Марфа да Матвей

Они вышли из сторожки, притворили дверь. Марфа ещё раз провела рукой по начертанным ею рунам – они чуть светились в сером свете.

– Он выживет, – сказала она. – Теперь выживет.

Матвей кивнул. Посмотрел на карту, на компас, на тропу, уходящую в лес.

– Идём, – сказал он. – В Дубровку.

Глава 4. Шелест листвы.

Часть 1: Слёзы Дубровки.

Лес встретил их настороженным молчанием.

Тропа, о которой говорил Фёдор, вилась между стволами, то ныряя в низины, где пахло сыростью и прелой листвой, то взбираясь на пригорки, где сквозь поредевшие кроны пробивался мутный, безрадостный свет. Воздух был неподвижен, ни один лист не шевелился, и от этой застылости делалось не по себе – будто лес затаил дыхание и ждал.

Матвей шёл первым, то и дело поглядывая на компас. Стрелка вела себя смирно – указывала строго на север, туда, где лежала Дубровка. Но это спокойствие казалось обманчивым. Слишком уж послушно вёл себя лес. Слишком уж гладко ложилась тропа под ноги.

– Знаешь, – сказал он, оборачиваясь к Марфе, – я тут подумал.

– О чём? – Марфа шла чуть позади, прижимая к груди сумку с дневником и травами.

– Если всё, что говорила Агафья – правда, – Матвей хмыкнул, – то я очень не хотел бы оказаться на болоте.

Марфа удивлённо подняла брови.

– Это почему?

– Ну как почему? – Матвей развёл руками. – Мавки, русалки, кикимора… Это ж целый букет неприятностей. Русалки защекочут, мавки в воду утянут, а кикимора, говорят, вообще может во сне приходить и косы путать. Я свои косы не путал никогда, но звучит жутко.

Марфа фыркнула. Напряжение, висевшее в воздухе, чуть отпустило.

– Ты бы ещё водяного вспомнил.

– А что водяной? – Матвей шёл, размахивая руками, изображая важность. – Водяной – мужик солидный, с ним, говорят, договориться можно. Дани ему бросил, табачку в воду насыпал – он и отстанет. А кикимора – она ж вредная, мелочная. Ей не угодишь.

– Откуда ты такой умный взялся? – Марфа улыбнулась, хотя улыбка вышла кривоватой. – Вчера ещё в сказки не верил, а сегодня уже классификацию духов составил.

– А что делать? – Матвей пожал плечами. – Раз уж мы в это влезли, надо хотя бы знать, кого бояться.

Они прошли ещё немного. Лес вокруг стоял стеной – старые ели, берёзы с обвисшими ветвями, редкие осины, дрожащие листьями, хотя ветра не было. Тропа вилась, но не петляла, вела ровно, будто кто-то специально прочистил её для них.

– Матвей, – вдруг сказала Марфа, останавливаясь.

Он обернулся.

– А что леший?

– В смысле?

– Ну, леший. Хозяин леса. – Марфа обвела рукой вокруг. – Если всё это правда, если здесь действительно живут духи, и мавки, и всё остальное… то где он? Почему он допускает, что творится?

Матвей замер. Вопрос был хороший. Более чем хороший.

– Ты про Фёдора? – уточнил он.

– И про Фёдора, и про всё. Лес стал другим. Злым. Или больным? – Марфа прикусила губу. – Агафья говорила, что леший – он вроде хозяина. Он должен за порядком следить. Чтобы зверьё не бесилось, чтобы тропы не путались, чтобы люди и лес в ладу жили. А тут…

Она не договорила. Матвей подошёл ближе.

– Думаешь, с ним тоже что-то случилось?

– Не знаю, – честно ответила Марфа. – Но если Грань рухнула, если Навь лезет в Явь… он же первый должен был это почувствовать. Или… или он не смог остановить.

Они помолчали. Тишина вокруг стала ещё гуще, будто лес подслушивал их разговор.

