Марфа да Матвей

– Матвей! – закричала Марфа и бросилась к ним.

Он обернулся на крик, и в глазах его мелькнул ужас.

– Марфа, назад! Уходи!

Но было поздно.

Тень упала на неё сзади. Марфа не успела даже обернуться – тяжёлое тело ударило в спину, повалило на землю. Клыки впились в плечо, сознание померкло на миг.

Она закричала, попыталась ударить топором, но рука не слушалась. Волк тряхнул головой, и Марфа почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Последнее, что она увидела – Матвея, рвущегося к ней сквозь стену волков, его глаза, полные такого ужаса, какого она никогда не видела.

А потом тьма.

Матвей видел всё.

Видел, как волк – огромный, серый, с неестественно длинными задними лапами – вцепился в Марфу. Видел, как она упала. Видел, как зверь потащил её к лесу, волоча по земле безвольное тело.

– НЕЕЕЕЕТ! – заорал он так, что, кажется, сами волки на миг замерли.

Он рванул вперёд, забыв про опасность, забыв про всё. Нож мелькал в руке, рассекая воздух и плоть. Один волк упал, второй отскочил, но двое других наседали, не давая пройти.

– Савелий! – закричал Матвей. – Савелий, помоги!

Савелий пробился к нему, рубя топором направо и налево. Вдвоём они оттеснили волков, прорвались к тому месту, где только что лежала Марфа.

Но там было пусто. Только тёмный след, уходящий в чащу, да примятая трава.

– Они утащили её! – Матвей рванул в лес, но Савелий схватил его за плечо.

– Ты куда?! Там их стая! Ты погибнешь!

– Пусти! – Матвей вырвался, сделал несколько шагов к лесу, но из темноты на него дохнуло таким холодом и такой угрозой, что даже сквозь пелену ярости он понял: не пройти.

Волки были везде. Глаза горели в темноте десятками огней. Они ждали. Они знали, что добыча у них, и только ждали, когда он сунется.

– Марфа! – закричал Матвей в темноту, и голос его сорвался на рыдание. – МАРФА!

Лес ответил воем. Торжествующим, жутким, многоголосым.

А потом тишина.

Волки ушли. Так же внезапно, как появились. Только тела остались – и людей, и зверей – да кровь, впитавшаяся в землю.

Матвей стоял на коленях на том месте, где упала Марфа, и сжимал в руке её венок – тот самый, с серебряной нитью. Нить ещё светилась, но тускло, умирающе, будто чувствовала, что хозяйка далеко.

Савелий подошёл, положил руку ему на плечо.

– Мы найдём её, – сказал он глухо. – Слышишь? Мы найдём. Утром. Я с тобой пойду.

Матвей не ответил. Он смотрел в чёрный провал леса, где только что скрылась его сестра, и в голове его билась одна мысль: она жива. Она должна быть жива. Иначе… иначе весь этот мрак не имеет смысла.

Рассвет пришёл в Дубровку серый, больной, нехотя.

Первые лучи солнца, пробившись сквозь плотную пелену облаков, осветили то, что осталось от деревни после ночи. И это зрелище было страшнее любой тьмы.

Матвей сидел на земле там, где упал прошлой ночью, и смотрел на лес. Глаза его были сухими, красными от бессонницы, но в них не было слёз – только пустота.

– Матвей… – кто-то тронул его за плечо. Савелий. – Пойдём. Надо уходить. Они могут вернуться.

Матвей не шелохнулся.

– Она там, – прошептал он. – Я слышал, как она кричала.

Савелий стиснул зубы. Потом махнул рукой подошедшим мужикам.

– Забирайте. В избу старосты. Заприте и не выпускайте, пока не вернусь.

Матвей не сопротивлялся, когда его подняли и повели. Ноги заплетались, взгляд был направлен в одну точку – туда, где лес сомкнулся за его сестрой.

Его завели в избу, усадили на лавку. Меланья, стоявшая у окна, только кивнула, принимая ношу. Мужики вышли, засов лёг на место.

