Последняя тень

Роя Райх

Последняя тень

пролог

«Когда дело касается пути воина, одиночество – это его доспех. Но когда встречаются два одиночества, их тени сплетаются туже узлов на рукояти меча».

Стук деревянных сандалий оглушал сад. Шелковый ремешок на них до боли врезался в натертую кожу, а белый таби уже окрасился красным. Так сильно служанка спешила через всю деревню, чтобы сообщить о важной новости. Огибая додзё, минуя сад с зацветающими сакурами и по щиколотку утопая в мокрой от росы траве, она достигла порога дзёнина.

– Кто такая? – остановили тётку стражники, грубо схватив за плечи.

– Пустите! – ответила той же грубостью запыхавшаяся женщина. Пряди ее прически вымокли от пота и непослушно выбились, чуть прикрывая лицо. – Пустите, сказала! – дернулась она. – Я одна из повивальных! Голов захотели лишиться, щенки?

Цепкие пальцы стражников на жилистых плечах хмурой тетки ослабли. Одарив опасным взглядом двоих крепких мужчин, она шершаво прошипела им в спину:

– Мальчишки. Давно ль вас из пеленок мне доставать приходилось?!

Во дворце, впрочем, как и во всех владениях дзёнина, в такое время свет и даже малейший его намек был непозволительной роскошью, но в этой темноте повивальная без труда нашла место, чтоб разуться и тихо прошла в Хрустальную залу – самую выбеленную комнату во дворце. Отблеск гладкого зеркального мрамора на полу и стенах позволил увидеть очертание человека и тяжелый серый дым из его длинной трубки, который густо стелился по полу. Служанка низко поклонилась, что осталось для дзёнина незамеченным, и, вступив за порог зала, опустилась на татами.

– Явилась… – Переминаясь на плоской подушке, что скользила под коленями, он втянул глубже тошнотворный дымок. – Ну. Говори. Не только же ты пол сюда марать пришла, – добавил он, повернув голову, отчего повивальная, подобно подбитой собачонке, схватилась за ногу, из которой давно сочилась кровь.

– Прощения просим, господин.

– А… – брезгливо отмахнулся мужчина, и служанка затихла. – Она выжила?

– Мертва.

Недолгое молчание, раскалившийся на конце мундштука уголек, затем смолянистый выдох – и дзёнин в светлом полураспахнутом кимоно медленно поднялся на ноги, крепко сжимая кулак. Он был явно нетрезв. О том говорили плотный перегар и открытый кувшин рисового спирта на низком столике.

– Так и знал, – стиснул зубы мужчина. Он пытался скрыть свое состояние, встав на ноги более чем решительно. – Значит, превозмогая боль и вытерпев все мучения, она напоследок подарила мне сына. Наследника… – утешил себя он.

Повивальная прикусила язык, громко сглотнув.

– Ч-что? – фыркнул дзёнин, ожидать от которого за дурные вести сейчас можно было чего угодно. Повивальная сжалась. – Хочешь сказать, я был бессилен тогда и смог сотворить только девчонку?! – прохрипел он.

– Нет, господ…

– Наш род, – врезал он своей речью, как больной пощечиной. – Он еще никогда не был так опозорен! Женщина будет слабой наследницей. О, черти… и все это на моем веку. Какие же демоны захотят связываться с девкой? С самим воплощением слабости!

– Господин…

– Ты верно посмотрела? Может быть, сквозь темноту ты не недоглядела чего-то, а?

– Господин, это девочка! Прекрасное, божье создание…

– Ты, видно, шутишь надо мной? Божье… мы уж давно богам не молимся! – глаза дзёнина запылали огнем, по залу прошипели нечеловеческие ноты. – Вон! Поди вон! Все вон! Все-е!

Оставшись в одиночестве, дзёнин поддел пальцами узкое горлышко кувшина и отяжелевшими, будто приросшими к мрамору ступнями, пошатываясь побрел в другую комнату, и повалился к очагу.

– И что ты мне оставила после себя, Саёри? Как могла ты так опозорить меня после смерти? – Сделав два больших глотка выжигающего горло спирта, дзёнин откинулся назад, прижавшись щекой к прохладному татами. – Я позволю себе сегодня плакать о тебе, Саёри, – еле двигал он челюстью, теряя каплю соленой влаги, что надоедающе долго скатывалась по лицу. Слезу не смахивал нарочно. Ждал, пока она, щипая, иссушит его кожу. По-своему прощался с женой. В голове мутно перебирались мысли: как хрупкая девочка сможет заключить сделку с демоном, который должен стать для нее соратником и помощником. Как защитит остров?

