тени» только во внутреннем дворе.

Убедившись, что за седзи ее покоев нет прислуги, принцесса скользнула в широкий пояс кимоно, туго затянутый на ней ранее. Острый край бумаги снова уколол подушечку пальца. Потянув за него, Инэй достала сверток и отошла подальше от окна.

«Ночь будет холодной и звездной. Будь готова к полуночи, цветочек. Твой Ветер».

Они снова увидятся. Он придет за ней.

Ночь для принцессы была любимым временем. При свете звезд она чувствовала себя настоящей. А тот, кто с детства лазил к ее покоям, научил ее с их помощью смотреть вперед, не утыкаясь больше под ноги.

Синоби, позабывшего, что такое наглость, звали Хики. Будучи ребенком жутко шустрым и своевольным, он как-то втихушку решил полакомиться плодами персикового дерева, которое и по сей день росло под окнами Инэй. Принцесса тогда услышала шорох, но поднять спящую прислугу не решилась, и сгорая от любопытства, полезла через карниз вечно открытых окон. Тогда только-только прошел дождь, и, не устояв, она беззвучно рухнула вниз, приземлившись прямо на Хики, который к тому моменту наворовал уже целый жакет персиков. Надо признать, что они-то и смягчили падение. Хоть Хики и здорово тогда приложился, он остался цел, а Инэй отделалась лишь парой царапин и ссадиной на лодыжке.

Нелепое знакомство переросло в крепкую, хоть и тайную, дружбу.

Дождавшись пока все фонари до единого погаснут, а воины разбредутся подальше от дворца дзёнина, Инэй скучающе села на оконный выступ, с которого когда-то имела неудовольствие свалиться.

Прислуга в этих чертогах испарялась еще до того, как погаснет последний фонарь. Хики знал это: еще с детства выучил порядок дворца на зубок, и без труда, из раза в раз, проникал к покоям принцессы с внешней стороны.

– Здравствуй, цветочек, – он легко приземлился на выступ, задержавшись пальцами на его гладкой поверхности. Его добрые зеленые глаза блестели в тусклой мерцающей россыпи, а лицо по-прежнему было закрыто тряпичной маской.

– Я рада, что ты до сих пор жив, синоби, – улыбнулась Инэй, накрыв кисть Хики прохладной рукой.

– Из тех мест, которые я нашел для тебя, смотреть на звезды намного приятнее, чем отсюда. Забирайся на спину, я спущу нас.

Хики считал Инэй хрупкой принцессой, не знал, чем был наполнен ее досуг, как приходилось коротать вечера во дворце и кем ей суждено стать после инициации. Он мягко подсадил девушку себе на спину. Его рука обхватила его шею и аккуратно, немного замешкавшись, скользнула по ее бедру сжимая сгиб колена. Ткань кимоно мешала обхватить торс синоби ногами, поэтому принцессе пришлось повиснуть сзади, напоминая с виду мешок. Грудь то и дело касалась спины Хики, а бедрами она прижималась к его пояснице.

– Кажется, вы засмущались, господин воин? – хмыкнула Инэй, почувствовав, как сильно бьется сердце синоби. От его одежды пахло горным ветром и цветами, собранными после дождя. Прислонившись к его плечу щекой, девушка глубже втянула носом и закрыла глаза.

– Вы сегодня весьма проницательны, принцесса. Не каждый день мне приходится носить на своих плечах такую особу, – пропыхтел синоби, переставляя ноги по веткам персикового дерева. – Держитесь, пожалуйста крепче, а то снова шлепнетесь, как тогда, в детстве. Мы как раз сейчас в том месте. Рука может и дрогнуть.

– Молчу, – хихикнула Инэй, понимая, что не стоит нарываться. Ведь скинет же. Она втянула воздух снова.

«Какой он горячий, прямо как печь. Запах цветов от тела становится ярче, когда он двигается быстрее»

– Дальше я сама. Благодарю, – соскользнула она с крепких плеч, и посмотрела наверх, на распахнутые окна своих покоев.

«Если бы отец не заставлял держать их открытыми, познакомились бы мы с Хики? Думаю, нет. Хм, здесь и правда довольно высоко, но спуститься я могла бы и сама, но приходится играть роль невинной принцессы. Хочется все рассказать ему… хотя с этим синоби я и правда чувствую себя уязвимой».