Матвей остался сидеть, глядя в пол.

Савелий вышел на улицу и замер.

Дубровка лежала в руинах.

Несколько изб догорало – волки опрокинули лампады, и огонь сделал то, чего не смогли сделать звери. Везде, куда ни кинь взгляд, валялись тела. Людей. Волков. Кровь впиталась в землю так, что она стала чёрной, липкой, как смола.

– Савелий! – окликнул его мужик со шрамом, тот самый, что был в дозоре. – Иди сюда. Там такое…

Савелий подошёл ко рву, где прошлой ночью погиб первый волк. Тот самый, огромный, с белой отметиной.

И замер.

Вместо волчьей туши во рву лежал человек.

Мёртвый, истерзанный кольями, на которые напоролся ночью. Лицо его было залито кровью, но черты – знакомые до боли. Это был Кузьма, сосед, что пропал две недели назад. Считался ушедшим в лес и не вернувшимся.

– Как? – вздохнул Савелий, отшатываясь.

Мужик со шрамом молча показал в сторону. Там, у частокола, где Матвей зарубил волка, теперь тоже лежало тело. Женщина. Молодая, с тёмными волосами. Та, что числилась пропавшей ещё в первую неделю.

Савелий обошёл поле боя. Везде, где прошлой ночью пали волки, теперь лежали люди. Мёртвые, истерзанные, но люди. Те, кого они знали. Те, кого хоронили. Те, кого оплакивали.

– Боги…

– прошептал он, опускаясь на колени рядом с телом Кузьмы. – Что же это такое?

Рука его коснулась холодной щеки. И в этот миг он вспомнил.

Вспомнил, как Марфа рассказывала про Фёдора. Про то, как он превратился в зверя. Про то, как они вернули его именем и трубкой.

Он вскочил и бросился обратно к избе.

Матвей сидел всё так же, не меняя позы, когда дверь распахнулась и влетел Савелий.

– Там! – выдохнул он, хватая ртом воздух. – Там волки… они… они превратились! В людей! Наших!

Меланья подошла к сыну, положила руку ему на плечо.

– Тише, Савелий. Говори толком.

– Кузьма! – закричал Савелий. – Тот волк, что в ров упал – это Кузьма! И другие! Все, кого мы убили – это наши! Пропавшие! Они стали волками, а теперь… теперь они мёртвые люди!

Матвей медленно поднял голову. В глазах его, пустых доселе, вспыхнул огонь.

– Волколаки, – сказал он глухо. – Я знаю.

Савелий подскочил к нему.

– Ты знал?! И молчал?!

– Я не знал, что они здесь, – Матвей встал. Ноги держали, хотя тело ломило от усталости и боли. – Я знал, что такое бывает. Мы через это прошли. Фёдор…

Он рассказал им. Всё. Про Фёдора, про сторожку, про то, как Марфа кричала имя и как старик вернулся. Про трубку, про цепи, про то, что человека можно спасти, если успеть.

Савелий слушал, и лицо его менялось. Когда Матвей закончил, он сказал только одно:

– Значит, их можно вернуть?

– Можно, – ответил Матвей. – Если они ещё помнят. Если не ушли слишком далеко.

Савелий посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Твоя сестра там. С ними. Если её не вернуть…

– Я знаю, – перебил Матвей. – Я иду.

– Я с тобой.

– Савелий, – Меланья шагнула вперёд. В голосе её не было приказа – только мольба. – Ты понимаешь, что это почти верная смерть?

– Понимаю, мама. – Савелий обнял её, крепко, по-мужски. – Но если мы не пойдём, мы никогда себе не простим. Ни я, ни он. И Дубровка… если мы не остановим это, Дубровка умрёт. Совсем.

Меланья долго смотрела на него. Потом кивнула.

– Идите. И возвращайтесь. Оба.

Она подошла к сундуку, достала оттуда старый, потёртый мешочек, протянула Савелию.

– Земля с родного порога. Материна. Может, пригодится.

Савелий спрятал мешочек за пазуху. Матвей уже стоял у двери, сжимая в руке нож.