Ёкаев интересовали сильные волей и духом, сильные телом. Но никак не слабость этого тела.

Еще во времена первых варваров, когда на закрытый от мира остров Шэн пришли чужаки, предок дзёнина – Великий Кохэку – без устали молил богов помочь ему защитить свой клан, свой народ и свою землю. Он разбивал лоб о молитвенный камень, каждый день только больше теряя людей в жестоком бою стали и пламени.

И его плач был услышан однажды.

Демонами.

Кохэку заключил сделку с одним из них. Ему откликнулся Тэнгу. Он мог крушить варварские постройки, рвать лошадей надвое, но Тэнгу, взамен на возможность поселиться на вершине горы Ояма и жить среди людей, дал кусок металла, который достал прямо из Царства Тени. Из одной части этого металла было наказано выковать меч. Имя ему – «Последняя тень». Тот, кто станет владеть этим мечом, не будет знать ни усталости, ни времени. Из второй же части металла смастерили тончайшие доспехи, что защищали все тело под одеждой.

Выбрав одного воина из своего клана, Кохэку удостоил его честью и отдал блестящие доспехи. За одну ночь варвары были изгнаны, а дзёнин и безымянный воин стали историей не только клана Зецуэй, но и всего острова Шэн.

Однако мало кто знает, почему на самом деле Кохэку отдал доспехи...

Глава 1

Человек из квартала удовольствий

Холодное железо камерной решетки грубо ударило по лицу молодого мужчины. Его нижняя губа брызнула кровью, будто на нее надавили, как на переспелую вишню. Надзиратель ударил со всего маху. Грохот разнесся по всей тюрьме, отчего встрепенувшиеся заключенные стали встречать бедолагу потешными возгласами. Сплюнув, юноша оскалился, чем вызвал комичную улыбку еле протискивающегося меж стенами тюремщика.

– Ну что, трепач? Смотрю, пожёстче любишь?

– А ты жену свою спроси, как я люблю, – выдавил юноша сквозь зубы из-за решетки и, получив удар коленом по печени, вжался в нее еще сильнее.

– Больно тебе что ли, урод? Ничего! К утру тебя казнят, и твои муки закончатся.

– Мои муки закончатся, когда ты перестанешь набивать свой грязный рот рисом до отказа! Все не пойму, что ты мелешь, – насмехнулся заключенный, чуть кивнув надзирателю. – У тебя рис над губой, вот здесь.

Грузный мужчина оторвал болтуна от решетки и с легкостью впечатал в нее вновь. Парень обмяк, и лишь затем огромные руки надзирателя, похожие на ковши, закинули бездыханное тело в грязную камеру.

– Поспи-ка, трепач. Устал я от твоей болтовни.

– Кого это к нам в камеру привели? Не поделишься, Коги? – зашипел один из заключенных.

– А ну тише тут! Разорались! – шарахнул кулаком по соседней решетке Коги. Любил он руки распускать. Его лысина блестела, как блюдо, облизанное им же после жареной свинины. Он был и человеком-то мерзким, так что о его должности было бы лучше умолчать. Будучи мелочным и жадным, Коги больше всего не любил, когда задевали его самолюбие. Надо сказать, такое и трогать-то не шибко хочется, но для заключенных, которые задерживались в подобных камерах совсем недолго, Коги был информатором, большим человеком, как ни крути! Серьезная должность, требующая недюжинной сноровки, ведь подобно разбойникам в этих стенах, информаторы живут с ними примерно наравне. Иногда и дольше, конечно. Так утешают себя каждый раз те, кто приходит сюда.

Коги снова жахнул кулаком, решетка с грохотом сотряслась, и галдеж поутих.

– Хотите информацию – цену вы знаете, – распетушился важный надзиратель, что только приблизило его кончину.

Мелочный народ эти заключенные – сборище воров и убийц. В дальнем темном углу, порознь друг от друга, пристроилась банда налетчиков, которых обвиняли в шпионаже. Любой уважающий себя синоби вздрогнул бы от ужаса: кривые и косые, с гнилыми пальцами и вытекшими от неумелых драк глазами, в рванине… одним словом разбойники – не шпионы! Но властям города все равно. Не умеют они отличать благородную профессию от уличного сброда.

