Марфа да Матвей

– Матвей… – выдохнула Марфа.

Справа снова мелькнула тень. Быстрая, серая, почти невидимая.

– Не смотри по сторонам, – приказал Матвей, хотя сам с трудом заставлял себя смотреть только вперёд. – Иди. Не останавливайся.

Но ноги сами несли их всё быстрее, и дыхание сбивалось, и сердце колотилось где-то в горле.

Тропа сузилась, деревья подступили почти вплотную. Матвей почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом – оно было совсем рядом. За тем кустом. За этим стволом. Прямо за спиной.

– Матвей…

Голос Марфы оборвался криком.

Он обернулся – и увидел.

Из кустов, в двух шагах от них, с глухим, негромким рыком вылетело нечто. Серое, огромное, стремительное – оно летело прямо на них, целясь в горло, в лицо, в самую беззащитную плоть.

Матвей не думал. Тело сработало быстрее разума. Он рванулся в сторону, толкнув Марфу изо всех сил, и сам отшатнулся назад.

Она упала, вскрикнув, покатилась по мху. А зверь пролетел между ними, едва не задев Матвея когтями, и с хрустом вломился в кусты с другой стороны тропы. На миг мелькнул длинный, тяжёлый хвост, и всё стихло.

– Волк! – заорал Матвей, не узнавая своего голоса. – Вставай! Быстро!

Марфа вскочила, вся в мху и листьях, лицо белое, глаза огромные.

– К дереву! – крикнул Матвей, пятясь и загораживая её собой. – Жмись спиной к дереву, живо!

Она метнулась к старому дубу, прижалась к коре, вцепившись в неё пальцами. Матвей встал перед ней, выставив руки, лихорадочно пытаясь добраться до ножа на поясе.

Нож не вынимался.

Он застрял в ножнах – то ли от сырости разбухла кожа, то ли само железно не хотело выходить в этот миг. Матвей дёрнул раз, другой – бесполезно. Пальцы скользили по рукояти, не в силах ухватить как надо.

– Давай же! – прошипел он сквозь зубы.

Кусты напротив снова качнулись.

Рык повторился – громче, яростнее, ближе. Зверь не ушёл. Он кружил. Готовился к новому прыжку.

Марфа вжалась в дерево, зажмурилась, губы её шевелились в беззвучной молитве.

И тут зверь вылетел снова.

Огромная серая туша метнулась из зарослей, целясь прямо в Матвея. В последний миг он успел пригнуться, уйти в сторону, но когти всё же достали – полоснули по руке, разрывая рукав и кожу. Жгучая боль обожгла предплечье.

Зверь пролетел мимо, врезался в кусты и исчез.

– Матвей! – закричала Марфа.

– Цела? – рявкнул он, не глядя на руку.

– Да, но ты…

– Молчи! – он снова дёрнул нож – бесполезно. Пальцы стали скользкими от крови. – Слушай меня! Беги!

– Что?

– Беги к сторожке! – заорал Матвей. – Мы недалеко отошли! Беги, я догоню!

Марфа смотрела на него секунду – одну бесконечную секунду, в которой ужас боролся с нежеланием бросать брата. Но в его глазах было столько ярости и приказа, что она не посмела ослушаться.

Она рванула назад по тропе, туда, где осталась сторожка с заговорённой дверью.

Матвей вслед за ней, но успел подхватить на бегу толстую, тяжёлую ветку, валявшуюся у тропы. Сжимая её в здоровой руке, он бежал, слыша за спиной тяжёлый, хриплый бег зверя.Тот не нападал. Гнал. Играл.

Сторожка выросла перед ними внезапно – ещё миг, и они влетели бы в дверь, но Марфа, не добегая, споткнулась и упала.

Матвей подлетел к ней, заслоняя собой, развернулся к лесу, выставив ветку как копьё.

Кусты у края поляны качнулись.

И оттуда, медленно, шаг за шагом, вышел зверь.

Он появился из кустов не сразу – сначала из темноты блеснули глаза. Жёлтые, немигающие, с вертикальным, почти человечьим зрачком. Они горели в полумраке, как два болотных огонька, и в них не было обычной звериной тупости – там был разум. Больной, искалеченный, но разум.Когда он шагнул на поляну, Матвей невольно отступил.

Волк был чуть крупнее обычного. Не исполин, не оборотень из страшных сказок, но в его размерах чувствовалась неправильность – слишком длинные ноги, слишком глубокая грудина, слишком тяжёлая голова для лесного хищника.

