Марфа да Матвей

Она покачала головой.

– Мы здесь умрём. Все. Вопрос только – когда. И как.

Она отпустила руку Марфы, встала.

В избе повисла тишина. Тяжёлая, как камень.

– Отведите нас к Ивану, – тихо, но твёрдо сказала Марфа.

Меланья посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Кивнула.

– Пойдём. Только… готовьтесь. Это не тот Иван, что мёдом угощал.

Они вышли из избы, и утро ударило по глазам – не яркостью, а безысходностью.

Солнце только поднялось над лесом, но свет его был мутным, больным, будто сквозь пелену. Оно не грело – только освещало, безжалостно, подробно, всё то, что осталось после ночи.

Дубровка предстала перед близнецами в своём истинном, траурном обличии.

У крайней избы, прямо на дороге, лежала мёртвая корова. Огромная туша была разодрана, внутренности вывалились наружу, кровь впиталась в землю чёрной, липкой лужей.

Рядом – несколько овец, задранных, с перекушенными глотками. Чуть дальше, у плетня, валялись куриные тушки – просто разорванные, будто кто-то играл, не испытывая голода.

—Боги … – выдохнул Матвей, останавливаясь.

– Не смотрите, – глухо сказал Савелий. – Не надо.

Но Марфа уже смотрела дальше. Там, у старого амбара, на траве лежали люди.

Трое. Накрытые грубым холстом, серым, застиранным. Из-под одного покрывала торчала рука – мужская, большая, со сломанными пальцами. Из-под другого – женские волосы, русые, с сединой, разметавшись по земле.

Рядом стояли двое мужиков с лопатами. Они не плакали. Просто стояли и смотрели в землю.

– Эта ночь унесла троих, – сказал Савелий. Голос его был ровным, но в этой ровности чувствовалось такое напряжение, будто он сдерживал крик. – Трое. За одну ночь.

Они пошли дальше. Марфа заставляла себя смотреть вперёд, но глаза сами выхватывали детали: обгоревшие головешки погребальных костров на околице, свежевскопанные холмики земли – много, слишком много для одной маленькой деревни. Люди, проходящие мимо, отводили глаза. Кто-то шептал мольбы к богам. Кто-то просто стоял и смотрел в одну точку.

Воздух был тяжёлым. Пахло дымом, сырой землёй, кровью и ещё чем-то сладковато-гнилостным – запахом разложения, который уже начинал подниматься над утренними жертвами.

– Сколько всего? – тихо спросила Марфа.

– Чего? – не понял Савелий.

– Людей. Сколько уже?

Савелий помолчал, считая. Потом сказал:

– Двадцать три. За две недели.

Марфа сглотнула. Двадцать три человека в деревне, где от силы домов сорок.

– Мы их сжигаем, – добавил Савелий, кивая на дым вдалеке. – Хоронить нельзя. Раскопают. Ночью приходят и раскапывают.

– Кто? – выдохнул Матвей.

Савелий только покачал головой и ускорил шаг.

Они подошли к сараю. Он стоял на отшибе, у самого леса – старый, покосившийся, с наглухо заколоченными окнами. Дверь была укреплена тяжёлым засовом и ещё подпёрта бревном.

– Здесь, – сказал Савелий.

Двое мужиков, молчаливых и хмурых, отодвинули бревно, сняли засов. Внутри было темно и сыро. Пахло прелым сеном, мышами и ещё чем-то звериным – тяжёлым, кислым запахом немытого тела и шерсти.

Мужики зажгли лампады – масляные плошки, которые разгоняли тьму только в самом центре, оставляя углы в густой, непроглядной черноте.

– Там, – Савелий указал на люк в полу.

Они спустились по скрипучей лестнице в погреб. Холод ударил в лицо, сырой, могильный. И в этом холоде, в углу, на куче прелой соломы, сидел он.

Иван.

Цепи гремели при каждом его движении – тяжёлые, кованые, они опутывали руки и ноги, впивались в тело. Он сидел, сгорбившись, обхватив колени руками, и смотрел в стену.