В общем, хлебом не корми этих разбойников, только свежие новости подай! Даже с петлей на шее слушать будут. И что же? Похлопали по дырявым штанам, скинулись и зазвенели монеты в ковше у тюремщика. Доволен тот собой, точно доволен!

А трепач все бездыханно на полу валялся, лицом прямо в раскисшей жиже.

– Слухи тут ходят, что «Последнюю тень» снова видели, – приглушенно сказал один из заключенных.

– Брешешь! – зашипел второй. – «Последняя тень» на то и последняя. Видел ее тот, кто смерть свою от нее встретил. Говорят, это молодой мужчина в черной маске с широкими плечами, – нервно подергивал он свою хлипкую бороденку грязными костлявыми пальцами.

– Тьфу ты, мужеложец проклятый! Чтоб тебя! – замахнулся из соседней камеры третий. – Всю фантазию мне испортил!

– А я-то что? Говорят так!

– А ничего. Меня повесят на днях, а ты тут со своими замашками! – зажмурился третий, а затем облизался, будто смаковал заморский гостинец. – «Последняя тень», «Последняя тень» – это милая дама с волосами словно ночь, запахом, как жасмин, и расписным кимоно, которая дарит сладкую смерть…

– Да, конечно! Размечтался! – снова перебил второй. – Вот только будет не сладко! Тебя поставят раком, снимут штаны и…

– А ну, молчать! – пробасил Коги, и тяжёлый гул провибрировал по темнице. – В общем так. За что уплачено, о том и посудачено! Не знаю я никакую тень, но если вы намекаете на того языкастого хлыща, то очень зря, – он указал пальцем в сторону камеры с трепачом. – Эта грязная рожа – Ютака Мидзуно. Он пьяница и дебошир. Устроил погром в квартале удовольствий, порвал дорогое кимоно госпожи Ян, требовал обслужить его бесплатно! Столько шороху и хлопот он доставил, пока я вез его сюда, зараза... – схватился за переносицу тюремщик, драматично прикрывая глаза.

– Странно, впервые слышу о нем, – настороженно чесался второй. – Но он ничего… вкусный.

Тюремщик скривился.

– Я твою рожу поганую тоже вижу впервые. Ты кто? – посветил огненным фонарем на узника Коги. Тот недовольно поморщился, только сильнее расчесывая лицо, будто от волнения. – А ну! Покажи мне свою морду. – Чесоточного, как подменили. Рвано дергаясь, тот стал расчесывать себе плечи. – Что это с тобой? Больной что ли? – готовился наклониться информатор, но замер, вновь услышав самодовольный, игривый голос, который ранее многие в темнице уже запомнили.

– Не стоит этого делать, поросеночек, – протянул довольную улыбку Ютака, завалившись на пожухлый кусок спрессованного сена.

– Чего? Ты это мне? – фыркнул надзиратель. Казалось, ему послышалось. Фонарь от его долгой болтовни почти истлел, да и в темнице стало странно тихо.

– Руки убери от него, говорю. Иначе умрешь, – тешился парень, упорно выковыривая забившуюся грязь под ногтями.

– Смеешь мне угрожать?

– Да что ты, кто я такой? Знаешь, я с удовольствием поболтал бы с тобой и твоим ожирением, но боюсь, что прямо сейчас… тебе откусят руку.

Хруст переломленных костей пришелся к словам Ютаки так же удачно, как к обеду аперитив. Он поймал острое ощущение чего-то, что уже видел сегодня: по железной решетке брызгала кровь, а вопль, который поднялся в темнице, походил на хоровое пение. Стоило бы отметить, что натужный вой Коги брал самую высокую ноту, а его довольно мясистую руку в углу наскоро доедал тот самый мужеложец из банды так называемых «шпионов».

Вот тебе и благородные синоби.

Скольких еще из той банды придется покромсать, Ютака не знал; заказ был лишь на одного – худого типа, что бесконечно чесался. Немудрено, ведь сидеть туше демона в теле такого хлипкого человечка, долго не выдавая себя, – довольно сложная задача. И как он только уместился там?

«Зуб, должно быть, нескончаемый…» – подумал Ютака и, вздрогнув, поднялся на ноги.

К моменту, когда туша тюремщика повалилась от боли на колени, а чесоточный, чтобы откусить своей добыче голову, стал просачиваться сквозь решетку, упавший в грязь фонарь опасно зарябил, намекая так на свою скорую кончину. Эта рябь стала целым светопредставлением для заключенных. Они в панике забили по решетке сильнее, кричали громче обычного, вдруг кто услышит? Вдруг охрана спустится, чтоб спасти их? Такой исход был бы подарком судьбы. Но нет.