Шерсть – светло-серая, с неравномерными, пятнистыми проплешинами седины, особенно густой на морде и холке. Она висела клочьями, свалявшаяся, грязная, будто зверь долго валялся в лесной подстилке и не чистился.

Задние лапы приковывали взгляд своей неестественной длиной. Они были вытянуты, как у человека, вставшего на четвереньки, – слишком прямые, слишком длинные для волка.

Из пасти, чуть приоткрытой, капала слюна, но зубы были не просто волчьи – клыки выделялись непомерной длиной, жёлтые, сточенные с одного бока, будто он грыз камни или собственную плоть.

Запах от него шёл тяжёлый, удушливый – смесь мокрой псины, старой крови, прелой листвы и ещё чего-то сладковатого, разлагающегося, не звериного.Но самое страшное было на шее.Там, среди свалявшейся серой шерсти, тускло блестело серебро. Кулон. Тот самый – медвежий клык в потускневшей оправе, с едва различимой гравировкой ели и перекрещённых топоров. Он висел на кожаном ремешке, впившемся в шею зверя, и при каждом движении позвякивал – тихо, жалобно, будто звал кого-то.

Клык касался груди зверя, и там, где он касался, шерсть была стёрта, обнажая бледную, почти человечью кожу.

– Фёдор… – выдохнула она одними губами. Беззвучно, одним воздухом.

И в ту же секунду зверь взвыл.Это был не рык – оглушительный, рвущий тишину вой, в котором смешались звериная ярость и человеческая мука. Он заставил Матвея пригнуться, а Марфу – вжать голову в плечи.

А потом зверь прыгнул.Прямо на неё.Матвей не думал. Тело сработало быстрее разума – он рванулся вперёд, заслоняя сестру, и выставил перед собой тяжёлую ветку.

Удар был чудовищным. Зверь врезался в него, повалил на землю, и Матвей оказался прижатым к мокрой траве, чувствуя над собой тяжёлое, смрадное дыхание. Пасть щёлкнула перед самым лицом, и ветка, которую он успел сунуть между собой и зверем, с треском приняла на себя удар клыков.

Зубы вгрызались в дерево, слюна летела на лицо Матвея – горячая, вонючая, смешанная с кровью. Зверь рычал, тряс головой, пытаясь добраться до горла, и ветка жалобно трещала, готовая переломиться в любую секунду.

– Матвей! – закричала Марфа.

Она сидела на земле в двух шагах, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, мысли разбегались, но глаза – глаза смотрели на кулон.

Кулон болтался на шее зверя, стучал по его груди, и в этом стуке ей слышалось имя.

Фёдор.

– Фёдор… – прошептала она.

Зверь рычал, вгрызаясь в дерево.

– Фёдор! – громче.

Ветка треснула ещё сильнее. Ещё миг – и она сломается.

Марфа встала.Ноги дрожали, слёзы текли по щекам, но она встала. Вдохнула глубоко, до боли в груди, и закричала – так, как не кричала никогда в жизни:

– ФЁДОР ИГНАТЬИЧ!!!

Зверь замер.Весь. Сразу. Будто молния ударила в него с неба. Челюсти разжались, выпуская измочаленную ветку. Он медленно, очень медленно повернул голову к Марфе.

В жёлтых глазах больше не было голода. Там была мутная, слепая борьба – зверь и человек дрались внутри одного тела, смотрели на неё из одной глазницы.

– Фёдор, – сказала Марфа уже тише, но твёрже. Она сделала шаг вперёд. – Фёдор из Ольховки.

Зверь отступил.Один шаг. Короткий, неуверенный, но отступил.

Матвей, всё ещё лежащий на земле, смотрел на это, не веря своим глазам. Рука его шарила в поисках ножа, но нож не понадобился.Марфа шла на зверя.

– Помни, – говорила она, и голос её звенел, как натянутая струна. – Помни, кто ты есть. Ты не волк. Ты – Фёдор. Лесник. Ты всю жизнь в этом лесу прожил. Ты каждую тропу знаешь. Ты меня на руках носил, когда я маленькая была. Помнишь?

Зверь пятился. Тело его дрожало, задние лапы подгибались, из пати вырывался не рык, а жалобный, скулящий звук.

– Помни свой род! – Марфа сделала ещё шаг. – Ты – Фёдор Игнатьевич из Ольховки!

