Пока тепло

— Не пропадут, — говорит она, не глядя на нас. — Свои, деревенские.

— Тёма, — зовёт она потом уже из комнаты. — Иди сюда. Помоги достать.

В углу за шкафом стоит что-то длинное, завёрнутое в одеяло. Она разворачивает, и я вижу двустволку: старую, с потёртым прикладом и тёмными стволами. Она тяжёлая даже на вид.

— Дедово, — говорит бабушка. — Он охотился, пока был жив. Патроны вот, в коробке. — Она показывает на жестяную банку из-под печенья, закрытую крышкой. — Возьми. Деду оно ни к чему, а вам пригодится.

— Бабуль, мы же…

— Бери. Времена такие. — Она говорит серьёзно. — Лёша знает, как с этим обращаться. Но пусть и тебя научит.

Я принимаю ружьё двумя руками. Оно тяжелее, чем я думал, и пахнет смазкой, металлом и чем-то старым, пыльным.

— Не заряжено, — говорит бабушка. — Всё равно держи как заряженное. Дед так учил.

— Хорошо.

— Не «хорошо», а «слушаюсь», — улыбается она.

Я киваю, и она хлопает меня по плечу. Потом на секунду замирает, глядя на мою руку с ружьём, и вдруг говорит нерешительно:

— Сашенька…

— Бабуль?

— Что? — Она моргает. — Что я говорила?

— Вы меня назвали Сашенькой.

— Да ну. — Она смеётся и машет рукой. — Перепутала. Это ты на дедова брата похож. Он тоже был Саша. Старая я, Тёма.

Но смех у неё какой-то слишком быстрый. Она отворачивается и принимается развязывать мешок, который уже завязан.

Мы выносим вещи. Отец укладывает их в багажник, ружьё в одеяле кладёт на заднее сиденье, рядом со мной. Бабушка садится спереди и пристёгивается, непривычно прямая и серьёзная. Перед тем как закрыть дверь, она вдруг останавливается и смотрит на дом.

— Я сейчас, — говорит она. — Минутку.

Она идёт к забору. Берёт с крыльца миску с остатками супа и ставит её на пенёк у окошка в заборе.

— Петя, — говорит она негромко. — Я уезжаю. Ненадолго. Я вернусь. Ты, пожалуйста, не уходи отсюда, ладно? Ешь, пока тёплое.

Пётр Семёнович не отвечает. Он смотрит поверх её головы, на дом, и вдруг, медленно, как будто вспоминая движение, поднимает руку, не к ней, а просто в воздух, и опускает.

— Хороший мой, — шепчет бабушка. — Хороший.

Она возвращается к машине, садится и закрывает дверь. Лицо у неё мокрое, и она не вытирает его.

Отец заводит мотор, и мы выезжаем. Я оборачиваюсь, и последнее, что вижу: голубой забор, дом с зелёными ставнями, а у соседского забора высокую фигуру в вязаной жилетке. Он стоит, прижав ладони к доскам.

Он стоит так, пока мы не поворачиваем за угол.

Глава 11

В четверг отец будит меня в семь утра.

— Вставай. Едем.

— Куда?

— Увидишь.

Я сажусь на кровати и тру лицо. Отец стоит в дверях, одетый и собранный, и держит в руках то самое ружьё в одеяле. Вид у него напряжённый.

— Лёш, — раздаётся из коридора мамин голос. — Только осторожно.

— Люда, это же просто…

— Я знаю, что это. Я говорю: осторожно.

Он кивает, и мама уходит на кухню. Через минуту она появляется снова, с термосом и свёртком бутербродов, и молча вручает всё мне. Даша стоит рядом, в пижаме с динозаврами, и смотрит на ружьё, как на живое существо.

— Можно мне с вами?

— Нельзя, — отвечает отец.

— Я в лагере в тире пять раз из десяти попала.

— Молодец. В следующий раз.

— Это значит «нет».

— Это значит «в следующий раз».

Она вздыхает с таким видом, будто ей отказали в чём-то очень важном, и мы с отцом идём вниз.