Дело в том, что в такой час Коги уже давно должен был пить рисовый спирт вместе со своими товарищами в трактире за углом, но сегодня любитель звона монет и рассказов на ночь припозднился. Так было уже не раз, поэтому дожидаться этого поросенка никто не стал, и, оставив главный проход открытым, вся охрана ушла набивать брюхо ужином, даже не догадываясь, что сегодня Коги и сам им станет.

– Мра-а-азь! Отпусти! – кричал надзиратель, когда чесоточный добрался до него. Кожа на тощих расчесанных руках стала трескаться, ссыхаясь с каждым морганием фонаря все сильнее. Еще чуть-чуть и явится прожорливый…

– Покажись-покажись, – выжидал Ютака в нетерпении, опираясь руками на решетку. Но что-то шло не так. Хлипкое тело мужеложца распирало, трещало, как набитый льняной мешок, но тот, кто сидел внутри, нарочно оставался там и дальше, продолжая лакомиться человеческой плотью. Вопли тюремщика стихли. Жаль поросенка, ведь Ютака сам мечтал оторвать ему уши. Однако те были уже обглоданы, как и лицо бедняги. – Ну чего же ты медлишь, мерзкая морда? Покажи себя!

– Жрать! – плевался кровью чесоточный и продолжал громко чавкать, держа голову надзирателя в трясущихся руках. Его челюсть уже отвисла, а собственные зубы, и так, гнилые, между прочим, были проглочены вместе с останками Коги.

И сколько же он сидел в этом теле?

– А-а-а, так ты голодный?! Небось, так бы и прятался в доходяге дальше, но почувствовал меня и решил показаться во всей красе.

– Я хочу жрать! Мясо! – чавкал деснами чесоточный.

– Ууу, да ты прям прелесть!

Запахло не только свежей плотью, но и человеческим дерьмом. Видать кто-то здорово обделался, наблюдая такое зрелище.

Ютака устало вздохнул, когда фонарь погас полностью. Крики заключенных утихли. Похоже, они неизбежно ждали своей кончины, трогаясь рассудком.

– Ла-а-адно, – зевнул трепач. – Думал прикончить тебя здесь, в этой камере, но ты решил поиграть в кошки-мышки… – он щелкнул пальцами, и на фаланге указательного загорелся огонек. Ютака запустил тот в воздух, а затем, дунув на пламя, увеличил его в размерах. В камере стало светло, но слишком тихо. Наскоро щелкнув пальцами еще пару раз и устремив огонь по камере, любопытно выглянул из решетки.

– Эй, уродец! Держи голову, я выхожу! – схватился он за кривые прутья металлической ограды. Старая краска с нее слезла сразу, а сталь раскалилась, приобретая желто-красный оттенок. – Лишь бы ты не додумался сбежать отсюда, маленький засранец… – стиснул зубы Ютака и раздвинул размякшую от температуры решетку.

Атмосфера приобрела более суровые краски. Разодранные куски тюремщика, несусветная вонь и лужа крови, смешанная с натоптанной башмаками грязью.

Ютака пустил парящий над головой огонек в каждую камеру по очереди. Пусто. Только дрожащие от страха заключенные. Они сидели, как один, поджав под себя ноги и упирая узкие лбы в колени, но Ютака точно ощущал здесь демонов.

– Куда он подевался? – обратился он к заключенному и присел на корточки пряча в рукав камень, на который наступил нарочно. – Эй, ты слышишь? – тот стал рвано дергаться, а затем его голова вытянулась, уперев сверкающий красный взгляд на своего оппонента.

– Вот и ты… заклинатель огня, – Ютака непонимающе хлопнул глазами. – Мы искали тебя, – прошипел заключенный, не моргая. В его полураскрытых веках Ютака сразу разглядел одержимость.

«Еще один, что ли?»

– И чего вам надо?

– Ты отрекся от клана. На тебя идет охота. И мы с радостью полакомимся тобой.

– Че-го? От какого еще клана? – пропуская мимо ушей следующее, возмутился заклинатель. Ни к какому клану он не принадлежал. Во всяком случае, думал так до этой минуты. – И сколько вас, охотников?

– Посчитаешь сам, – твердо прохрипел заключенный, и Ютака обернулся. К решеткам стягивались узники. Теперь они не кричали и не бились в истерике. Глаза их горели точно рубины, в которых ярко читался голод.