Зверь заметался. Он приседал на передние лапы, вскакивал, крутился на месте, будто пытался убежать от самого себя. Из горла его вырывались звуки – то рык, то скулёж, то что-то среднее, страшное, невозможное.

А потом он сел. Опустился на землю, поджав под себя неестественно длинные задние лапы, и прижался мордой к мху. Скулил. Тихо, жалобно, как побитый щенок.

Марфа подошла вплотную.Она стояла над ним, вся дрожа, и слёзы капали на серую шерсть. Медленно, боясь спугнуть, она опустила руку в сумку. Пальцы нащупали что-то твёрдое, тёплое.Трубка.

Склеенная, некрасивая, со следами смолы на швах.

Марфа вынула её и протянула зверю.

– Смотри, – сказала она тихо. – Твоя трубка. Я нашла в сторожке разбитую. Матвей склеил. Мы тебе её сохранили.

Зверь поднял голову.Глаза его – жёлтые, страшные – остановились на трубке. И в них что-то перевернулось.

Он замер. Всё тело его напряглось, вытянулось. Из пати вырвался не рык, не скулёж, а долгий, низкий, мучительный стон – так стонет человек, когда боль становится невыносимой.А потом он рухнул.Просто осел на бок, обмяк, и тяжело ударился о землю. Глаза закрылись. Дыхание стало редким, хриплым, но живым.

Марфа стояла над ним, сжимая в руке трубку, и смотрела, как вздымается и опадает серая шерсть на боку. Матвей поднялся с земли, подошёл к ней, положил руку на плечо.

– Ты… – начал он и осип. – Ты как это сделала?

Марфа покачала головой. Она и сама не знала. Просто вспомнила Агафьины сказки. Просто не могла смотреть, как брата убивают. Просто…

просто это был Фёдор. И она не могла дать ему уйти.

– Он жив, – сказала она тихо. – Но надолго ли? И что с ним делать?

Матвей посмотрел на огромную тушу, на когтистые лапы, на страшную пасть, из которой всё ещё капала слюна, смешанная с его собственной кровью.

– Надо запереть его в доме, – сказала Марфа, глядя на тяжело дышащего зверя. – Чтобы не убежал, когда очнётся. И чтобы нам самим не пришлось его бояться.

– А если он очнётся внутри? С нами?

– Мы запрём его одного, – Марфа уже подходила к зверю, осторожно, но решительно. – А сами будем снаружи. Берись.

Вдвоём они кое-как подняли тяжёлое, обмякшее тело. Волк был тяжёлым – не столько от веса, сколько от этой неестественной, не податливой тяжести существа, застрявшего между двумя мирами. Лапы волочились по земле, голова моталась из стороны в сторону, но они дотащили его до двери, впихнули внутрь, на пол, туда, где ещё утром спали сами.

Матвей вышел последним, захлопнул дверь и накинул засов. Тот самый, что он вчера чинил. Тяжёлый, дубовый, надёжный.

– Готово, – выдохнул он, прислонившись спиной к косяку.

Марфа уже бежала к краю поляны, где среди высокой травы мелькали знакомые листья. Подорожник. Тысячелистник. Крапива – жгучая, но для заживления самая сила.

Она рвала травы, не глядя, руки работали сами, а мысли крутились в голове бешеным колесом.

– Кулон, – сказала она, вернувшись и прижимая охапку зелени к груди. – Ты видел? У него на шее был кулон. Тот самый, медвежий клык, который Фёдор всегда носил.

Матвей кивнул, морщась, когда она приложила к его ране жгучий лист крапивы.

– Видел. Я ещё подумал: откуда у волка человеческое украшение?

– Это не украшение, – Марфа ловко приматывала подорожник полоской, оторванной от собственного подола. – Это знак. Амулет лесника. Фёдор его никогда не снимал.

Она помолчала, затягивая повязку.

– Матвей, это он. Это Фёдор.

Матвей замер. Посмотрел на дверь, за которой тяжело дышало огромное тело.

– Не может быть. Люди не превращаются в волков. Это сказки.

– Агафьины сказки, – тихо напомнила Марфа. – Которые оказались правдой. Помнишь, она рассказывала? Про Серого Хозяина Троп? Про тех, кого лес забирает? Про тех, кто теряет себя и становится зверем?

Матвей вспомнил. Ту ночь у Агафьи, её низкий голос, слова, которые тогда казались просто красивой страшилкой:

«Кто с болью в сердце, да с потерей такой, что сам себе стал чужим… того лес может пожалеть. И оставить у себя. Дать ему новую шкуру. Новые глаза. Чтобы боль старую забыл».