Мы выезжаем на «Калине», потому что отцовская машина забита вещами бабушки. Ружьё лежит на заднем сиденье, под одеялом, а рядом плотно закрытая банка с патронами. Едем в сторону гаражного кооператива, потом дальше, мимо последнего ряда ржавых ворот, по грунтовке, которая упирается в заросший откос.

— Тут был карьер, — говорит отец. — Песок брали. Лет десять как закрыли. Здесь никого нет, и в городе выстрелов не слышно.

Карьер оказывается большой чашей, изрезанной оврагами, с песчаными стенами и редкой жёсткой травой по краям. В центре стоит ржавая бочка, вся в дырах, как будто по ней уже стреляли до нас. Мы паркуемся наверху, и отец достаёт из багажника коробку с пустыми консервными банками, парой бутылок и куском картона.

— Расставь, — говорит он, протягивая мне банки. — Метров на двадцать.

Я спускаюсь и расставляю банки на бочке и на кусках кирпича. Когда возвращаюсь, отец уже раскладывает на капоте одеяло, а на нём ружьё. Оно выглядит на тёмной ткани слишком большим, слишком серьёзным. Рядом аккуратно стоит банка из-под печенья.

— Сначала правила, — говорит он. — Три. Запомни, потом повторишь.

Я киваю.

— Первое. Всегда считай, что оно заряжено. Даже если сам разряжал. Даже если оно пять лет стояло в шкафу. Всегда.

— Понял.

— Второе. Ствол никогда не смотрит на то, что ты не хочешь убить. Ни на меня, ни на себя, ни на машину. Только в сторону цели или в землю.

— Понял.

— Третье. Палец вне скобы, пока не решил стрелять. На спуск кладёшь, только когда видишь цель и готов выстрелить. Не раньше.

Я повторяю про себя. Отец смотрит на меня прямо, и взгляд у него такой, какого я не помню: напряжённый, внимательный, почти пугающий.

— Теперь повтори.

Я повторяю. Он слушает, потом коротко кивает.

— Ладно. Берём.

Он берёт ружьё и показывает мне, как его держать, как переламывать стволы, чтобы заглянуть внутрь и убедиться, что они пусты. Я смотрю на тёмные трубки, на тонкую полоску света, которая пробивается сквозь них.

— Пусто. Закрываем. — Он защёлкивает ружьё. — Теперь предохранитель. Найди.

Я принимаю ружьё в руки. Оно тяжёлое, холодное и неудобное, как чужая вещь. Я поворачиваю его то одной стороной, то другой, ищу на боку, у спусковой скобы, и ничего не нахожу.

— Ты где его ищешь? — спрашивает отец.

— На боку.

— Это не пистолет.

— А где?

Он показывает пальцем на узкую шейку сверху, там, где приклад переходит в ружьё.

— Вот. Ползунок. Видишь?

Я вижу маленький выступ размером с ноготь.

— Сдвинешь в одну сторону — предохранитель включён, обратно — выключен. Смотри не по памяти, а глазами. Каждый раз. Привыкай.

— Понял.

— Не «понял», а покажи.

Я двигаю ползунок туда-сюда: щелчок, ещё один. Он снова кивает.

Потом отец достаёт из банки два патрона и протягивает мне.

— Заряжай. По одному в каждый ствол.

Руки у меня почему-то дрожат. Я ломаю ружьё, как он показывал, и пытаюсь вставить патрон в левый ствол. Он не идёт.

— Сначала проверь, как ты его держишь, — подсказывает отец. — Латунной частью к себе.

— Он латунной частью к себе.

— Нет, ты его суёшь задом наперёд.

Я переворачиваю патрон, и он входит с тихим щелчком. Второй идёт легче.

— Закрываем. Только не хлопай, это не дверь.

Я закрываю. Ружьё издаёт сухой, короткий звук, и у меня на секунду пересыхает во рту.

Отец достаёт из кармана две пары строительных наушников, одну надевает сам, вторую протягивает мне.

— Теперь ставь в плечо. Плотнее, не бойся. Если приклад будет болтаться, он тебя сам ударит.