– Чертовы демоны…

«Да тут человек десять, не меньше! И как вынести всю эту толпу?» – наспех обдумывал заклинатель.

– Годами ты убивал нам подобных, ставил ловушки, но теперь мы поменялись местами.

– Все это представление для меня одного? Сколько чести! – отшутился Ютака.

– Всё смеёшься?

– Ну что вы! Я просто жду, когда вы закончите бесполезный треп и покажете уже свои настоящие рожи! – сквозь зубы процедил Ютака и, подпрыгнув, закинул узнику за шиворот камень, который успел раскалить руками. Демон зарыдал так, что пришлось прикрыть уши.

Почти каждый ёкай, пришедший из Цартсва тени со своей отличительной чертой! Этот, к примеру, крикун. Такие, как он, с легкостью оглушают свою жертву, повышая рев до тех пор, пока мозги не превратятся в кашу. Но самое неприятное то, что он не умеет охотиться один, он альфа. Пока крикун заливается воплем, стая, что подкрадывается сзади, нападает, раздирая тело в клочья.

Дожидаться, пока этот уродец поменяет частоту звука, Ютака не собирался, поэтому пламя, что освещало камеру, переместил в открытый рот ёкая, а затем сомкнув большой и указательные пальцы, дунул сквозь них, и крикун загорелся изнутри. Сородичи отреагировали тут же. Из тени показался чесоточный.

– Иди сюда, сладенький! Ты мне по вкусу, – облизнулся он и остатки растрескавшейся кожи на иссохшем теле попадали в грязь. Демон вытянулся, став вдвое больше. Красная кожа, длинный, ничем не прикрытый нос и выпирающие закругленные зубы, торчащие вверх из пасти.

«На нем нет маски, значит он простой ёкай. Но убить его все же придется».

– По вкусу? Да неужели?! Вот теперь я могу работать! – довольно облизнулся заклинатель и, схватившись за плечо демона, кувыркнулся вокруг него, легонько пробежавшись ногами по решетке и потолку. Плечо, будто резиновое, вывернулось назад, но демон не отреагировал. Его тело было мягким, как рыбный студень. Так он и вылез из-за решетки: выждал подходящее время, отвлек тюремщика речами о «Последней тени», чтоб задержать его в темнице, а затем, когда тот не признал в нем заключенного, легко напал и просочился сквозь железные прутья, чтобы доесть Коги.

С каких пор эти морды научились мыслить?

Быстро смекнув, что перед ним стоит демон-лизун и пытаться нанести ему увечья не получится, Ютака толкнул того в крестец. Нога утонула в его плоть по щиколотку, однако Ютаке удалось отпихнуть его.

– Добавим огоньку! – выдавил он усмешк, и раскрыв ладонь, снова сомкнул пальцы, чтоб выдуть сквозь них драконье пламя. За мгновение оно пожрало чесоточного целиком. Демон закипел и на глазах стал плавиться, растекаясь по полу.

Столб огня задел камеры. Он буквально выкуривал из них всю охотничью стаю. Демоны показывали свои настоящие облики один за одним и нападали синхронно, прыгая на Ютаку. Пламя отбрасывало их, не давало как следует подступиться, но сколько бы заклинатель ни старался, сколько бы ни искал, всё не мог найти среди них того, кто носил маску. Пока вожак жив, демоны будут восстанавливаться снова и снова.

Огонь распространился почти по всей тюрьме и стал коптить, отравляя ядовитым газом. Повязка, которую Ютака надел, перестала спасать его от гари. Легкие сжимались.

«Я должен убираться отсюда!» – кричал собственный голос в мутной голове, но рассудок понимал: если не убить этих чертей – они будут искать его даже на другом континенте.

Сжав в кулак ускользающую надежду на спасение, заклинатель снова изрыгнул пламя, но уже поверху, отвлекая этим демонов, а сам нырнул им под ноги и скользнул к закрытой бочке с жиром, что стояла у выхода.

«Для этой малышки не хватает искры».

Первая дверь темницы отворилась, впуская тягу, и стая превратившихся охотников стала ломиться наружу, топча друг друга в узком проходе. Ютака же рванул к выходу, уже вдыхая ворохи свежего воздуха. Когда демоны были ближе всего к бочке, он чиркнул ногтем об каменную перегородку и швырнул туда искру, как следует приготовившись протаранить своей головой дверь.