– Ладно, – Матвей тряхнул головой. – Будем разбираться по порядку. Сначала Дубровка. Там, может, узнаем больше. А если и там всё плохо… тогда будем думать, как с лешим разговаривать.

Марфа кивнула. Она сжала в руке сумку.

– Идём, – сказала она.

Они двинулись дальше. Тропа вывела их на небольшую поляну, и Марфа узнала её сразу – три огромных дуба стояли треугольником, их кроны сплетались в вышине, создавая живой шатёр. Фёдоров ориентир.

– Поляна трёх дубов, – сказала она. – Здесь тропа раздваивается.

Матвей огляделся. Следов было два: одна тропа уходила влево, в низину, откуда тянуло сыростью и гнилью. Другая – правая, чуть приметная, поросшая травой, но не дикой, а будто примятой.

Он принюхался.

– Мёдом пахнет, – сказал он удивлённо. – Слабо, но есть.

Марфа тоже втянула воздух. И правда – сквозь лесные запахи, сквозь прель и сырость, пробивался тонкий, сладковатый аромат. Мёд.

– Значит, нам туда, – она кивнула на правую тропу.

Они шагнули под тень дубов. Ветви сомкнулись над головой, и свет стал ещё более тусклым, почти сумеречным, хотя до вечера было далеко.

– Знаешь, – тихо сказал Матвей, оглядываясь на дубы, – а ведь Агафья про такие места рассказывала. Где деревья-стражи стоят. Где мир тоньше всего.

– Помню, – отозвалась Марфа. – Она говорила, что под такими деревьями можно духов увидеть, если долго смотреть.

– И ты смотрела?

– Смотрела. Не видела.

– А теперь?

Марфа помолчала.

– Теперь… теперь я боюсь смотреть. Вдруг увижу?

Они вышли с поляны и снова углубились в лес. Тропа стала уже, ветки цеплялись за одежду, под ногами хлюпала вода – здесь было сырее, чем вокруг. Но мёд пах всё явственнее, и они шли на этот запах, как на свет в темноте.

– Матвей, – вдруг сказала Марфа. – А если в Дубровке никого не осталось?

Он не ответил сразу. Шёл, перешагивая через коряги, потом обернулся.

– Тогда будем искать дальше. Фёдор сказал – оттуда дорога к Белому Бору. Значит, мы её найдём.

– А если там тоже… пусто?

Матвей остановился. Посмотрел на сестру долгим, тяжёлым взглядом.

– Марф, мы не знаем, что там. Может, родители живы. Может, они нас ждут. А может, и нет. Но если мы не пойдём, мы никогда не узнаем. И будем всю жизнь гадать.

Он положил руку на нож на поясе.

– Я лучше пойду и узнаю. Даже если будет страшно. Даже если будет больно. Чем сидеть в Ольховке и придумывать себе сказки.

Марфа кивнула. Слёзы стояли в глазах, но она не плакала.

– Я с тобой, – сказала она. – Куда бы мы ни пришли.

Они пошли дальше. Лес вокруг начал редеть, деревья расступались, и впереди, сквозь поредевшие стволы, уже угадывалось открытое пространство. Там, за последней стеной леса, лежала Дубровка.

– Слышишь? – вдруг спросил Матвей.

Они замерли. Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина. Ни птиц, ни зверей, ни ветра.

Только запах мёда – сладкий, густой, тревожный.

– Идём, – сказала Марфа.

Они вышли из леса, когда солнце уже клонилось к закату.

Свет был тяжёлым, багровым, он лился сквозь поредевшие кроны и ложился на землю длинными, искажёнными тенями. Воздух, ещё минуту назад влажный и лесной, стал другим – в нём явственно чувствовался запах дыма. Не уютного, печного, а горького, тлеющего, будто что-то сгорело и никак не могло прогореть до конца.

Дубровка лежала перед ними в низине.

Марфа ожидала увидеть деревню – такую же, как Ольховка, может, чуть больше, с аккуратными избами, цветущими палисадниками, гуляющими курами. Вместо этого она увидела нечто иное.