– Выходим сейчас, – сказал он. – Каждая минута на счету.

Они вышли из избы. Дубровка провожала их взглядами – усталыми, скорбными, но в некоторых из них уже теплилась надежда. Если эти двое смогут… если они вернут Марфу… если остановят то, что идёт из леса…

У края деревни, там, где начиналась тропа в чащу, Савелий остановился и оглянулся.

– Ты готов? – спросил он Матвея.

Матвей посмотрел на лес. Тёмный, молчаливый, полный затаённой угрозы. Там, в этой тьме, была Марфа. Живая или мёртвая – он должен был узнать.

– Готов, – ответил он. – Пошли.

Они шагнули в лес.

Часть 2: Хозяин троп.

Сознание возвращалось медленно, толчками – как свет сквозь густую листву.

Сначала была боль. Тупая, разливающаяся от плеча по всему телу. Потом – запах. Сырой земли, прелой листвы, мха и ещё чего-то древнего, сладковато-терпкого, как забродивший мёд.

Марфа открыла глаза.Над ней было небо. Но не такое, как над Ольховкой или Дубровкой – чистое, открытое. Здесь небо просвечивало сквозь густые кроны редкими, рваными лоскутами, и свет, падающий сквозь листву, был зеленоватым, болотным, будто она лежала на дне огромного аквариума.

Она села, застонав от боли. Плечо горело огнём, но, прикоснувшись рукой, она поняла: раны неглубокие. Волк не убивал её – он просто нёс. Как носят добычу, которую хотят сохранить.

Вокруг был лес. Дремучий, непроглядный, такой густой, что в двух шагах уже ничего не видно. Деревья стояли стеной – старые, мшистые, их корни выпирали из земли, переплетаясь в причудливые узлы. Ни тропинки, ни просвета, ни намёка на то, в какую сторону идти.

И тишина. Такая полная, что у Марфы заложило уши.

– Не бойся, дитя.

Голос прозвучал отовсюду и ниоткуда одновременно. Тихий, шелестящий, как листва на ветру, он проник в самое нутро, заставив сердце на миг остановиться, а потом забиться быстрее.

– Тут ты в безопасности.

Марфа резко обернулась.

Он сидел на старом, замшелом пне в трёх шагах от неё – так близко, что она не понимала, как не заметила его сразу.

Старик.На вид лет пятьдесят, хотя кто разберёт в этом лесу. Седая борода – длинная, спутанная, с вплетёнными в неё сухими травинками и мелкими листьями – спускалась почти до пояса. Волосы, тоже седые, с зеленоватым отливом, падали на плечи космами. Лицо его было странным – не старым и не молодым, с глубокими морщинами у глаз, но с гладкой, почти детской кожей на щеках. Глаза – зелёные, неестественно яркие, как молодая листва на солнце, – смотрели на неё с любопытством и странной, пугающей нежностью.

Он был одет в длинный, тёмно-зелёный балахон, сотканный, казалось, из самого мха. В руке – суковатый посох, живой, с набухшими почками на концах. От него пахло лесом – так пахнет после дождя, когда солнце пробивается сквозь тучи и нагревает мокрую хвою.

– Кто вы? – выдохнула Марфа, вжимаясь спиной в дерево. – Что происходит?

Старик улыбнулся. Улыбка его была странной – не злой, но какой-то древесной, будто кора потрескалась, обнажая светлую древесину.

– Кто я? – переспросил он, и голос его зашелестел, зашуршал, будто ветер пробежал по кронам. – Я – лес. Я – всё, что ты видишь вокруг. Я – хозяин троп, хранитель чащи, отец зверья и деревьев.

Он чуть наклонил голову, и в зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

– Люди зовут меня Лешим.

У Марфы перехватило дыхание.

Леший. Настоящий. Живой. Тот, о ком Агафья рассказывала вполголоса, кого боялись даже старые лесники. Он сидел перед ней на пне и улыбался, как добрый дедушка из сказки.