– Здесь легко оступиться и сломать нос. Держись за меня.

«Ну вот. И как, скажите на милость, притворяться? Так и тянет побыть неженкой. После тяжелого дня, его отношение ко мне – награда».

– Ты какая-то задумчивая сегодня, Инэй, – обернулся Хики, когда они вышли из стен деревни через один из потайных лазов. Глазам открылся красивый луг с волнистой, блестящей от влаги травой.

– Почему у этого входа нет стражи? – лицо девушки дрогнуло. Хики подошел ближе, сложив ладони на ее плечи и немного наклонился, с хитрым прищуром. – Только не говори, что тот, кто должен здесь стоять, знает о нас.

– Знает, – со святым спокойствием подтвердил синоби, а у принцессы онемели ноги. Что делать? Куда бежать, если хоть одна душа прознает о их дружбе? Хики повесят, а ее…В лучшем случае ждет казнь от руки отца за предательство, а в худшем нарекут изгоем, выкинут на улицу и убьют свои же, взяв за это заказ. Тесное общение между мужчиной и женщиной расценивалось проявлением чувств, нарушением кодекса и каралось смертью. Даже, если это принцесса. Особенно если так. Семьи разрешалось создавать, когда синоби списан со счетов или щенок, которого выкупили, хорошенько поломался и годился лишь в услужники. Что касалось самого дзенина, то род Кохэку должен продолжаться, поэтому наследнику со временем готовили выгодную партию для его продолжения, но связывать себя священными узами брака решался не каждый. Зачастую это была лишь сделка.

– Что? – проглотила Инэй собственный визг.

– Знает, цветочек, – повторил Хики. Его спокойствие бесило. – Человек, который должен охранять это место, надежный, он не скажет никому. Ведь этот человек – я, – сощурился этот жук, а Инэй вскипела еще больше.

– Ты… кровопийца!

– Тише, не кричи. Так нас точно услышат, – Хики спустил тряпичную повязку со своего лица и закрыл ей рот девушки.

– Б-б-б-у, б-б-а, – она пыталась что-то сказать, но ткань плотно обтягивала ей рот.

Ночь захватила своей темнотой каждую часть этого места, но лунные спутники ярко освещали лица этих двоих. Хики смотрел глубоко, не боясь увидеть там то, что принцесса пыталась прятать. Правду. Это ощущение недосказанности блуждало с ним за руку уже не первый год. За время их дружбы Хики научился читать по лицу и глазам Инэй многое. Знал, что правда, которую он так мечтает услышать, находилась в поле его недосягаемости, но даже не догадывался на сколько она жестока. Разный статус с каждым днем отдалял их друг от друга. По его мнению, Инэй могла выйти замуж и уехать из клана в любой момент. Этого синоби боялся услышать больше всего, каждый раз с опаской приходя к ней на встречу. Давить чувствами он не хотел, поэтому просто ждал, прорабатывая план разговора в своей голове.

– В прошлую нашу встречу, – спокойно продолжил Хики и Инэй притихла. – Ты хотела научиться танцевать. Хотела ведь? – он обхватил надутые щеки девушки двумя руками и пару раз играючи сжал их. – Обещаешь, что не будешь больше злиться на меня?

Пухлые губы девушки невнятно пробубнили:

– Пу-ти, – пробубнила она.

Тогда Хики еще разок надавил на ее щеки, наслаждаясь их мягкостью , и чуть наклонился вперед, как заморский посол.

– Дай мне руку, цветочек, – протянул он в ответ свою.

– Духи, Хики, ты научился танцевать? – подавила она смешок и охотно коснулась его пальцев.

– На днях я дежурил в книгохранилище и наткнулся… – он помедлил. – На заморские танцы, – резко притянул он девушку к себе, схватив за талию. – Прости, не рассчитал силу, но клянусь, они делали так на тех картинках, – Хики соскользнул по запястьям Инэй, как стекающий с них мед, и стал кружить ее, едва касаясь грубого красного пояса.

– Покажешь мне потом эту книгу, в которой вычитал такое? – хитро взглянула на синоби принцесса. Под светом полной луны было видно, как его лицо обдало краской. – Что такое?