Марфа вскрикнула и зажала рот ладонью.

Это был Иван. И не Иван.

Лицо его осунулось до неузнаваемости – кожа обтянула скулы, глаза провалились в тёмные глазницы. Губы были разбиты в кровь – видимо, он кусал их сам. Но самое страшное было в глазах. Они смотрели на вошедших, но не видели их. В них не было ни злобы, ни страха, ни боли. В них была только пустота. Абсолютная, бездонная пустота, в которой, казалось, можно утонуть.

И шерсть. Короткая, серая, жёсткая шерсть проступала на его щеках, на шее, на руках, виднеющихся из-под рваной рубахи. Ногти на пальцах стали длинными, жёлтыми, загнутыми – почти когтями.

– Иван… – прошептала Марфа, делая шаг вперёд.

Он не отозвался. Даже не моргнул. Только цепи звякнули, когда он чуть повернул голову на звук голоса.

– Иван, это я, Марфа. Веденская. Помнишь? Вы с матушкой моей… вы нам мёд давали… на базаре…

Голос её срывался. Она подошла ближе, опустилась на колени перед ним, не боясь цепей, не боясь грязи.

– Иван, пожалуйста…

Он медленно, очень медленно перевёл на неё взгляд. Пустые глаза вдруг дрогнули. В них мелькнуло что-то – искра, тень, отблеск того, кем он был.

Губы его шевельнулись. Из горла вырвался звук – не слово, не вздох, а тихий, жалобный скулёж, похожий на тот, что издают раненые звери.

Марфа протянула руку, чтобы коснуться его, но Савелий резко дёрнул её назад.

– Не надо, – сказал он жёстко. – Он может… не сдержаться.

Марфа вырвалась, но подходить ближе не стала. Стояла на коленях в двух шагах от человека, который когда-то улыбался ей и давал мёд, и смотрела, смотрела, как слёзы текут по её щекам.

Иван снова уставился в стену. Цепи звякнули – он поджал под себя ноги, съёжился, стал ещё меньше, ещё жалобнее. И затих.

– Пойдёмте, – тихо сказал один из мужиков. – Наверх надо. К вечеру дело.

Марфа не двигалась. Матвей подошёл, взял её за плечи, поднял с колен.

– Пойдём, – сказал он тихо. – Пойдём. Мы что-нибудь придумаем.

Она позволила увести себя. Наверх, из сырости, из тьмы, от этого страшного, полу звериного взгляда, который уже ничего не выражал.

На поверхности вечерело. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее, и воздух снова наполнялся той особенной, предночной тревогой, которую Марфа уже научилась узнавать.

– Сегодня совет, – сказал Савелий. – Все, кто ещё жив, собираются у старосты. Решать, что делать дальше. Вы тоже приходите. Вы пришли извне – может, подскажете что.

Он посмотрел на Марфу, на её заплаканное лицо, на Матвея, сжимающего рукоять ножа.

– Только готовьтесь. Хороших новостей ни у кого нет.

Изба Меланьи встречала сумерками. Когда близнецы вернулись, у крыльца уже толпился народ – человек пятнадцать, в основном мужики, но было и несколько баб с каменными лицами и красными от слёз глазами. Говорили тихо, сбивчиво, то и дело оглядываясь на темнеющий лес.

Меланья стояла на верхней ступени крыльца, и в сгущающихся сумерках её фигура казалась высеченной из тёмного камня – неподвижная, прямая, готовая принять на себя весь удар этого вечера.

К ней поднялись Савелий и трое мужиков с топорами за поясом. Остальные столпились внизу, прижимаясь друг к другу, будто ища защиты.

– Тихо, – сказала Меланья, и голос её, негромкий, перекрыл весь гомон. – Слушайте сюда.

Народ замер.