– Не может быть… – прошептала она.

– Отчего же не может? – Леший поднялся с пня – легко, без усилий, хотя казался старым и сгорбленным. Подошёл ближе, но не вплотную, остановился в двух шагах. – Я здесь всегда был. Просто люди перестали замечать. Перестали верить. А вера, дитя, – это пища для таких, как я.

Он обвёл рукой вокруг.

– Без веры лес сохнет. Без веры звери дичают. Без веры люди становятся чужими сами себе. И тогда… тогда я прихожу и забираю их. Чтобы спасти.

Марфа сглотнула. Боль в плече напомнила о себе, но она заставила себя не обращать внимания.

– Это вы… это вы превращаете людей в волков?

Леший склонил голову набок – совсем как птица, разглядывающая червяка.

– Превращаю? Нет, дитя. Я спасаю. Люди страдают. Люди боятся. Люди теряют себя в этом мире, который стал слишком быстрым, слишком громким, слишком человеческим. А лес… лес даёт им покой. Лес даёт им новую шкуру, новые глаза, новую жизнь. Без памяти о том, что было. Без боли. Без страха.

Он шагнул ближе, и Марфа почувствовала исходящий от него запах – земли, мха, грибов и ещё чего-то сладковатого, дурманящего.

– Я забираю их к себе. В лес. В стаю. Они становятся частью меня. Частью природы. Разве это не милосердие?

– Они убивают! – выкрикнула Марфа, забыв про страх. – В Дубровке люди гибнут каждую ночь! Женщины, дети, старики! Это вы их посылаете?!

Леший остановился. На миг его зелёные глаза потемнели, стали глубокими, как лесные омуты.

– Я не посылаю их убивать, – сказал он тихо. – Я посылаю их забирать. Забирать тех, кто готов, кто уже на грани, кто не выдержит следующей зимы или следующей потери. А люди… люди сопротивляются. Люди убивают моих детей. И тогда мои дети защищаются.

Он развёл руками, будто приглашая её понять.

– Долгое время всё было в гармонии, – продолжал Леший, и голос его звучал теперь не шелестом, а гулом, глубоким, как земля под ногами. – Люди и лес жили рядом. Люди брали столько, сколько нужно. Лес давал столько, сколько мог. Мы уважали друг друга. Мы были едины.

Он медленно обошёл поляну, и трава под его ногами не приминалась – она будто кланялась ему, пропуская.

– Но недавно случилось слияние. Ты знаешь, о чём я. Мир людей и мир леса… они соприкоснулись. Слишком быстро. Слишком резко.

Он остановился напротив Марфы, глядя на неё сверху вниз.

– Люди оказались не готовы. Они мечутся, кричат, убивают, боятся. А лес… лес просто пытается принять их. Спасти. Я – проводник. Я показываю путь. Путь в новую жизнь. Без боли, без страха, без потерь. Просто – быть. Частью всего. Частью вечности.

Марфа смотрела на него, и в груди её боролись страх и ярость. Она хотела закричать, что это ложь, что нельзя спасать людей, отнимая у них человеческое, но слова застревали в горле.

Леший шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе. Опустился на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне.

Марфа заглянула в них – и отшатнулась.

Глаза его изменились. Зелёный свет погас, уступив место мути. Зрачки стали белёсыми, подёрнутыми пеленой, как у тех, кто уже не видит этот мир. Как у слепых. Как у мёртвых.

– Сейчас ты увидишь, – прошептал он.

Дыхание его пахло землёй и тленом. Марфа замерла, не в силах пошевелиться.

Леший медленно поднялся, отошёл в центр поляны и развёл руки в стороны – широко, как дерево раскидывает ветви. Жест приглашения. Открытости.

– Смотри, дитя. Смотри и понимай.

И лес ожил.Из-за деревьев, из-за стволов, из густых зарослей папоротника, из тени, из ниоткуда – начали выходить люди.

Марфа замерла, не веря своим глазам.