– Эм, ну… на самом деле, – замялся он. – Этой книгой со мной поделился товарищ, Кенши. Да и не книга это вовсе, а скорее дощечка, М-м-м, точнее дощечки, на которых выжжено всякое… – плавно покачивался Хики, нелепо двигая плечами и торсом.

– Да? И что это за дощечки такие?

Тогда синоби замялся еще больше.

«Что это? Он смущен? Да что с этими дощечками не так?» – размышляла принцесса.

– Кенши был на задании в квартале красных фонарей, и одна женщина подарила ему целый набор таких вот штуковин…

Секундная тишина и Инэй издала залп тонкого смеха, закрыв лицо рукавом.

– Что? Почему ты смеешься? – нахмурился Хики.

– Эти дощечки, – прерывалась Инэй, стараясь подавить смех, от которого стало больно в животе. – Они не танцам учат…

Лицо Хики раскраснелось словно редис.

– Да нет же! Он внятно сказал про танцы! Там разные движения были. Сбоку, сзади…

Воздуха хватало все меньше, горло от смеха сдавило спазмом , а ноги, и так уставшие после сегодняшней тренировки, подкосились и Инэй повалилась Хики на грудь. Он поймал ее за локти.

Уткнулась в него сильнее, Инэй всмотрелась в его лицо и посерьезнела.

– Покажи мне как-нибудь эти дощечки, Хики. Я хочу взглянуть на них. С тобой.

Синоби замер. Это было то, чего он бесспорно жаждал с тех самых времен, когда форма стала жать ему в области паха. Каждый раз он ощущал это всем телом, стоило только подумать о ней. Но его философия, его характер говорили о том, что красть поцелуи у принцесс стоило только с их согласия. Да и кто он такой, чтобы принуждать к этому дочь дзёнина? И без того играл в опасную игру, позволяя себе не то что трогать, даже говорить с ней.

– Ты замерзла, – снова нахмурился Хики, проведя по остывшему шелку на плечах девушки. – Я ведь писал, что будет холодно, цветочек, – распахнул он куртку уваги и стал заворачивать в нее девушку.

Темная кофта, что обтягивала его узкий торс, казалась немного маловатой. – Нам пора возвращаться. Росы на траве все больше, через пару часов рассветет. К тому же ты промочила ноги. Ночи становятся все холодней, не хватало еще заболеть.

– Я хотела посмотреть на звезды вместе… и думала, ты поколдуешь для меня.

– В другой раз, – нежно проговорил он. – Завтра я уйду на задание, меня не будет некоторое время, – Взяв ее пальцы в свои, Хики приблизился к ним губами и стал греть дыханием. – Мы увидимся через десять дней, возле пруда с карпами, в полночь. Охрана в этом месте сменится и у нас будет время насладиться звездами через водную гладь. Мерцание на небе там не такое яркое, вряд ли ты удивишься, а трава выстрижена и совсем не такая пушистая, как здесь, но я буду рад, если ты придешь.

– Я приду, – без колебаний ответила принцесса. – Я приду к тебе, синоби.

Глава 5

Танец теней

Много лет назад:

Гул барабанов тайто в стенах публичного дома госпожи Татцуё глушил болтовню собравшихся мужчин. Раз в неделю это место заполнялось до отказа. Все дело в танцах цветника госпожи – дорогих подруг и их преемниц, на которых делались ставки. Аукцион весьма прост: за неделю слухи о танцующих проститутках квартала обходили весь город, не исключая известных столоначальников и приближенных к градоначальнику солдат. Те через посыльных ставили на понравившийся им больше всего цветок, предлагаемый на афише. Тот, кто ставил больше всего денег за проститутку и повышал ставку за танец, получал право распоряжаться ею так, как посчитает нужным, до самого утра.

В чем здесь подвох, спросил бы любой чужеземец, ведь проститутку, и так можно выкупить на ночь, не выкладывая за ту приличную сумму? Ответ крылся в азарте мужчин. Им нравилось смешивать деловые встречи, шумные гуляния в кругу красивых девиц и азартные игры. Это была одна из игр, в которые особенно любили погружаться богатые толстосумы, демонстрируя так собственную значимость в городе Дождя.

А госпожа Татцуё рада стараться, ведь суммы в ее тайнике от такого хода с каждым разом пополнялись, а спрос на заведение лишь возрастал.