Я прижимаю приклад к плечу. Он давит, как деревянная доска. Отец поправляет мне локоть, сдвигает руку на цевьё, слегка надавливает на загривок, чтобы я не втягивал голову.

— Цель. Банка слева. Снимай предохранитель. Только когда уверен.

Я вижу банку. Она кажется очень маленькой, очень далёкой, точкой, в которую надо попасть. Палец ложится на спуск. Сердце колотится так громко, что я уверен: он слышит даже через наушники.

— Давай.

Я нажимаю.

Грохот. Не просто громкий, а физический: он бьёт в грудь, в зубы, в плечо. Приклад толкает меня так, что я пячусь на шаг назад. Где-то над карьером вскрикивает птица. Я стою, оглушённый, и смотрю на банку: она стоит на месте.

— Мимо, — говорит отец спокойно. — Но стрелял.

— Я попал куда-то?

— В куст. Вон, видишь, ветка дрожит. Куст убит.

Я нервно смеюсь. Отец не улыбается, но краешек его рта чуть дёргается.

— Ещё раз. Второй ствол.

Я целюсь, и снова выстрел, снова боль в плече, снова грохот. И снова банка стоит.

— Опять мимо.

— Я старался.

— Ты глаза закрыл.

— Не закрывал.

— Закрыл. Я видел. Ты в момент выстрела зажмуриваешься. Так нельзя. Надо смотреть на цель до конца.

— Я не нарочно.

— Знаю. Но надо научиться.

Он достаёт ещё два патрона. Я перезаряжаю, и руки уже не дрожат, а просто деревенеют. Вторая попытка, третья, четвёртая. С каждым выстрелом плечо ноет всё сильнее, в ушах гудит, а банки стоят нетронутые, как заколдованные.

— Ты дёргаешься, — говорит отец, и голос у него становится жёстче. — Спуск надо нажимать плавно, а не рвать.

— Я плавно.

— Нет. Ты рвёшь. Ещё раз.

Пятая, шестая — банка по-прежнему на месте.

— Да сколько можно? — вдруг рявкает отец.

Я вздрагиваю и опускаю ружьё стволом в землю. Он стоит рядом, красный, со сжатыми кулаками, и смотрит на меня так, как никогда не смотрел.

— Я тебе всё показал! Всё объяснил! Что тебе ещё надо? Просто целься и стреляй! Ты что, как баба?

— Пап…

— Не «пап»! — Голос у него срывается. — Ты не понимаешь? Если ты сейчас не научишься… Если ты в нужный момент не сможешь… — Он осекается, отворачивается, делает пару шагов в сторону и застывает, сжимая руками виски.

Тишина, только где-то далеко лает собака. Я стою с ружьём в руках, плечо горит, в ушах гудит, и мне хочется провалиться сквозь землю.

Через минуту отец оборачивается. Лицо у него другое: серое, постаревшее, виноватое.

— Прости, — говорит он тихо. — Я не должен был так.

— Ничего.

— Нет, не ничего. — Он подходит, берёт у меня ружьё, ставит его на капот. — Знаешь, как меня отец учил? Мне было двенадцать. Он повёл меня в лес и дал ружьё. Я промахнулся. Он ничего не сказал. Молча забрал у меня ружьё и пошёл домой, а я за ним. И потом три дня он со мной не разговаривал. Три дня. — Он горько усмехается. — Я себе тогда пообещал: с моим ребёнком такого не будет. Никогда.

— И?

— И вот. — Он разводит руками. — Стою и ору.

— Пап…

— Дай договорить. — Он садится на бампер «Калины» и смотрит на свои руки. — Я просто боюсь, Тёма. Не знаю, что будет, а вы у меня все: мать, Дашка, Валентина Фёдоровна, ты. И мне кажется, что, если я тебя сейчас не научу, потом будет поздно. А я ору. Как дурак.

Я сажусь рядом на холодный, твёрдый, неудобный бампер. Мы сидим молча, глядя на банки внизу.

— Ты не как дурак, — говорю я наконец. — Ты как отец.

Он смотрит на меня, и в уголках глаз у него собираются морщины.

— Это одно и то же, — говорит он. — Но спасибо.