Дома стояли. Но они словно вжались в землю, пригнулись, спрятались за покосившимися заборами. Над несколькими избами поднимались тонкие струйки дыма – не весёлые, домашние, а тощие, больные, будто их выдыхала сама земля. Улица была пуста. Ни детей, ни баб на завалинках, ни мужиков, возвращающихся с полей. Только пара тощих собак прошмыгнула меж изб и исчезла.

И тишина. Звенящая, настороженная, готовая взорваться.

– Матвей… – прошептала Марфа.

– Вижу, – тихо ответил он. Рука его сама легла на нож.

Они сделали несколько шагов по направлению к крайней избе. И тут из-за угла, из тени, шагнули трое.

Мужики были не старые, но лица их казались выточенными из серого камня – ни кровинки, ни улыбки, только усталость и настороженность загнанных зверей. В руках у них было оружие: топоры, вилы, у одного – тяжёлый кол, закопчённый на конце, будто его уже пускали в дело.

– Стой! – рявкнул тот, что с колом. Голос его был хриплым, сорванным, будто он не говорил, а лаял. – Кто такие?

Матвей шагнул вперёд, загораживая собой Марфу.

– Мы из Ольховки, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Пришли проведать Ивана-пасечника. Он нас знает.

Мужики переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то – недоверие, страх, злость.

– Из Ольховки, говоришь? – Тот, что с колом, сплюнул под ноги. – Ходу оттуда нет. Врёшь, поди.

– Мы не врём! – вырвалось у Марфы. – Мы своими ногами пришли, тропой от Фёдоровой сторожки!

При упоминании сторожки мужики снова переглянулись. Один из них, с топором, шагнул ближе, вглядываясь в лица близнецов.

– Фёдора? Лесника? – переспросил он. Голос его был тише, но не добрее. – Фёдор давно в лес ушёл. Не вернулся.

– Вернулся, – твёрдо сказал Матвей. – Мы его нашли. Он жив. Сказал нам, как идти.

На миг в глазах мужиков мелькнуло что-то похожее на надежду. Но тут же погасло.

– Поздно, – буркнул тот, что с колом. – Уже поздно. Солнце садится.

– Чего поздно? – не понял Матвей.

Мужик не ответил. Вместо этого он сделал шаг вперёд и схватил Матвея за грудки. Тот дёрнулся, но двое других уже подскочили, выкрутили ему руки. Марфа вскрикнула, бросилась к брату, но её тоже перехватили – грубо, но без лишней жестокости, будто делали это уже сотню раз.

– Отвечай! – прошипел мужик с колом, прижимая Матвея к стене ближайшего сарая. – Кто вы? Зачем пришли? Откуда знаете про Ивана?

– Я сказал! – выдохнул Матвей, пытаясь вырваться. – Мы из Ольховки! Иван нас с детства знает, он нам мёд давал, когда мы на базар приезжали!

Мужик замер. Вгляделся в лицо Матвея, потом перевёл взгляд на Марфу.

– Веденские? – спросил он вдруг. – Те, чьи родители в Белый Бор ушли?

Марфа замерла.

– Вы… вы знаете про родителей?

Мужики снова переглянулись. Хватка чуть ослабла.

– Слушай, – сказал тот, что с топором, обращаясь к мужику с колом. – Может, и правда. Иван про них сказывал. Мол, детки у них в Ольховке остались, двойняшки. Марфа да Матвей.

Мужик с колом медленно разжал пальцы. Матвей сполз по стене, потирая шею.

– Чёрт вас разберёт, – выдохнул мужик. – Может, и правда. А может, лес облик принял.

– Какой лес? – Марфа шагнула вперёд, забыв про страх. – Что с вами, люди?! Что здесь случилось?!

Мужики замолчали. Тот, что с колом, посмотрел на багровое небо, на лес, из которого они вышли, и лицо его дёрнулось.

– Поздно, – повторил он. – Солнце сядет – они придут. Надо уходить.

– Кто придёт? – спросил Матвей, поднимаясь.