«Розовый сад» – так назывался публичный дом, в котором женщины, будучи прежде статными особами, сами приходили зарабатывать себе на жизнь в подобном месте, уповая, что такая слава поможет им выйти замуж за представителя более высшего сословия. Такое происходило довольно часто, надо сказать.

Дорогих проституток «Розового сада» и впрямь выкупали больше остальных, назначая за них немалые суммы. Поэтому дому требовалост в постоянное обновление женщин.

Название заведения выдавало себя с потрохами. Широкие залы сплошь увешаны живыми цветами – розами разных сортов, если точнее. Это не просто икебаны, увядающие в углах, а настоящий цветущий сад внутри здания, напоминающий с виду дворец.

Аромат розового масла часто кружил мужчинам голову, и, помня лишь о пульсирующем желании под своим исподним, те в нетерпении ждали начала представлений, торопливо выкладывая золото из карманов. Выпивка и хорошая еда так же были неотъемлемой частью таких просмотров – это входило в стоимость посещения. Но столоначальники часто забывались, заказывая заморский виноград или сыр, чтоб приманить так знающих себе цену проституток.

Сегодня в зале выступало три девушки, на каждую приходилось по знатному городскому столоначальнику. Бывало, что, сгорая от желания, мужчины забирали проигравший товар по сниженной цене, поэтому девушек не распускали до самого конца праздника, рассчитывая, что какой-нибудь гость клюнет на оставшуюся наживку.

За прямоугольным столом собрались стратег, городской комиссар и казначей. Первые двое сначала не проявляли особого интереса и вели себя скованно, ведь решились на такое впервые – ради одной из заявленных танцовщиц, которая была обещана, как проститутка, не познавшая мужчины.

Как и задумывалось, столоначальники слетелись на такую, как мухи на мед. Кто же не захочет вкусить сладкого нектара с бархатной кожи девственницы?! У мужчин в крови стремление к завоеванию и разорению любых «непознанных земель».

Это и было на руку Инэй.

Помимо бесчисленной охраны собравшейся знати, смотреть на танцы разрешено и другим гостям, но в ставках они не участвовали.

Плотно натирая тело маслом с частицами, что светятся золотом при нужном освещении, Инэй присматривалась к другим двум танцовщицам:

«С такими нужно держать ухо востро. Того гляди выкинут чего от зависти, а мне совсем не до них. Передавить бы этих кур еще до начала выступлений, чтоб не мешались под ногами, но я танцую последней,, а значит стоит держаться плана и не лезть на рожон».

– Чего пялишься, мелкая? – скривилась танцовщица, которой надлежало танцевать первой. Ее огромный упругий бюст торчал шарами, вот-вот готовыми надеться на острый подбородок. Надо сказать, проституток выбрали и впрямь отборных. Этой, к примеру, Инэй утыкалась чуть ли не в пупок. Её высокий рост и длинные ноги просто поражали, к тому же поговаривали, что она с легкостью выполняла любые акробатические комбинации, а это в делах любовных большая роскошь. – Это ты, выходит, та самая девственница? – с омерзением проговорила проститутка.

– Я, – Инэй отвернулась, чем вызвала еще больший интерес.

– Хочешь сказать и мужского стыда не видела?

– К чему вопросы? – стиснула зубы Инэй.

Две стервы сразу стали действовать ей на нервы.

– Я думала, что детей в это приличное место не берут, – добавила вторая и Инэй стиснула большим пальцем фалангу указательного. Только так она могла справиться со вспыльчивостью, которая подступала к глотке.

– Я тоже была уверена, что всем буренкам место на молочной ферме, но увидела здесь вас и поняла, что ошиблась.

– Что ты сказала, маленькая дрянь?! – вылупилась проститутка. – Да я тебе шею сверну! – замахнулась она, но госпожа Татцуё просочившаяся в приоткрытые сёдзи поймала ту за вскинувшееся запястье.

– А ну, уймись! – скрипнула она зубами. Ее пышный вид и комично нарисованные двумя запятыми брови, привели бы чувства кого угодно. – О чем, мерзавка, думаешь? Решила товар перед выступлением попортить? Не расплатишься потом!

– Матушка, эта хамка… она… коровами нас назвала!