– Ночь унесла троих. Вы все знаете. Анисью, Петра и старого Гаврилу. Навь их дом, – она поклонилась , и несколько человек в толпе повторили жест. – Мы их похоронили, как смогли. Души их теперь у Чернобога. А нам – жить дальше.

– Доколе?! – выкрикнул кто-то из толпы, и голос его сорвался в истерику. – Доколе нам это терпеть?! Каждую ночь – смерть! Каждое утро – кровь!

– А ты предлагаешь что? – резко обернулась к нему Меланья. – В лес пойти? С голыми руками на волков? Пробовали уже. Не вышло.

Мужик замолчал, только сжал кулаки.

– Значит так, – Меланья обвела взглядом собравшихся. – Нам нужен дозор. Трое мужиков, которые не спят ночью, обходят крайние избы, слушают, смотрят. Если увидят – поднимают тревогу.

– Кто пойдёт? – спросил Савелий.

– Я пойду, – шагнул вперёд один из мужиков с топором, коренастый, с седой бородой. – Мне терять нечего. Жена в прошлую ночь…

Он не договорил. Меланья кивнула.

– Ещё двое.

– Я, – отозвался молодой парень, почти мальчишка, с испуганными, но решительными глазами.

– И я, – добавил третий, пожилой, с глубоким шрамом через всю щёку.

– Значит, трое, – подвела итог Меланья. – На три ночи. Потом смена.

Она повернулась к Савелию.

– Запасы считали?

– Считали, – ответил тот. – Зерна ещё на две недели, если растянуть. Картошки – на три. Мяса нет, скотину почти всю перебили.

– Мёд? – спросила Меланья.

– Мёд есть. Иван много заготовил до того, как… – Савелий запнулся. – Мёд есть. Хватит надолго.

Меланья кивнула. Потом перевела взгляд на близнецов, стоящих в стороне.

– А вы, гости дорогие, что скажете? Вы извне пришли. Может, видели что-то, чего мы не видим? Может, знаете, как с этой напастью бороться?

Все головы повернулись к Марфе и Матвею. Тишина стала звенящей.

Матвей шагнул вперёд, заслоняя сестру плечом, но Марфа положила руку ему на локоть и вышла сама.

– Мы видели, – сказала она, и голос её, тихий, но твёрдый, разнёсся в вечернем воздухе. – Мы видели, как лес забирает человека. И мы его вернули.

Шёпот прокатился по толпе.

– Фёдора, лесника из Ольховки, – продолжала Марфа. – Он ушёл в лес и пропал. А когда мы его нашли, он уже был… не совсем человек. Наполовину зверь. Но мы назвали его по имени, мы дали ему вещь из прошлой жизни – и он вернулся.

– Так это же Иван! – выкрикнула какая-то баба. – С ним то же самое! Может, и его можно?!

Марфа покачала головой.

– Не знаю. Фёдор был в лесу всего несколько дней. Иван – уже две недели. Я не знаю, можно ли его вернуть. Но я знаю, что если не пытаться – то он точно пропадёт.

– А мы? – спросил мужик со шрамом. – Нам-то что делать? Как защищаться?

Теперь вперёд вышел Матвей. Он сжал в руке нож, и поднял его так, чтобы все видели.

– У вас есть кузница? – спросил он.

– Есть, – ответил Савелий. – Заброшенная, но есть. Инструменты остались.

– Значит, завтра я иду туда, – сказал Матвей. – С мужиками, у которых руки из нужного места растут. Будем ковать наконечники для стрел, засапожные ножи, всё, что можно. Будем ставить частокол там, где его нет, чинить засовы,укреплять дома, делать ловушки.

Он обвёл взглядом толпу.

– Вы не звери, вы люди. У вас есть руки, есть сила, есть ум. Нельзя просто сидеть и ждать, пока вас перебьют. Надо защищаться.

– А я, – подхватила Марфа, – завтра пойду с женщинами. Соберу травы, какие ещё остались, наварю снадобий. Полынь, зверобой, крапива – они отводят нечисть, лечат раны, дают силы. Я училась у Агафьи, она меня всему научила.