Они выходили медленно, бесшумно, как тени. Мужчины, женщины, даже дети. Одеты кто во что – кто в крестьянские рубахи, кто в городское платье, кто почти нагой, прикрытый лишь лохмотьями. Лица их были пусты. Ни страха, ни боли, ни радости – только абсолютная, мёртвая пустота. Глаза смотрели сквозь Марфу, сквозь лес, сквозь саму реальность.

Они двигались как марионетки – плавно, неестественно ровно, будто невидимые нити тянули их за руки и ноги.

Марфа узнала их.

Вон тот мужик в рваной безрукавке – он приходил в Дубровку за мёдом прошлым летом. Женщина с ребёнком на руках – ребёнок не плакал, не шевелился, просто смотрел в пустоту огромными, белесыми глазами – она жила на краю Дубровки, Марфа видела её мельком, когда проходила мимо.

– Это… это все они? – выдохнула Марфа. – Все, кого вы забрали?

– Все, кто принял мой дар, – поправил Леший. – Все, кто стал частью леса. Частью меня.

Они окружили поляну. Стояли молча, неподвижно, только ветер шевелил их волосы и одежду. Сотни глаз – пустых, белых, невидящих – смотрели на Марфу.

– Они счастливы, – сказал Леший. – Они не помнят боли. Не помнят страха. Не помнят потерь. Они просто есть. Им не нужно есть, не нужно пить, не нужно бояться зимы или голода. Они – часть вечности.

Марфа хотела ответить, но в этот момент сзади к ней подошли двое.

Руки – холодные, сильные, неестественно сильные – схватили её за плечи, прижали к земле. Она вскрикнула, дёрнулась, но пальцы впились в кожу, не отпуская.

– Не бойся, – донёсся голос Лешего. – Это мои помощники. Они проводят тебя к новой жизни.

Марфа рванулась изо всех сил, но хватка была мёртвой – эти руки не чувствовали боли, не знали усталости.

– Отпустите! – закричала она.

Леший медленно подошёл к ней, опустился на колени рядом. Его лицо – снова человеческое, снова почти доброе – было совсем близко.

– Ты сильная, дитя, – сказал он тихо. – Ты чувствуешь лес так, как немногие чувствуют. Ты слышишь его голос. Такие, как ты, нужны мне. Ты будешь…

Он сделал паузу, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на улыбку.

– Ты будешь хорошей волчицей. Сильной. Быстрой. Верной. Ты забудешь боль, страх, потери. Ты будешь просто бежать сквозь лес, чувствовать ветер в шерсти, слышать голоса деревьев. Разве это не лучше, чем та жизнь, что была у тебя?

Марфа смотрела в его глаза – зелёные, бездонные – и чувствовала, как внутри неё поднимается волна отчаяния.

– Я не хочу забывать, – прошептала она. – Я хочу помнить. Матвея. Родителей. Агафью. Ольховку. Всё.

– Это пройдёт, – ласково сказал Леший. – Поверь мне. Это пройдёт. И останется только покой.

Леший пошёл в центр поляны,туда куда уже выводили человека.

– Иван?! – закричала она, не веря своим глазам.

Это был он. Пасечник. Тот самый Иван, что сидел в погребе на цепи, тот самый, кого она освободила всего несколько часов назад. Как он здесь оказался? Как его нашли?

Иван шёл, не сопротивляясь. Ноги его волочились по земле, голова была опущена, руки безвольно висели вдоль тела. Двое безликих существ, похожих на тех, что держали Марфу, вели его под руки, как вели бы послушную куклу.

– Иван! – снова крикнула Марфа. – Иван, это я! Марфа!

Он не шелохнулся. Даже головы не поднял.

– Видишь, дитя, – донёсся голос Лешего, мягкий, почти ласковый. – Он уже почти здесь. Почему я и забрал его. Сам пришёл. Сам нашёл дорогу.

Марфа похолодела. Иван сам пришёл в лес? Значит, когда она отомкнула цепь, он не остался в погребе – он встал и пошёл. На зов. К тому, кто ждал его всё это время.

– Нет… – прошептала она.