– Волколак, – выдохнул он.

Марфа кивнула.

– Волколак. Оборотень. Не тот, что в книгах страшных, а по-настоящему. Человек, которого лес принял за своего. Слишком близко подошёл к Грани. Слишком сильно горевал. Или слишком долго жил один.

Она посмотрела на дверь, и в глазах её стояли слёзы.

– Бедный Фёдор. Он же никому зла не делал. Всю жизнь лес берёг, зверей лечил, тропы правил. А лес его… забрал.

– Но его можно вернуть? – спросил Матвей с той отчаянной надеждой, с какой хватаются за соломинку. – Агафья говорила, что таких можно вывести. Назвать по имени. Дать вещь из прошлой жизни…

– Трубку я дала, – перебила Марфа. – И он откликнулся. Но это не сняло чары. Только… только усыпило. Значит, нужно что-то ещё.

Она подошла к крыльцу, где оставила свою сумку, достала дневник. Пальцы её лихорадочно листали страницы, исписанные её же аккуратным почерком.

– Здесь должно быть… Агафья рассказывала… я записывала… про оборотней, про лесных людей, про тех, кто за Гранью…

Она остановилась на одной из страниц. Провела пальцем по строчкам.

– Вот. Слушай. «Волколаком человек становится не от злой воли, а от тоски великой или от проклятия. Снять личину можно трояко: назвать трижды по имени, дать вещь кровную, и…»

Она запнулась.

– И что? – нетерпеливо спросил Матвей.

– И… «и коснуться живой водой из-под Белого Камня», – дочитала Марфа. – Или убить оборотня серебром. Но это насовсем.

Матвей присвистнул сквозь зубы.

– Живая вода из-под Белого Камня. А Белый Камень – это где? Не в Белом ли Бору?

Марфа медленно подняла на него глаза.

– Выходит, что так. Там же, где родители. Там же, куда мы идём.

Они помолчали, переваривая эту мысль.

Фёдор – ключ к дороге. Фёдор – и одновременно цель. Чтобы его спасти, нужно идти туда, куда они и так собирались. Но успеют ли? И как тащить с собой обезумевшего зверя?

– А кто это сделал? – вдруг спросил Матвей. – Кто его так? Лес сам?

Марфа снова уткнулась в дневник.

– Тут написано: «Зов леса слышат те, кто близок к Грани. Но превращает не лес, а тот, кто за Гранью. Сила, что ждёт и зовёт. Древняя, забытая, голодная».

Она подняла глаза на брата.

– Там кто-то есть. В Нави. Или на самой Грани. Кто-то, кто хочет, чтобы люди переходили к нему. Фёдор – не первый. Родители… может, они тоже…

– Не добивай, – тихо попросил Матвей. – Мы и так это знаем.

Он встал, подошёл к двери, прислушался. Из-за неё доносилось тяжёлое, хриплое дыхание. Фёдор спал. Спал тяжёлым, болезненным сном существа, которое разрывается между двумя мирами.

– Значит, так, – сказал Матвей, поворачиваясь к сестре. – Идём дальше. К Дубровке. Там узнаем, что случилось. Может, кто-то, знает дорогу к Белому Бору. А Фёдора…

Он запнулся. Оставить его здесь? В сторожке, запертым, без еды, без помощи?

– Мы возьмём его с собой, – твёрдо сказала Марфа.

– Что? – Матвей уставился на неё как на безумную. – Ты видела, что он с нами сделал? Он чуть тебя не убил!

– Он не виноват, – Марфа подошла к двери, положила ладонь на тёплое дерево. – Он не помнит себя. Но когда я назвала его по имени, когда дала трубку – он откликнулся. Значит, он там, внутри. Борется. Если мы оставим его здесь, он очнётся один, в панике, и либо сломает дверь и убежит в лес навсегда, либо… либо загрызёт себя от отчаяния.

Матвей молчал. Он знал, что она права. Знал, потому что сам чувствовал: в этом звере, в этом страшном, истерзанном существе живёт человек. И бросить его – значит убить этого человека самому.

– Ладно, – сказал он наконец. – Но когда он очнётся, ты первая с ним говоришь. У тебя получается лучше.

Марфа кивнула. Она достала из сумки склеенную трубку, повертела в руках, положила обратно.

– Надо ещё травы собрать. На случай, если снова впадёт в ярость. Агафья говорила, что полынь и зверобой успокаивают духов. Может, и на него подействует.