Мужик не ответил. Вместо этого он махнул рукой своим.

– Отведём их к старосте. Она рассудит. Если они те, за кого себя выдают – приютим до утра. А если нет… – он снова сплюнул. – Сами знаете.

Они повели близнецов в глубь деревни. Марфа шла, чувствуя, как под ногами хлюпает грязь, как смотрят на них из тёмных окон пустые глаза – или ей только казалось? Матвей шагал рядом, сжав кулаки, но молчал.

Изба старосты стояла на отшибе, там, где деревенские дома уже редели, уступая место огородам и пустырям. Это было низкое, приземистое строение, больше похожее на старый сарай, чем на жильё – стены из тёмного, почти чёрного дерева, крохотные оконца, затянутые чем-то, что могло быть и кожей, и бычьим пузырём. Крыша поросла мхом, и от этого дом казался вросшим в землю, будто стоял здесь не одно столетие.

Дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, и тяжёлый деревянный засов лёг на место.

Внутри было темно. Глаза не сразу привыкли к полумраку после вечерних сумерек. Пахло сыростью, старой золой и ещё чем-то травяным, горьковатым, как полынь перед покосом.

Их усадили за грубо сколоченный стол. Мужики не сели – встали у двери, загородив единственный выход. Один из них, тот, что с колом, скрылся в чулане – узком проёме в углу, откуда потянуло холодом и землёй.

Тишина длилась долго. Так долго, что Марфа начала различать звуки: потрескивание лампады, чьё-то дыхание за стеной, далёкий, приглушённый вой – уже ближе, чем прежде.

Потом из чулана донеслись шаги. Медленные, тяжёлые, будто кто-то с трудом поднимался по лестнице.

Женщина вышла из темноты неслышно – только тень колыхнулась на стене, и вот она уже сидела напротив них, по другую сторону стола.

Марфа смотрела на неё и не могла отвести взгляд.

Это была не старуха, нет. Лет сорока, может, чуть больше. Но время и страх выточили её лицо так, что возраст стало трудно угадать. Тонкие, почти прозрачные губы. Высокие скулы, обтянутые бледной кожей. Глаза – тёмные, глубокие, с припухшими веками, они смотрели без злости, но с такой усталостью, что у Марфы защемило сердце.

Она была одета во всё тёмное – простой сарафан из грубой шерсти, поверх него накинутый платок, сползающий с плеч. Руки, лежащие на столе, были в мозолях и цыпках, но пальцы длинные, тонкие – не крестьянские, нерабочие. Другая порода.

В свете нескольких лампад, расставленных по углам, её лицо казалось то молодым, то вдруг древним, когда тени ложились на щёки и прятали глаза в тёмные провалы.

– Говорите, из Ольховки пришли? – Голос её был низким, чуть хриплым, но в нём чувствовалась сила – не грубая, а привыкшая повелевать.

– Верно, – ответил Матвей, стараясь смотреть прямо в эти тёмные глаза.

Женщина долго молчала. Разглядывала их – не враждебно, но внимательно, будто ощупывала взглядом каждый миллиметр лиц, одежды, рук.

– И как же вы добрались? – спросила она наконец. – Взрослые мужики в лесу плутают, дорогу назад найти не могут, про нечисть страшное рассказывают. А вы – дети – пришли.

– Мы шли по тропе, которую нам Фёдор указал, – сказала Марфа. – Лесник из Ольховки. Он нас вывел.

При упоминании Фёдора женщина чуть приподняла бровь. Единственное движение на неподвижном лице.

– Фёдор жив? – спросила она.

– Жив, – подтвердил Матвей. – Мы его из беды вытащили. Он теперь в сторожке, мужики из деревни за ним придут.

Женщина медленно кивнула. В глазах её мелькнуло что-то – может, надежда, может, горькое сожаление.

– И кто вас послал? Агафья?

Марфа вздрогнула.

– Вы знаете Агафью?