Мы сидим ещё минуту, потом он хлопает меня по колену и встаёт.

— Давай ещё раз. Я не буду орать. Обещаю.

— А если я опять промахнусь?

— Тогда промахнёшься. — Он пожимает плечами. — Никто сразу не попадает. Я сам первый год только по бутылкам и попадал, и то с десяти шагов. Просто стреляй и смотри. Не закрывай глаза. Вот и всё.

Я беру ружьё и сам заряжаю два патрона. Руки на этот раз слушаются. Отец стоит рядом, не вмешиваясь. Только в какой-то момент он тихо говорит:

— Дыши.

Я вдыхаю, выдыхаю и беру банку на мушку. Мир сужается до маленькой жестяной точки на ржавой бочке. Палец ложится на спуск. Я не зажмуриваюсь.

Выстрел.

Банка подпрыгивает и падает с бочки, звеня, как колокольчик.

— Попал! — выдыхаю я, не веря глазам. — Пап, я попал!

— Вижу. — Он улыбается по-настоящему, широко, так, что вся усталость на лице расходится. — Банка мертва.

— Я её убил.

— Убил. Поздравляю. — Он хлопает меня по плечу так, что я чуть не роняю ружьё. — Теперь вторая банка, справа.

Второй выстрел уходит в песок. Но я только смеюсь, и отец смеётся вместе со мной, и мы стоим в этой огромной яме, посреди песка и ржавых бочек, двое мужчин с ружьём, и мне вдруг кажется, что лучшего дня у нас давно не было.

К полудню плечо превращается в сплошной синяк. Из двадцати выстрелов я попадаю в цель три раза. Отец говорит, что для первого раза неплохо, и добавляет, что куст мы тоже спасли от окончательной гибели. Мы собираем гильзы, складываем банки в коробку, вытираем ружьё тряпкой.

— Разряжаешь так, — говорит отец, показывая мне ещё раз. — Ломаешь, вынимаешь гильзы, заглядываешь в стволы. Каждый раз, даже если уверен. Потом заворачиваешь в одеяло. Дома оно стоит в шкафу, разряженное. Патроны отдельно, в другом месте. Всегда. Понял?

— Понял.

— Не «понял»…

— Покажу, — говорю я. — Я покажу.

Он смотрит на меня секунду, потом кивает и открывает дверь машины.

— Матери про то, что я орал, не говори.

— Не скажу.

— Хорошо.

Мы едем домой. На перекрёстке, где давно не работает светофор, отец вдруг бросает на меня взгляд, быстро и неловко, и снова смотрит на дорогу.

— Спасибо, что приехал, — говорит он негромко.

— Куда?

— Вообще. Спасибо.

Я не знаю, что ответить, и просто киваю. Мы едем дальше, и всю дорогу у меня гудит в ушах и болит плечо, и мне почему-то очень хорошо.

Глава 12

В пятницу вечером гаснет свет.

Мы сидим на кухне, мама моет посуду, Даша что-то рассказывает про урок литературы, и вдруг холодильник вздыхает и замолкает, а лампа над столом мигает и гаснет. В окнах дома напротив тоже темнеет. На секунду во дворе становится слышно, как лает чья-то собака.

— Опять, — говорит мама.

— Что значит «опять»? — спрашивает Даша.

— Сегодня днём уже мигало.

Я не помню, чтобы мигало. Но мама замечает такие вещи раньше всех.

Она достаёт из ящика свечи, зажигает одну, ставит на блюдце. Лицо у неё в этом свете становится мягче и моложе. Даша хлопает в ладоши:

— Романтика!

— Романтика, — повторяет бабушка из угла кухни, где сидит с вязаньем. Пальцы у неё двигаются сами, не глядя. — А я вам говорила: свечи надо покупать впрок.

— Ба, ты нам не говорила.

— Людочка, подай соль.

Я вижу, как Даша замирает. «Людочка» — это мама. Даша смотрит на меня, я качаю головой. Она осторожно подаёт бабушке солонку.

— Вот спасибо, — довольно говорит бабушка и тут же поправляется: — Дашенька. Ой, старая, всё путаю.

Мама отворачивается к плите и делает вид, что не слышит.