Она сделала шаг к толпе, протянула к ним руки.

– Я знаю, вам страшно. Я знаю, вы устали. Но если мы сейчас опустим руки – Дубровка исчезнет. Не только с лица земли – из памяти. Никто не вспомнит, что здесь жили люди, что здесь пахло мёдом, что здесь смеялись дети. Останется только пепел и вой.

В толпе кто-то всхлипнул. Женщина в тёмном платку закрыла лицо руками.

– Мы не обещаем, что спасём всех, – тихо сказала Марфа. – Но мы обещаем, что будем бороться. Вместе с вами.

Тишина стояла долго. Потом седой мужик, тот самый, что вызвался в дозор, шагнул вперёд и поклонился близнецам – в пояс, по-старинному.

– Спасибо вам, дети, – сказал он глухо. – За правду. За дело.

И за ним – ещё несколько человек поклонились. А потом зашевелились, заговорили, уже не шёпотом, а громче, увереннее.

– Я в кузню пойду! Я плотничал раньше!

– А у меня топор есть, добрый, наточу!

– Я травы собирать помогу, знаю, где растут!

Меланья стояла на крыльце, и в глазах её, впервые за всё время, блеснуло что-то, похожее на надежду. Она подошла к Марфе, положила руку ей на плечо.

– Молодец, – сказала тихо. – Хорошо говорила.

Потом обернулась к народу.

– Расходитесь по домам. Ночь близко. Дозорные – на места. Остальные – в погреба, как обычно. А завтра… завтра начнём работать. Живыми останемся – отстроимся. А нет – так хоть со щитом, а не на щите.

Народ начал расходиться – быстро, но уже не с той обречённой покорностью, с какой приходил. В воздухе чувствовалось что-то новое – может, злость, может, отчаяние, переплавившееся в решимость.

– Вам тоже в подпол, – сказал Савелий, подходя к близнецам. – Ночь пересидеть. А завтра… завтра покажете, чего стоите.

Он улыбнулся – впервые за всё время – криво, но по-доброму.

– Рад, что вы пришли. Честно.

Они спустились в подпол. Там было сыро, темно и пахло землёй. Но когда люк закрылся, Марфа почувствовала не страх, а странное, тёплое спокойствие.

– Мы сделали правильное дело, – сказала она в темноту.

Матвей сжал её руку.

– Сделали. А завтра – сделаем ещё.

Где-то наверху, за стенами, уже начинался вой. Но в нём впервые слышался не только страх, но и вызов.

Утро в Дубровке началось не с воя, а с звона.

Впервые за две недели деревня проснулась не от ужаса, а от звука молота, бьющего по металлу. Где-то в кузне, давно молчавшей, задышал огонь, и железо запело под ударами.

Марфа вылезла из подпола вместе с первыми лучами солнца. Тело ломило после ночи на земляном полу, но внутри горело что-то – огонь дела, который заглушал усталость.

– Пора идти на сбор. – к ней подошла молодая женщина, почти девчонка, с заплаканными, но решительными глазами. – За травами. Меланья сказала, ты главная будешь.

– Пойдём , – кивнула Марфа. – Собирайте всех, у кого руки свободны.

Они вышли на край деревни, туда, где лес ещё не подступал вплотную, но уже дышал в спину холодом. Марфа вела женщин не в чащу, а по опушкам, по луговинам, где трава ещё не выгорела и не вымерла от той странной болезни, что поразила лес.

– Вот смотрите, – она присела на корточки перед кустиком полыни, провела рукой по серебристым листьям. – Полынь. Горькая, но сильная. Отводит нечисть, если пучок повесить над дверью. И раны ею можно промывать, чтобы гниль не пошла.

Девушки – их было четверо, от двенадцати до двадцати лет – слушали, затаив дыхание. Они смотрели на Марфу не как на ровесницу, а как на знахарку, как на ту, кто знает то, чего не знают они.