Ивана опустили на землю в центре поляны. Он упал на колени, не поднимая головы, и замер – жалкий, сгорбленный, с серой шерстью, уже проступающей на лице.

Леший подошёл к нему. Остановился, глядя сверху вниз. Потом наклонился и прошептал:

– Иван.

Иван медленно, очень медленно поднял голову. В глазах его, пустых доселе, мелькнуло что-то – искра узнавания? тень страха? – и тут же погасла.

– Ты один из первых, – продолжал Леший, и голос его звучал теперь громче, торжественнее. – Ты пришёл ко мне сам, когда другие сопротивлялись. Ты почуял зов раньше, чем понял его. Ты готов.

Он поднял руки вверх и лес отозвался.Земля под Иваном зашевелилась. Сначала Марфа подумала, что ей кажется – от страха, от боли, от всего сразу. Но нет. Из-под мха, из-под прелой листвы, из самой глубины полезли корни.

Толстые, узловатые, они выползали, как змеи, извивались, тянулись к Ивану. Обвили его лодыжки – раз, другой, третий. Потянулись выше, к коленям. К поясу. К запястьям, безвольно лежащим на земле.

Иван дёрнулся – первый признак жизни за всё время. Но было поздно. Корни рванули вверх, поднимая его тело над землёй.

Он повис в воздухе – распятый на невидимом кресте из живой, дышащей плоти леса. Руки раскинуты, ноги вытянуты, голова запрокинута. И в этой позе было что-то ритуальное, страшное, древнее.

– Нет! – закричала Марфа, ринувшись из рук держащих. – Нет, отпустите его!

Её держали крепко. Хватка была мёртвой – не разжать, не вырваться.

Леший повернулся к ней. На миг в его зелёных глазах мелькнуло что-то – не злость, не жалость, а объяснение. Будто он говорил: «Смотри. Это необходимо. Это красиво».

– Прими лес нового волка! – возгласил он, обращаясь уже не к Марфе, а к самому лесу, к деревьям, к травам, к теням. – Защити его! Воспитай! Сделай своим!

Он шагнул к Ивану. Ближе. Ещё ближе. Наклонился к самому его уху и зашептал.

Это был не шёпот листвы. Это был не голос доброго хозяина троп.

Это был хор. Сотни голосов, мужских, женских, детских, старческих, – они накладывались друг на друга, шептали, нашёптывали, вливались в уши Ивана, заполняли его, вытесняли последнее человеческое. В этом шёпоте не было жизни – была смерть. Было забвение. Была пустота.

Марфа смотрела и не верила.

Леший, хозяин леса, защитник троп, – стоял сейчас перед ней не как дух природы, а как некромант. Как хозяин смерти. Как тот, кто не спасает, а забирает. Навсегда.

Иван дёрнулся. Из горла его вырвался хрип – не человеческий, не звериный, а что-то среднее, страшное. Тело его выгнулось, глаза закатились, изо рта потекла пена.

А корни всё сжимались, впивались в плоть, прорастали сквозь кожу.

– Нет… – прошептала Марфа, и слёзы потекли по её щекам. – Нет, пожалуйста…

Леший выпрямился. Повернулся к ней. Лицо его было спокойным, даже удовлетворённым.

– Не плачь, дитя, – сказал он мягко. – Ты же видишь – он уже не мучается. Он уже почти там. Скоро он станет волком – сильным, быстрым, вечным. И никогда не вспомнит, как болело у него сердце, когда хоронил жену. Никогда не вспомнит, как плакал по ночам, когда никто не видел. Только бег. Только ветер. Только лес.

Марфа смотрела на Ивана. Тело его обмякло, повисло на корнях. Шерсть уже покрывала лицо почти полностью. Глаза закрылись. Он переставал быть человеком прямо у неё на глазах.

– Ты чудовище, – выдохнула она.

Леший улыбнулся. Улыбка его была печальной – такой печальной, что на миг Марфе показалось, будто она видит перед собой не злодея, а сломленного, уставшего старика.