– Так примите к сведению и встаньте в стойло. Не стоит забывать, что ваши бидоны и ломанного гроша не стоят за стенами этого дома. – Пойдите вон! И не смейте трогать наш цветок! Сегодня его сорвет один из тех трех господ, – смягчила она черствый тон на последнем, коснувшись тыльной стороной ладони щеки Инэй. – Я хочу как следует заработать на этой розе, – оскалилась хозяйка и взгляд ее блеснул золотом, а фантазии о куче денег пробежали прямо по серому лбу..

– А я что, не роза? – влезла вторая.

– Да, пыльная, – прохрипела Татцуё. – Годков тебе многовато. Если клиент сегодня снова останется недоволен, сдам тебя в дешевые шлюхи! Глядишь, там и пользы будет больше! П-шла, – хлопнула хозяйка ту по заднице, как непокорную лошадку и вышла следом.

После такого Инэй захотелось помыться. Удивительно, что подбивало женщин добровольно приходить в этот двор? Они связывали себя унизительным контрактом – и все ради того, чтобы, пройдя через столько рук, у них появилась возможность обрести богатство и свободу, которых эти дурехи сами себя и лишили.

Это поражало.

Выходит, женщина с рождения либо товар, либо воин. Хотя, если посмотреть, воин тоже товар.

Барабаны усилили темп, гости замерли.

Каждая выступающая готовила свой танец, которым собиралась поразить гостей. У первых двух он был одинаковый – танец подражания. Суть заключалась в том, чтобы как можно дольше этим удерживать внимание интересующих мужчин, демонстрируя умение в акробатике и пластике. Но та, которая будет танцевать второй уже не сможет удивить этим танцем: гостям станет скучно. Но эта хитрость намеренная. Так первая танцовщица решила списать со счетов вторую.

Зал загудел, и тонкие ноты струнных инструментов стали напрягать мужскую часть зала в нужных местах. Пока танцовщица извивалась перед гостями, как гадюка, Инэй наблюдала за столоначальниками и их окружением.

Застенчивый, на первый взгляд, пухлый комиссар с охотой натирал ладонью бедро. Пояс на его талии был неумело затянут, отчего передавливал ему живот, а большое количество пота, скопившееся на лбу, говорило, что ему было явно не по себе. Для этого господина посещение в таком месте было в новинку, но вовсе не потому, что он не любил общество женщин. Городской комиссар был онанистом. Этот недуг появился у него с момента созревания и накрывал по сей день. Виной всему лишний вес и невыносимое стеснение собственного тела. Инэй обратила внимание, как ласково и с определенной частотой он разминал пальцами складки кимоно на своем бедре. Она догадалась о грязном секрете мужчины, когда выслеживала того днями ранее. Любая встреча с женским полом возбуждала комиссара, и, не в силах сдерживаться после разговора, он бежал в уборную, сбрасывать определенным образом подступившее напряжение.

С губ Инэй сошла коварная улыбка. Но вряд ли бы на него поступил заказ, будь он простым рукоблудом. Этот сиплый мужчина с внешностью милой свинки был самым настоящим садистом со своими подчиненными. Имея высокий чин, он позволял себе избивать до полусмерти не только заключенных, но и собственных солдат, сбрасывая таким образом пар вечной неудовлетворенности.

Городской комиссар стал обузой в городе Дождя. Его заказали свои же.

Отравить этого хмыря не составит труда.

Огромный заморский виноград, который подадут, когда Инэй начнет танец, заранее отравлен ядом побегов молочника лекарственного. В малых дозах этот яд является ценным снадобьем и выписывается лекарями для крепкого сна, но стоит только превысить дозу – и тело впадет в летаргию. Если же увеличить дозу троекратно, человек рискует уснуть навсегда. Молочник не оставляет следов удушья и других внешних признаков отравления. Это и нужно было Инэй.

Первые виноградины должны попасть в рот шерифу еще до того, как принцессе придется уединиться с ним. Далее, очень важно продолжать кормить его заморской диковиной. Как только яд подействует в полную силу, этот грузный свин лишится языка.

Казначей был безобиден для Инэй, ровным счетом, этот исполинских размеров мужчина из себя ничего не представлял. Даже клинок в руках тот не держал. А вот стратег был птицей важной: мог учуять подвох за версту, но что-то подсказывало, что именно он и заказал военачальника.

Охрана этих трех господ тоже не интересовала девушку. Ослы в форме то и дело станут отвлекаться на девушек, все должно пройти гладко, осталось только станцевать.