– А это зверобой, – Марфа перешла к другому растению, с яркими жёлтыми цветами. – Его от хвори пьют. И от тоски. И от страха. Заваривать кипятком и пить на ночь. Может, спать лучше будете.

Одна из девушек, самая младшая, вдруг всхлипнула.

– Мою маму вчера… – начала она и замолчала, закусив губу.

Марфа подошла к ней, обняла за плечи.

– Знаю, – сказала она тихо. – Моих родителей тоже нет. Уже два года. Мы идём их искать. Но пока мы здесь – мы поможем вам. Обещаю.

Они собирали травы долго, до самого полудня. Корзины наполнялись полынью, зверобоем, мятой, крапивой. Марфа показывала, какие листья брать, какие корни выкапывать, как складывать, чтобы не помять. Девушки работали молча, но в глазах их появлялось что-то новое – смысл.

В кузне Матвей раздувал горн, когда в неё вошёл Савелий.

– Не ожидал, что ты умеешь, – сказал он, глядя, как ловко Матвей управляется с мехами. – Думал, городской, руки белые.

– Я у Кузьмы учился, – ответил Матвей, не оборачиваясь. – Лучший кузнец в Ольховке. А может, и во всех окрестностях.

Савелий хмыкнул, подошёл ближе, взял в руки готовый наконечник для стрелы – грубый, но острый.

– Неказистый, – заметил он.

– Зато войдёт куда надо, – Матвей забрал у него наконечник, повертел в руках. – Мы не на парад идём, Савелий. Нам нужно, чтобы зверя останавливало. А для этого острота важнее красоты.

Савелий помолчал, потом вдруг сказал:

– Ты прости, что мы вас вчера так встретили. С топорами, с криком. Сами не свои были.

– А сейчас свои? – Матвей посмотрел на него прямо.

Савелий усмехнулся.

– Сейчас… сейчас, кажется, начинаем. Спасибо тебе. И сестре твоей.

Он взял молот и встал рядом с Матвеем у наковальни.

– Показывай, что делать.

Они работали вместе весь день. Савелий оказался хватким – схватывал на лету, не боялся мозолей, не ныл. К полудню они уже наковали дюжину наконечников, наточили несколько старых топоров, починили сломанные вилы.

– Слушай, – сказал Савелий, когда они остановились передохнуть и выпить воды. – А что вы дальше делать будете? Ну, отобьёмся мы, выживем… вы пойдёте своих искать?

– Пойдём, – кивнул Матвей. – В Белый Бор. Там родители.

Савелий присвистнул.

– Белый Бор… Страшное место. У нас старики рассказывали, что туда только пропащие ходят. Или те, кому терять нечего.

– Нам есть что терять, – тихо сказал Матвей. – Мы есть у друг друга. Но они там. Одни. Два года.

Савелий положил руку ему на плечо.

– Если выживем… я с вами пойду. Одних не пущу.

Матвей удивлённо посмотрел на него.

– Ты серьёзно?

– А чего мне здесь сидеть? – Савелий горько усмехнулся. – Мать останется старостой, она справится. А мне… мне надо понять, что это за сила такая, что людей в зверей превращает. Или убить её, или самому лечь рядом с теми, кого уже нет.

Они помолчали. Потом Матвей протянул ему руку.

– Договорились.

Савелий пожал её – крепко, по-мужски.

Пока мужики работали в кузне и ставили частокол, Марфа не находила себе места. Мысль об Иване, сидящем в цепях в холодном погребе, жгла изнутри.

Когда солнце начало клониться к закату, она отпросилась у девушек – сказала, что хочет проверить травы, надо ли добавить ещё. А сама, крадучись, пошла к сараю.

Сторож у двери – пожилой мужик с топором – узнал её, кивнул.

– К Ивану? Не боишься?

– Боюсь, – честно сказала Марфа. – Но надо.

Он отодвинул засов, и она спустилась в погреб.