Даша достаёт телефон, и мама в этот раз ничего ей не говорит. Света нет, а интернет ещё есть: у вышек, говорит Даша, свои аккумуляторы, на сколько-то хватит. Она листает чат, и я сажусь рядом.

Кто-то выложил видео из Москвы. Снято на телефон из окна вагона: станция метро, пустая платформа, на ней двое в белых комбинезонах и масках, больше никого. Подпись: «Сокольники, сегодня». Следующее видео — с вокзала, кажется, новосибирского: военные в оцеплении, за железной сеткой толпа с чемоданами, кто-то кричит в камеру, слов не разобрать.

— Это не у нас, — говорит Даша. — Это там.

Она говорит «там» так, будто Москва и Новосибирск всё это время были местом, куда можно уехать, если здесь станет совсем плохо. А теперь нет.

Третье видео не грузится: колёсико крутится и крутится, интернет еле живой. Даша держит телефон перед собой ещё минуту и кладёт его экраном вниз.

Отца нет дома. Его ещё утром вызвали в сервис, где он последние дни чинит машины скорой помощи. «Работы там много, спать не придётся», — сказал он и ушёл в шесть. Звонит он в десять, когда мы уже сидим при двух свечах.

— У вас свет есть?

— Нет.

— И у нас нет. Авария на подстанции. Говорят, надолго. — В трубке трещит, голос уходит куда-то в сторону. — Воду набирайте. Сейчас, пока давление есть. Все ёмкости, какие найдёте.

— Хорошо.

— Тёма. Присмотри за ними.

— Присмотрю.

Мы с Дашей до полуночи таскаем воду из крана в вёдра, кастрюли, бутылки и даже в ванну. Соседи делают то же самое: в подъезде грохочут вёдра, хлопают двери. Из-за двери Геннадия слышен его голос: «Светка, ты куда столько кастрюль?» — и тихий ответ: «Вдруг пригодится».

В субботу утром воды нет.

Кран кашляет, плюётся ржавой струйкой и замолкает. Нина Андреевна стучит в двери по всему подъезду. Через полчаса во дворе собирается тот же народ, что и на первом собрании. На лицах уже не любопытство, а усталая растерянность.

— Колодец, — объявляет Нина Андреевна. Бублик у неё на руках громко и поддерживающе тявкает. — Есть колодец на соседней улице, у частных домов. Я говорила с хозяевами. Они разрешили брать воду, но очередь придётся соблюдать.

— Какую ещё очередь? — недовольно спрашивает кто-то.

— По номерам квартир. Сегодня с первой по десятую, завтра с одиннадцатой по двадцатую. Каждой квартире по четыре ведра за раз. Список готов. Даша составила за полчаса.

Даша, стоящая рядом, скромно опускает глаза, и я вижу, как у неё краснеют уши.

— А если у меня ребёнок? — спрашивает Катя, прижимая к себе малыша.

— Тогда приходите в любое время. Без очереди.

Люди одобрительно гудят. Нина Андреевна поднимает палец.

— И ещё. Нам нужно, чтобы кто-нибудь разбирался в технике. Генератор.

Все поворачиваются ко мне.

Я не сразу понимаю почему. Потом вспоминаю: на первом собрании отец сказал, что он механик. Я его сын. По логике подъезда, значит, и я что-то понимаю.

— У вас есть генератор? — спрашиваю я.

— В кладовке. От мужа остался. Он лет двадцать назад купил его на дачу, пользовался от силы раза три. — Она пожимает плечами. — Я пробовала завести, не получилось.

— Ну так сходи, глянь, — подаёт голос Геннадий. — Ты же сын механика.

— Я не механик.

— А что, яблоко от яблони далеко падает?

Все смеются. Я краснею, как Даша.

— Сначала вода, потом генератор, — говорит Нина Андреевна. — Пойдёмте.

Колодец стоит в конце соседней улицы, во дворе деревянного дома, за низким забором. Над ним старый ворот с цепью и ведром. Рядом на лавочке сидит пожилой мужчина в кепке, хозяин, и строго следит за порядком. Очередь тянется метров на двадцать. Люди стоят молча, переминаясь, с вёдрами, бидонами и канистрами. Дети жмутся к матерям.