– Кто ж её не знает, – усмехнулась женщина, но усмешка вышла кривой. – Бабка, что в Ольховке живёт. Про неё много говорят. Только редко кто верит.

Она подалась вперёд, и свет лампад упал на её лицо иначе – высветил глубокие тени под глазами, ранние морщины у губ.

– Так зачем пришли? Не Фёдора же искать? Он у вас уже нашёлся.

Матвей и Марфа переглянулись. Матвей кивнул.

– Мы ищем родителей, – сказала Марфа. – Семёна и Марью Веденских. Они два года назад ушли в Белый Бор и не вернулись.

Женщина замерла. На миг её лицо, и без того неподвижное, стало совсем каменным.

– Веденские, – повторила она. – Помню.

Марфа подалась вперёд, сердце её заколотилось.

– Вы их видели? Они были здесь?

– Были, – сказала женщина тихо. – Остановились у Ивана, ночевали, разговоры разговаривали. А наутро ушли. В лес. К Белому Бору.

Она помолчала.

– Два года назад.

Марфа почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Два года. Живы ли? Где они?

– А вы… – начала она, но женщина перебила.

– Как тебя звать?

– Марфа.

– А брата?

– Матвей.

Женщина кивнула. Впервые за весь разговор в её глазах мелькнуло что-то тёплое – или только показалось?

– Меня зовите Меланья, – сказала она. – Я здесь старостой после того, как прежний… ушёл.

Она встала. Прошлась по избе – маленькой, тесной, заставленной какими-то мешками, корзинами, связками трав под потолком.

– Поздно уже, – сказала она, глядя на затянутое окно, за которым сгущалась тьма. – Скоро они выйдут.

– Кто? – спросил Матвей, хотя уже догадывался.

Меланья не ответила. Она повернулась к мужикам, стоящим у двери.

– Спустите их в подпол. На ночь.

Марфа вскочила.

– Зачем? Мы не преступники!

– Я знаю, – устало сказала Меланья. – Но наверху ночевать нельзя. Они чуют живых. А под землёй… под землёй хуже слышат. Там вы будете в безопасности.

Она подошла к Марфе близко, заглянула в глаза.

– Ты хотела увидеть Ивана? Утром отведу. Он теперь недалеко.

Меланья отвела взгляд, кивнула мужикам. Те подхватили близнецов под руки и повели к чулану, откуда поднимался холодный, сырой запах земли.

– Спите, – донеслось вслед. – Завтра всё узнаете.

Люк в полу открылся, пахнуло могильной сыростью. Лестница уходила вниз, в темноту.

Матвей сжал руку Марфы.

– Идём, – сказал он тихо. – Раз надо – значит, надо.

Они спустились. Люк захлопнулся, и тьма стала абсолютной.

Где-то наверху, за стенами избы, лес уже наполнился воем. А близнецы сидели в земляной яме, прижавшись друг к другу, и ждали утра, которое должно было принести ответы.

Лязг засова прозвучал как удар грома в тишине подпола.

Марфа вздрогнула, просыпаясь. Она не помнила, когда уснула – кажется, под утро, когда вой за стенами стих и сменился тяжёлой, давящей тишиной. Всю ночь они просидели, прижавшись друг к другу, вслушиваясь в звуки снаружи. Слышали топот – быстрый, многолапый, – слышали крики, далёкие и страшные, а потом долгий, леденящий душу вой, от которого кровь стыла в жилах.

Но утро пришло. И стук засова означал одно: они выжили.

– Поднимайтесь, – голос мужика был хриплым с похмелья или с недосыпа. – Велено наверх вести.

Матвей помог Марфе встать. Ноги затекли, тело ломило после ночи на жёстком полу, но они послушно полезли по лестнице, щурясь от ударившего в глаза света.

В избе было свежо – кто-то открыл волоковое оконце, и утренний воздух, холодный и влажный, втекал внутрь, смешиваясь с запахом трав и вчерашней золы. За столом, освещённая скупым утренним светом, сидела Меланья.

А рядом с ней – парень.