Там было темно, сыро и пахло так же – зверем, болезнью, безнадёгой. Иван сидел в том же углу, скрючившись, обхватив колени руками. Цепи тихо звякнули, когда она подошла.

– Иван, – позвала она тихо. – Это снова я. Марфа.

Он не шевельнулся.

Она подошла ближе. Села на корточки напротив. В свете тусклой лампады, оставленной сторожем, увидела его лицо – ещё более осунувшееся, ещё более чужое. Глаза смотрели сквозь неё.

– Я пришла тебя освободить, – сказала она.

Она достала из кармана ключ – тот самый, что выпросила у сторожа, сказав, что Меланья разрешила проверить цепи, не больно ли давят.

Замок щёлкнул. Цепи упали на землю с тяжёлым звоном.

Иван не двинулся.

– Ты свободен, – сказала Марфа. – Можешь идти. Можешь… ну, не знаю. Встать. Выйти.

Он сидел. Не шевелился. Только смотрел в стену своими пустыми глазами, в которых не было ничего – ни злобы, ни благодарности, ни узнавания.

Марфа постояла рядом. Потом, не выдержав, заплакала.

– Прости, – прошептала она. – Прости, что не могу помочь. Прости, что поздно пришли. Прости…

Она вытерла слёзы рукавом и пошла к лестнице. У самого выхода обернулась.

Иван сидел всё так же. Но его рука – чуть-чуть, едва заметно – потянулась к цепи, упавшей на пол. Пальцы коснулись звеньев, погладили холодный металл.

Марфа замерла. Но он больше ничего не сделал. Просто сидел и гладил цепь.

Она поднялась наверх. Сторож вопросительно посмотрел на неё.

– Ничего, – сказала Марфа. – Всё так же.

И ушла, чувствуя на спине тяжёлый взгляд пустых глаз.

К вечеру Дубровка преобразилась.

Вокруг деревни, там, где лес подступал ближе всего, выросли новые колья – острые, высокие, врытые в землю так глубоко, что никакой зверь не подкопает. Перед частоколом вырыли ров – неглубокий, но коварный, с кольями на дне. Везде, где можно, разложили связки полыни – Марфа с девушками развесила их над дверями, над окнами, над каждым входом.

Мужики точили топоры и ножи до бритвенной остроты. Женщины варили снадобья, пекли хлеб, готовили повязки. Даже дети – те, что ещё остались – таскали хворост для костров.

Когда солнце коснулось горизонта, Дубровка замерла.

Все, кто мог держать оружие, вышли к частоколу. Женщины с детьми спрятались в погребах, но не плакали – шептали молитвы и сжимали в руках пучки сухой полыни.

Матвей стоял у главных ворот, сжимая в руке нож, подаренный Кузьмой. Рядом – Савелий с тяжёлым топором. Чуть поодаль – мужики, кто с чем: с вилами, с кольями, с рогатинами.

Марфа была с женщинами в самом большом погребе – там, где укрыли детей и стариков. Она держала в руках камень на котором были начертаны руны для защиты дома и молилась – всем богам, каким только можно, всем духам, какие только могли услышать.

Закат догорал. Тьма выползала из леса, как живая.

И где-то там, в чаще, уже начинался вой. Сначала одинокий, тоскливый. Потом ещё один. И ещё.

Стая собиралась.

А в сарае, на краю деревни, в тёмном погребе, Иван вдруг поднял голову. Пустые глаза его дрогнули. Ноздри раздулись, втягивая воздух.

Он почуял своих.

Или тех, кого считал своими.

Цепи больше не держали его. Дверь была заперта только на засов.

Ночь упала на Дубровку как удар топора.

Тьма пришла не постепенно – она хлынула из леса, залила деревню, погасила последние отблески заката. Воздух стал холодным и липким, как болотная жижа. Тишина, повисшая перед первой атакой, была такой плотной, что у людей закладывало уши.

Матвей стоял у частокола, сжимая рукоять ножа. Пальцы вспотели, но он не мог разжать их – словно приросли к стали.