Взрыв не заставил себя ждать. Тяжелый и мощный, он разметывал демонов на куски, вытесняя отравленный газ и пламя туда, где был воздух – наружу. От ударной волны заклинатель вылетел из тюрьмы, как надоевший на заднице прыщ.

Откинувшись с живота на спину, он открыл глаза и рассмотрел тусклое звездное небо. Из-за вечно горящих фонарей оно было не таким красивым в этом городе. А тут еще и полыхающая тюрьма, что освещала его теперь до белых мушек в глазах.

Однако, разлеживаться нечего.

Пока не набежал правопорядок и куча любопытного народу, вымотанный заклинатель пламени скрипнул зубами и поспешил подняться. Его правая нога, казалось, вывернута от неудачного приземления. Наскоро осмотрев ее, Ютака поднялся со втоптанной дорожки и захромал к выезду из этого города, утирая чумазые щеки.

В таком виде: с рваными, местами обожженными штанами, воняя гарью за версту, его вряд ли приветливо выпустят из города. Поэтому, решив для себя обойти жилые небедные кварталы, Ютака урвал неплохие широкие брюки хакама и плотный запахивающийся жакет уваги. Обувь пришлось оставить свою, а сбить вонь в небольшом ручье на заднем дворе у тех же хозяев брюк и жакета. Не то чтобы у такого, как Ютака, совсем не было совести. Пару раз он даже порывался извиниться перед добрыми людьми, но хозяев дома не нашел. Наверняка это из-за ежегодного весеннего праздника, что проходил на центральной площади. Или из-за тюрьмы, взрыв которой было слышно в соседнем городе.

Через сутки после совершенного, трясясь в кочующей повозке вместе с табором чужеземцев, Ютака раздумывал о содеянном. Денег от подставной сделки он не получил, в тюрьме шороху навел, поэтому его непременно станут искать по всему острову. От людей скрыться просто. Куда хуже, если на хвосте теперь целая стая охотников. Пока не разбита маска Они – чудовища из преисподней будут преследовать его, искать по запомнившемуся запаху, по лицу, которое Ютака так любезно всем им показал. Но что им нужно? О каком клане они несли, если полжизни заклинатель пламени скитался в одиночестве?

Ютака прищурился, наблюдая, как быстро лес меняется с бамбукового на вечнозеленый. Запах влажного мха и широколистных растений после дождя проскользнул рядом, будто что-то знакомое, родное.

«Здесь так тихо. Хочу остаться в этой глуши. Хватит бегать».

Глава 2

Безымянный – значит, без имени

Хлипкие колеса повозки со скрипом бились об маслянистую дорогу, пропитанную дождями. Немного отодвинув влажную, давнопотерявшую яркий цвет ткань полога, Ютака озирался на въезд в город, в котором решил укрыться. Теперь он беглец, хотя его образ жизни и без того частенько принуждал перемещаться по острову. Долго задерживаться на одном месте у заклинателя вряд ли бы получилось, ведь работа ловца демонов подразумевает под собой постоянные скитания из города в город. Только так он умел зарабатывать себе на жизнь и временный кров.

Сколько помнил себя, он всегда был один. Не имел возможности обзавестись друзьями или привести домой девчонку. Да и дома то у него никакого не было. Лишь часто меняющиеся постоялые дворы, трактиры в кварталах удовольствий, а когда денег не было совсем, то и хозяйские сеновалы, в которых приходилось укрываться по ночам, греясь там с крысами.

Такая жизнь у Ютаки началась ровно в тот день, когда он очнулся в каменном темном гроте, не помня самого себя. Его длинные, пропитанные грязью и спекшейся кровью волосы противно налипали на лицо. Во рту стоял металлический привкус, а тело саднило, будто им расчищали только выструганный пол. Туго свернув пальцы в кулаки, он пополз к еле заметному пятнышку света, макая лицо в жирную грязевую лужу, как макают кисть в краску. Ноги не слушались, они онемели. Как долго его бездыханное тело пролежало в этом месте, Ютака не знал. Не знал и своего имени. Лишь тогда, когда капель со склизких камней перестала бить ему по темени, когда удалось выползти из пещеры и разжать руки, он увидел три символа имени на своей ладони, нацарапанные древесным угольком. Уже позже, когда чувствительность к ногам полностью вернулась, безымянный воин чудом нашел поблизости водопад в небольшом ущелье. Он долго тер въевшиеся в кожу символы, которые все никак не хотели счищаться.