Лет семнадцати, не больше, с такими же тёмными глзами , и такими же глубокими тенями под ними. Но в его лице не было той каменной усталости, что застыла на лице Меланьи. В нём была обречённость. Тихая, спокойная, как у человека, который уже знает свою судьбу и принял её.

– Доброе утро, – сказала Меланья. Голос её звучал мягче, чем вчера, но всё так же ровно, без лишних эмоций. – Идите умойтесь. Вон там, в углу, рукомойник. А потом завтракать. Мне есть что вам рассказать.

Они умылись ледяной водой, смывая с лиц ночной холод и подвальную сырость. Марфа машинально пригладила волосы.

Когда они сели за стол, Меланья уже разложила еду.

Еды было мало. И она была не праздничной.

Несколько ломтей чёрствого, вчерашнего хлеба. Миска с мочёной брусникой – последние запасы, видимо. Пара варёных яиц, разрезанных пополам. И в центре стола – глиняный горшок с пшённой кашей, жидкой, без масла, но ещё тёплой. Пахло скудно, по-походному, и от этого запаха у Марфы сжалось сердце. В Ольховке так не ели даже в самые неурожайные годы.

– Ешьте, – сказала Меланья. – Больше нечем угощать. Сами видите.

Она разлила по кружкам отвар из трав – горьковатый, терпкий, но согревающий.

Парень сидел молча, не притрагиваясь к еде. Только смотрел на близнецов – не враждебно, но изучающе, будто пытался понять, что они за люди.

– Савелий, – представила его Меланья. – Сын мой.

Савелий кивнул. Коротко, по-мужски.

– Простите за вчерашнее, – начала Меланья, когда все взялись за ложки. – За встречу грубую, за подпол. Но вы поймите: это для вашей и нашей безопасности. Время нынче… – она запнулась, подбирая слово, – неспокойное.

– Мы понимаем, – тихо сказала Марфа. – В Ольховке тоже… неспокойно.

Меланья кивнула.

– После Купальского дня многое изменилось, – продолжила она. Голос её стал глуше, будто каждое слово давалось с трудом. – Лес изменился. Сначала мы не поняли. Ну, думаем, зверьё бесится, с чего бы? А потом…

Она замолчала, глядя в миску перед собой. Савелий вдруг поднял голову и договорил за неё – ровно, без выражения, будто заученный урок:

– Волки повадились. Сначала по ночам ходили вокруг деревни, выли, пугали. Мы не придавали значения – отстреляем, думали. А потом они на скот нападать начали. А потом… на людей.

Марфа почувствовала, как холодеет внутри.

– Каждую ночь? – спросил Матвей.

– Каждую, – ответил Савелий. – Уже две недели. Как луна на убыль пошла.

Меланья положила ложку. Смотрела куда-то в сторону, в угол, где на полке стояли глиняные горшки с засушенными травами.

– Каждое утро мы теряем людей, – сказала она тихо. – Кого загрызут насмерть. Кого… уносят. В лес.

– Сколько? – выдохнула Марфа.

Меланья покачала головой.

– Я не считаю. Не хочу считать. Но Дубровка наша… к следующему месяцу исчезнет совсем. Если ничего не изменится.

– А вы? – спросил Матвей, глядя на Савелия. – Вы пробовали искать помощь? Ходили в другие деревни?

Савелий усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой.

– Ходили. В первый же день, как поняли, что это не простые волки. Мужики собрались, пятеро самых смелых. Ушли утром. Вечером один вернулся. Без глаза, без руки, еле живой. Сказал: лес не пускает. Водит по кругу. А из чащи смотрят… глаза. Много глаз.

Он замолчал. Марфа вспомнила свои ощущения в лесу – то самое чувство, что за ними следят.

– Больше не ходили, – закончил Савелий. – Бесполезно. Лес нас запер.

– До Ольховки не дойти, – подтвердила Меланья. – До Заречья тоже. До любого места, где есть люди, – не дойти. Мы отрезаны. Как в клетке.

