Пока тепло

— Вот ты и пришёл, — говорит она. — Садись. Свет не зажигай.

Я сажусь на край дивана. Она берёт меня за руку своей правой, сухой и тёплой.

— Ты помнишь, как мы с тобой в огороде морковь собирали? Тебе лет пять было. Ты нашёл самую большую и принёс мне, как самое дорогое. А она была вся в земле и корявая.

— Помню.

— Ты сказал: «Бабуль, это самая красивая морковка на свете».

— Я так сказал?

— Сказал. — Она тихо смеётся. — Дед потом всю зиму показывал её гостям. Она у нас в погребе лежала, засохла вся. А он всё равно показывал.

Я сжимаю её пальцы. Они лёгкие, как птичьи кости.

— Бабуль, ты сейчас… ты помнишь, что с тобой?

— Помню, Артёмка. Пока помню. — Она вздыхает. — Знаешь, как это бывает? Как будто окно открыли, и в комнату на минуту влетел воздух. Я знаю, что опять закроют. Поэтому тороплюсь.

— Что тебе надо?

— Рассказать. — Она смотрит на свою повязку. — Я должна была сказать вам раньше. Но боялась. Думала: скажу, и Люду расстрою, и меня заберут, и больше я домой не вернусь.

Я молчу.

— Это Петя, — говорит она просто. — Он меня укусил. Не думай, что со зла. Он не помнил, кто я. Я принесла ему суп, а он схватил меня за руку, и вдруг лицо у него стало… пустое. Совсем. Как будто он ушёл и оставил только тело. А тело испугалось и укусило.

— Когда это было?

— В конце августа. За два дня до того воскресенья, когда мы все собрались у Люды. — Она сжимает мою руку крепче. — Я в тот же вечер всё поняла. Я слышала по телевизору, что люди теряют память: забывают, где живут, перестают узнавать родных, не помнят даже себя. Знала, что так бывает. Но я решила: пройдёт. Перевяжу, и пройдёт.

— Почему ты не сказала?

— Потому что я старая дура, Артёмка. — В голосе у неё звучит усмешка, горькая и ласковая. — Потому что я не хотела, чтобы вы смотрели на меня так, как сейчас смотрите. Как на больную. Как на ту, которую нужно запереть.

Мне хочется возразить, но я не нахожу слов.

— Платок тот помнишь? — спрашивает она. — Клетчатый.

— Помню.

— Я его в мешок сунула, когда собиралась. Он на дне лежит. Сожги его. Не знаю почему, но мне кажется, это важно. Петя рассказывал, что у того парня была замотана рука и он всё время улыбался, а глаза были какие-то пустые. Я думаю, он уже был такой, как я сейчас. Только не знал.

— Хорошо.

— И ещё. — Она замолкает на секунду, и я чувствую, как у неё дрожит рука. — Дашке потом отдай. Вот это.

Она медленно стаскивает с безымянного пальца правой руки тонкое золотое кольцо. Оно сходит с трудом, оставляя белую полоску на коже, и она кладёт его мне в ладонь.

— Дед мне его надел сорок девять лет назад. Я с ним никогда не расставалась. А теперь ему лучше быть у неё. Пусть, когда вырастет и станет не так больно, знает, что бабушка её любила.

— Бабуль, не надо.

— Надо. Я не успею потом.

Я сжимаю кольцо в кулаке и прячу его в карман.

— Знаешь, чего я боюсь, Тёма? — говорит она тихо, глядя в окно. — Не забыть вас. Нет. Забыть я как раз не боюсь, это придёт само, и мне будет всё равно. Я боюсь другого. Что вы запомните меня такой.

— Мы не…

— Запомните. Люди помнят последнее. Всю жизнь я была вам и бабушкой, и матерью, пекла пироги, вязала носки, а запомните то, как я не узнала Дашу. Как смотрела пустыми глазами. Как… — она запинается, — как, может быть, буду выглядеть дальше.

— Бабуль.

— Я хочу, чтобы вы помнили морковку. — Она поворачивается ко мне, и на глазах у неё блестят слёзы. — Вот ту, корявую. Самую красивую на свете. Обещай мне.

— Обещаю.

— Хорошо. — Она кивает и вытирает щёки ладонью. — А теперь слушай: самое тяжёлое. Если я стану как Петя… если станет совсем плохо… не жалейте меня. Меня тогда уже не будет. Жалейте себя: вам потом с этим жить. А я своё отжила, и хорошо отжила.

— Не говори так.

— Я говорю как есть, милый. Скажи отцу: пусть сделает всё, как надо, когда придёт время. Пусть не мучает ни себя, ни меня. Дедово ружьё в шкафу. Лёша знает.

У меня перехватывает горло. Я пытаюсь что-то сказать, но не могу.

— И ещё одно. — Бабушка берёт меня за подбородок, как тогда, за пирогами, и смотрит мне в лицо. — Не запирай меня, Артёмка. Дверь сегодня не запирай. Я знаю, что так надо, Лёша прав. Но мне страшно в закрытой комнате. Мне страшно умереть в закрытой комнате. Пусть будет щёлочка. Пусть я слышу, как вы ходите.

— Папа…

— Папа спит. Он ничего не узнает. — Она улыбается. — Я не уйду. Куда я пойду ночью? Просто оставь дверь открытой.

Я долго смотрю на неё, потом киваю.

— Хорошо.

— Спасибо, родной. — Она отпускает мой подбородок и откидывается на подушку. — Я так устала.

— Спи.

— Сейчас. Посиди ещё чуть-чуть.

Я сижу, и лунный свет медленно ползёт по ковру. Она берёт мою руку в обе ладони, и дыхание у неё становится ровным и медленным. Потом она вдруг говорит сонно, почти шёпотом:

— Петя там один. Он не поест, если я не принесу.

— Бабуль, Пети здесь нет. Ты у нас.

— Ага. Конечно. — Она закрывает глаза. — Я знаю.

Я остаюсь рядом, не знаю, сколько проходит времени. Голова тяжелеет, веки слипаются. Я пробую держаться, но усталость последних недель наваливается, как мокрое одеяло. Последнее, что я помню: мягкий свет луны на подушке, ровное дыхание бабушки и её рука в моей.

Просыпаюсь от тихого звука. Щелчок.

Входная дверь. Я вскакиваю, не понимая, где нахожусь. Я сидел на краю дивана, привалившись к спинке, спина затекла, рука онемела. За окном светает. На диване никого нет: плед сложен аккуратным квадратом, подушка взбита.

— Бабуль? — шепчу я.

Тишина.

Я выскакиваю в коридор. Входная дверь приоткрыта, на пол падает полоска серого света с лестничной клетки. На вешалке нет её халата, на коврике нет её ботиков.

— Папа! — кричу я. — Папа!

Из спальни выбегает отец, в майке и трусах, с лицом человека, которого выдернули из сна, следом мама, за ней Даша.

— Что?

— Бабушка… Она ушла.

Мама первая понимает. Она бросается в гостиную, осматривает диван, плед, подушку, потом выбегает в коридор и смотрит на открытую дверь. Лицо у неё становится серым.

— Ты открыл? — спрашивает отец тихо.

— Да.

— Ты…

— Она попросила. Сказала, что ей страшно в закрытой комнате. Я думал… я сел рядом и заснул.

Отец долго смотрит на меня, потом резко, коротко выдыхает, как будто его ударили, и молча начинает одеваться.

В кармане у меня лежит бабушкино кольцо.