Мы с Дашей берём по ведру и встаём в хвост.

— Тём, — говорит она тихо. — Смотри, у той тётки ведро с дыркой. Видишь, течёт? Она всё равно несёт.

— Может, оно просто мокрое.

— Нет, оно течёт. Вон дорожка на земле. — Она кивает вперёд. — А вон тот дядька с двумя бидонами. В графике он записан как «дядя с бидонами». Фамилию я не знаю.

Я смеюсь, и несколько человек оборачиваются. Даша, довольная, подталкивает меня плечом.

Очередь движется медленно, и мы стоим больше часа. Я смотрю, как люди подходят к колодцу, как хозяин в кепке молча вращает ворот, как звенит цепь, как ведро показывается над краем, мокрое, тёмное, тяжёлое. Люди тянутся к нему с благодарностью и каким-то странным стыдом, будто просят милостыню.

— Тём, — говорит Даша ещё тише. — А если это всё надолго?

— Не знаю.

— Я хочу, чтобы не надолго.

— Я тоже.

— А если надолго, ты будешь меня учить стрелять?

Я смотрю на неё. Ей пятнадцать, у неё конопушки на носу, которые она ненавидит, и косичка, в которую она заплела волосы утром.

— Отец сказал «в следующий раз».

— Он всегда так говорит. А потом оказывается «никогда».

— Не всегда.

— Почти всегда.

Я не нахожу, что ответить, и просто обнимаю её за плечи. Она не вырывается, как обычно, а прижимается боком и стоит молча.

К одиннадцати мы приносим домой по два ведра. Мама сразу берёт их у порога и ставит в ванну. Бабушка сидит у окна, смотрит во двор и ничего не говорит.

После обеда я иду к Нине Андреевне.

Она живёт на четвёртом этаже, в маленькой квартире с цветами на подоконнике и фотографиями на стенах: мужчина в очках, потом тот же мужчина с седой бородой, потом он же с мальчиком на плечах. В кладовке, за коробками, стоит что-то красное, размером с большую собаку, обёрнутое одеялом.

— Вот, — говорит Нина Андреевна. — Муж покупал. Говорил: если что, мы не пропадём.

Мы с Геннадием, который пришёл помочь, вытаскиваем эту штуку на лестницу, потом во двор. Генератор оказывается старым и пыльным, на раме с колёсиками, с красным баком, шнуром и кучей рычажков. Я сажусь на корточки и пытаюсь вспомнить хоть что-то.

— Ну? — спрашивает Геннадий. — Заводи.

— Сначала нужен бензин.

— Так заливай.

— Он у отца в гараже. Канистра.

Мы с Геннадием идём в гараж, возвращаемся с канистрой, и я, пролив немного на штаны, заливаю бензин в бак. Рядом толпятся любопытные: Валерий Павлович, Катя с Димой, бабушка Клава («Чего, чего?»), несколько детей. Даже Бублик подходит и недоверчиво нюхает мотор.

— Курить тут не вздумайте! — строго говорит Валерий Павлович, хотя курящих среди нас нет.

— Дёргай, — командует он потом.

Я хватаюсь за шнур, дёргаю.

Мотор кашляет раз, второй и затихает. Я дёргаю снова — опять кашель и опять тишина.

— Не заводится, — говорит кто-то.

— Сам вижу.

Третий раз, четвёртый, пятый. У меня уже болит плечо, то самое, ушибленное в карьере, и по спине течёт пот.

— Дай я, — предлагает Геннадий.

Он дёргает так, что чуть не вырывает шнур. Мотор молчит.

— Всё, — говорит он. — Сдох.

Я достаю телефон и набираю отца. Гудки идут долго, потом трубку берут.

— Да.

— Пап, это Тёма. Тут генератор. Не заводится.

— Какой?

— Дачный. Бензиновый. Красный, на колёсиках.

— Масло смотрел?

— Нет.

— Смотри. Щуп видишь? Достань, вытри, вставь, посмотри уровень.