Она обвела рукой вокруг – маленькую избу, скудный завтрак, бледные лица.

– Вот так и живём. Отрезанные от всего мира. И умираем потихоньку.

Полдеревни уже пустует. Люди боятся выходить из изб по ночам. А днём… днём хоронят.

– Староста наш, Игнат, – вдруг сказал Савелий, и голос его дрогнул впервые за всё время. – Он погиб, защищая детей. Третью ночь. Волки прорвались к крайней избе, там баба с тремя малышами жила. Игнат с мужиками кинулся отбивать. Отбил. А сам… не успел.

Он замолчал. Сглотнул. Меланья положила руку ему на плечо – короткое, крепкое движение.

– Я после него старостой стала, – сказала она тихо. – Не по своей воле. Больше некому.

В избе повисла тяжёлая, давящая тишина. Слышно было, как потрескивает лампада, как где-то за стеной скребётся мышь.

– Меланья, – осторожно начала Марфа. – А Иван? Пасечник? Вы говорили, отведёте нас к нему.

Меланья подняла на неё глаза. В них было что-то такое, от чего у Марфы похолодело внутри.

– Отведу, – сказала Меланья. – Обещала – сделаю. Только…

Она запнулась.

– Только он теперь не там, где вы думаете. И не такой, как вы помните.

Савелий резко встал из-за стола, подошёл к окну, встал спиной. Его плечи были напряжены.

– Иван погиб? – прямо спросил Матвей.

Меланья покачала головой.

– Не погиб. Его… забрали. Не волки, нет. Раньше. В самую первую ночь. Он вышел ульи проверить – и не вернулся. А наутро мы нашли его на краю леса. Живого.

– Но? – выдохнула Марфа.

– Но не совсем, – Меланья отвела взгляд. – Он не говорит. Не ест. Сидит и смотрит в лес. Иногда… иногда воет. По-волчьи.

Марфа почувствовала, как земля уходит из-под ног. Иван – тот самый Иван, что угощал их мёдом, что смеялся и звал в гости, – теперь воет по ночам?

– Его укусили? – спросил Матвей. – Он стал… волколаком?

Меланья долго молчала. Потом подняла на него глаза – тёмные, усталые, страшные в своей откровенности.

– Я не знаю, как это называется, – сказала она. – Знаю только, что он уже не человек. И не зверь. Что-то среднее. Мы держим его в сарае, запертым. Потому что он пытался… пытался наброситься на своих.

Савелий резко обернулся от окна.

– Хватит, мать, – сказал он жёстко. – Нечего их раньше времени пугать. Они сами всё увидят.

Он подошёл к столу, посмотрел на близнецов сверху вниз.

– Вы хотели увидеть Ивана? Увидите. Только не ждите, что он вас мёдом угостит.

Марфа сжала под столом руку Матвея. Тот ответил на пожатие – крепко, уверенно.

– Мы пойдём, – сказал он. – Что бы там ни было. Мы должны узнать правду.

Меланья кивнула. Устало, обречённо.

– Тогда доедайте, – сказала она. – И пойдём. Пока светло. Ночью к нему нельзя – он по ночам особенно… беспокойный.

Она встала, прошла к чулану, достала оттуда старое, вытертое одеяло.

– Завернётесь, если что. Там у сарая холодно.

Марфа смотрела, как она собирается, и думала: сколько ещё таких утрат видела эта женщина? Сколько ночей не спала, вслушиваясь в вой? Сколько людей похоронила своими руками?

– Меланья, – позвала она тихо.

Та обернулась.

– А вы? Вы сами? Почему не уйдёте? Не попробуете прорваться?

Меланья долго смотрела на неё. Потом подошла, села рядом, взяла за руку. Ладонь у неё была сухая, горячая, сбитая в мозолях.

– Детка, – сказала она тихо. – Мы – последние. Если мы уйдём, кто будет держать этот рубеж? Кто встретит тех, кто, как вы, придёт из леса? Кто похоронит мёртвых? Кто не даст волкам забрать всех до единого?