Савелий рядом дышал тяжело, прерывисто, то и дело оглядываясь на тёмную стену леса.

– Сколько их будет? – прошептал кто-то из мужиков.

– Неважно, – ответил Матвей, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Важно, сколько нас останется.

Они ждали. Минута. Две. Пять.

А потом лес взорвался воем.

Звук был таким оглушительным, таким всепроникающим, что Матвею показалось – сейчас лопнут барабанные перепонки. Вой шёл отовсюду – спереди, сбоку, даже сзади, будто лес окружил деревню со всех сторон.

– По местам! – заорал Савелий, и его голос потонул в этом аде.

Волки вылетели из темноты внезапно – серые тени, почти невидимые в ночи, стремительные, как сама смерть.

Матвей насчитал пять. Или шесть? В темноте мелькали силуэты, глаза горели зелёным огнём, клыки сверкали в свете догорающих костров.

Первый попал в ловушку.

Огромный зверь, самый крупный, с белой отметиной на груди, с разбегу влетел в ров с кольями. Раздался жуткий визг – колья вошли в брюхо, проткнули насквозь. Волк бился, захлёбываясь кровью, но подняться уже не мог.

– Есть один! – закричал кто-то радостно, но радость оборвалась криком ужаса.

Остальные волки не остановились. Они перемахнули через ров, используя тела друг друга как трамплин, и врезались в частокол.

Зазвенело железо, захрустело дерево. Колья держали, но звери были бешеными – они грызли дерево, вгрызались в него с такой яростью, что щепки летели во все стороны.

– Держать! – орал Савелий, тыча топором в морду волка, просунувшего голову меж кольев. Лезвие вошло в череп, зверь дёрнулся и обмяк, но двое других уже прорывались в щель.

Матвей бросился туда. Нож вошёл в шею волка по самую рукоять. Кровь брызнула горячим фонтаном, залила лицо, руки, грудь. Зверь зарычал, попытался достать его когтями, но Матвей выдернул нож и ударил снова, и снова, пока волк не затих.

– Сзади! – заорал кто-то.

Матвей обернулся и увидел, как двое волков прорвались сквозь частокол там, где колья были слабее. Они неслись прямо к избе, где прятались женщины и дети.

– Нет! – закричал Матвей и бросился наперерез.

Он успел. Первого волка встретил ударом ножа в бок, тот взвизгнул и откатился, но второй влетел в дверь, снёс её с петель и скрылся внутри.

Оттуда донеслись крики. Женские, детские. И дикий, торжествующий вой.

Матвей рванул следом, но в дверях столкнулся с мужиком, который пытался выскочить наружу. Тот был весь в крови, глаза безумные.

– Там! – заорал он. – Они там! Двоих уже…

Он не договорил – волк, тот самый, раненый, прыгнул сзади и вцепился ему в горло. Хруст. Кровь. Тело рухнуло на землю.

Матвей застыл на миг, глядя на это. А потом ярость затопила всё.

Он кинулся на волка, всадил нож в глаз, провернул. Зверь дёрнулся и затих.

В избе уже было тихо. Слишком тихо.

В это время в погребе. Марфа слышала всё. Крики, вой, топот, лязг металла. Каждый звук отдавался в груди острой болью.

– Сидите здесь, – приказала она женщинам. – Не выходите, что бы ни случилось.

– Ты куда?! – закричала одна из них. – Там же смерть!

– Там мой брат, – ответила Марфа и, схватив топор, выбежала наверх.

Ночь встретила её ужасом.

Всё было в крови. Земля, стены, люди. Крики стояли такие, что, казалось, их слышно до самого неба. Волки метались между изб, рвали, убивали, тащили.

Марфа замерла на миг, ослеплённая этим адом. А потом увидела его.

Матвей. Он стоял у разбитой двери, весь в крови, с ножом в руке, и отбивался от двух волков сразу. Рядом с ним Савелий рубил топором направо и налево, его лицо было перекошено яростью.