Я нахожу щуп, вынимаю, вытираю тряпкой. Масло есть, тёмное, но в норме.

— В норме.

— Бензин свежий?

— Из твоей канистры.

— Хорошо. Заслонку закрыл? Воздушную?

— Какую?

— Рычажок рядом с воздушным фильтром. Должен стоять в положении «закрыто», пока мотор холодный.

Я нахожу рычажок, переставляю и дёргаю шнур. Мотор чихает, ловит, дрожит, гудит с минуту и глохнет.

— Почти, — говорю я. — Схватило и заглохло.

— Значит, залило. Свечу проверь.

Я замираю.

— Пап, свечу?

— Да. Вынь, посмотри. Какая она: сухая, чёрная, мокрая. Помнишь, как я учил?

В трубке потрескивает, голос отца дробится.

— Помню. Я…

— Только осторожно. Свечной ключ… — Треск усиливается. — Тёма, связь пропадает. Если мокрая, просуши. Не торопись. Не…

Гудки.

Я стою с телефоном в руке и смотрю на экран. Связи нет, и все смотрят на меня.

— Что он сказал? — спрашивает Валерий Павлович.

— Свечу проверить.

— Ну так проверь.

Я киваю. Руки у меня почему-то дрожат, как на карьере. Я достаю из кармана куртки свечной ключ, который отец сунул мне после гаража («Пусть у тебя будет»), и присаживаюсь у мотора. Свечу я нахожу быстро: она похожа на ту, что в «Калине», только меньше. Снимаю колпачок, берусь за наконечник, как учил отец, надеваю ключ и поворачиваю.

Резьба сначала не поддаётся, потом идёт.

Свеча выходит наружу, и я подношу её к свету. Она чёрная и мокрая, по ней тонкой блестящей плёнкой стекает бензин.

— Залило, — говорю я вслух. — Мокрая.

— И что делать? — спрашивает Геннадий.

— Сушить.

Я вытираю свечу тряпкой насухо и кладу на кирпич. Несколько раз прокручиваю шнур без свечи, и из отверстия брызгает бензиновая взвесь: лишнее выходит. Валерий Павлович отгоняет всех подальше. Потом мы ждём минут десять. Люди разбредаются и возвращаются. Дима приносит кружку воды, Катя качает ребёнка. Валерий Павлович поправляет очки и вполголоса ворчит про современную молодёжь.

Я смотрю на свечу и на двор. Вспоминаю отцовский голос в гараже. «Не торопись. Раньше ты всё делал быстро. А тут надо медленно». Я вдыхаю, выдыхаю.

— Готово, — говорю я наконец.

Вкручиваю свечу от руки, пока не пойдёт, надеваю колпачок и берусь за шнур.

— Давай, сынок, — говорит бабушка Клава, неожиданно чётко. — Давай.

Дёргаю.

Мотор ловит с первого раза.

Он гудит, трясётся, выплёвывает синий дымок, потом набирает обороты и начинает ровно, мощно работать. Над двором повисает густой, тёплый гул, и этот звук настолько живой, что у меня перехватывает дыхание.

— Работает! — орёт Геннадий.

Двор взрывается. Валерий Павлович подпрыгивает, как мальчишка, хватает кабель («Шесть метров! Тройники! Где мои тройники?!»), Катя смеётся и плачет одновременно, Дима жмёт мне руку обеими руками, дети визжат, Бублик заходится лаем. Нина Андреевна стоит в стороне, прижав платок ко рту, и плечи у неё дрожат.

— Спасибо, — говорит она сквозь платок. — Спасибо, Артём.

— Я только свечу высушил.

— Это самое главное, — отвечает она.

Дальше всё делается быстро. Валерий Павлович с Геннадием тянут удлинитель от генератора в подъезд, на первый этаж. Нина Андреевна собирает по подъезду все удлинители, какие нашлись, Валерий Павлович соединяет их тройниками («Вот они, мои красавцы!»). К вечеру на первом этаже горит одна лампочка и работают три розетки: для телефонов, для чайника и для маленького холодильника с детскими лекарствами. График подключения Даша уже нарисовала на двери в виде комикса.