– Я то, что нужно этому миру, дитя. Смерть – тоже часть природы. Забвение – тоже дар. Когда-нибудь ты поймёшь.

Он сделал знак тем, кто держал Марфу, но они не тронулись с места. Леший ждал, когда она сломается. Когда перестанет смотреть на него с этой отчаянной, безнадёжной ненавистью.

Но Марфа не смотрела на него, она смотрела на Ивана.На его тело, уже почти не человеческое, уже почти волчье, висящее на корнях. На шерсть, покрывающую лицо. На руки, превращающиеся в лапы. На глаза, которые закрывались навсегда.

И вдруг, откуда-то из самой глубины, из того места, где хранились все Агафьины сказки, все песни Прасковьи, все уроки о том, что имя сильнее смерти, – из этой глубины вырвался крик.

– ИВАН!

Голос её разорвал тишину поляны, врезался в шёпот леса, впился в самую суть происходящего.

– ПОМНИ СВОЙ РОД! ПОМНИ, КТО ТЫ ЕСТЬ!

Иван дёрнулся. Корни заскрипели, сжимаясь сильнее.

– ИВАН! ПОМНИ ДУБРОВКУ! ПОМНИ СВОЙ ДОМ! ПОМНИ СВОИХ ПЧЁЛ! ПОМНИ МЁД, КОТОРЫМ ТЫ УГОЩАЛ ДЕТЕЙ!

Она кричала, захлёбываясь слезами, не видя ничего, кроме его искажённого болью лица.

– ПОМНИ СВОЙ ДОГОВОР! С ЛЮДЬМИ! С СОБОЙ! С ЖИЗНЬЮ! БОРИСЬ, ИВАН! БОРИСЬ!!!

Иван закричал.Это был не человеческий крик и не звериный вой – это был звук, рождающийся в самой глубине существа, разрываемого между двумя мирами. Тело его выгнулось, корни затрещали, вжимаясь в плоть ещё сильнее.

Леший обернулся. На лице его не было злости – только холодное, спокойное наблюдение. Как у учёного, следящего за экспериментом.

– Поздно, – сказал он тихо. – Процесс необратим.

Иван дёрнулся в последний раз. Тело его обмякло. Корни медленно, будто нехотя, опустили его на землю.Всё было кончено.

Марфа смотрела на неподвижное тело, покрытое серой шерстью, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Не сработало. Имя не сработало. Слово не сработало. Агафьины уроки – всё зря.

Она даже не сопротивлялась, когда мужики подхватили её под руки и потащили к Лешему. Ноги волочились по земле, голова безвольно моталась, слёзы текли по щекам, не останавливаясь.

– Ты будешь хорошей волчицей, – донёсся голос Лешего, но она уже не вслушивалась в слова.

Корни подхватили её, подняли над землёй. Холодные, скользкие, живые, они обвили лодыжки, запястья, талию. Марфа повисла в воздухе, как та кукла, как та жертва, какой только что был Иван.

И в этот миг, в этот последний миг перед забвением, перед тем, как рассудок помутнеет навсегда, перед тем, как она перестанет быть собой, – в этот миг мысли её потекли ясно и быстро, как горная река.

Она думала о Матвее.О брате, который всегда был рядом. Который чинил её сломанные игрушки в детстве. Который заслонял её от деревенских мальчишек. Который стоял сейчас где-то в этом лесу, искал её, рвался к ней, не зная, что уже поздно.Прости, брат. Я не хотела уходить первой.

Она думала о родителях.

О маме, с её тёмными, живыми глазами, с её вечными рассказами о дальних землях. Об отце, с его картами, с его компасом, с его тихой одержимостью правдой. Они там, в Белом Бору. Ждут. А она уже никогда не придёт.

Мы скоро увидимся. Только не так, как хотели.

Она думала об Агафье.

О бабке, которая не была бабкой. О той, кто растила их, кто вкладывала в них правду вместо сказок, кто верила, что они смогут. Подвела ли она её? Или всё, что она делала, – было правильно, просто судьба оказалась сильнее?