Она пошла к краю поляны, туда, где среди буйного разнотравья виднелись знакомые силуэты. Матвей остался у двери, прислушиваясь к дыханию за ней и глядя на тёмную стену леса, откуда они пришли.

Час прошёл в напряжённом ожидании.

Матвей сидел на крыльце, прижимая к груди перевязанную руку. Марфа ходила кругами по поляне, то собирая новые пучки трав, то останавливаясь и прислушиваясь к тишине за дверью. Солнце поднялось выше, но свет его всё так же был плоским, неживым, будто сквозь мутное стекло.

– Нам пора, – сказал Матвей, глядя на небо. – Если хотим к вечеру дойти до Дубровки, надо выступать сейчас.

Марфа кивнула, но взгляд её был прикован к двери.

– Там тихо, – сказала она. – Слишком тихо. Я схожу, проверю.

– Одну не пущу, – Матвей встал, морщась от боли в руке. – Вместе.

Они подошли к двери. Прислушались.

Ни звука. Ни тяжёлого дыхания, ни скулежа, ни царапанья когтей по полу. Только тишина – глухая, настороженная.

Матвей медленно отодвинул засов. Толкнул дверь.

Внутри было темно, но свет из открытого проёма упал на пол, и они увидели.

Там, где час назад лежало огромное серое тело с неестественно вытянутыми лапами, теперь, скорчившись на утоптанном земляном полу, лежал человек.

Старый, иссохший, голый, прикрытый лишь свалявшейся звериной шкурой, которая словно отслаивалась от него, сползала лохмотьями. Тело было в кровоподтёках и царапинах, рёбра выпирали, как у долго болевшего, но это было человеческое тело.

И на шее, на кожаном ремешке, всё так же висел медвежий клык в серебряной оправе.

– Фёдор… – выдохнула Марфа.

Она рванулась внутрь, упала на колени рядом со стариком. Матвей – за ней.

Дед Фёдор был жив. Дышал тяжело, с хрипами, но жив. Губы его шевелились, бормоча что-то неразборчивое, веки дрожали, пытаясь открыться.

– Помоги, – крикнула Марфа, и Матвей подхватил старика под мышки, вдвоём они кое-как перетащили его на лавку, ту самую, где сами сидели ночью. Фёдор был лёгким – страшно лёгким, будто внутри него ничего не осталось, одна иссохшая оболочка.

– Воды! – скомандовала Марфа, уже разжигая печь, засыпая в чугунок травы из своей сумки.

Матвей метнулся к бочке в углу, зачерпнул ковшом. Поднёс к губам старика.

Фёдор пил жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку, смешиваясь со слезами, которые вдруг потекли из его закрытых глаз.

– Тише, тише, деда, – шептала Марфа, помешивая отвар. – Всё хорошо. Мы здесь. Мы с тобой.

Фёдор открыл глаза.

Они были человеческими. Мутными, больными, ничего не понимающими, но человеческими. Тот самый светло-серый цвет, который они помнили с детства.

– Мар… Марфа? – прохрипел он. Голос был чужим – севшим, каркающим, будто горло долго не произносило слов. – Ты… как?

– Тихо, не говори, – Марфа поднесла к его губам кружку с дымящимся отваром. – Пей. Это зверобой и мята, силы вернут.

Фёдор пил послушно, как ребёнок. Руки его дрожали, и Марфа поддерживала кружку сама.

Матвей стоял рядом, не зная, что делать. Рана на руке пульсировала болью, но это было ничто по сравнению с тем, что он чувствовал, глядя на старика. Того самого, что час назад пытался его загрызть. И того самого, что учил его различать следы и не бояться леса.

– Матвей… – Фёдор перевёл взгляд на него, и в глазах его мелькнул ужас. – Рука… это я? Я сделал?

– Пустяки, – отрезал Матвей, пряча руку за спину. – Царапина. Вы главное…

Он не договорил. Слова застревали в горле. Как спросить у человека, помнит ли он, как был зверем?

Фёдор закрыл глаза. По лицу его текли слёзы – беззвучно, неудержимо.

– Помню, – прошептал он. – Всё помню. Как во сне… как в болоте… Вижу вас, слышу, а остановиться не могу… Зовёт меня, тянет… А вы кричите имя, а я… я…

Он зашёлся в кашле, и Марфа снова поднесла кружку.

– Ничего не говорите, – мягко, но твёрдо сказала она. – Пейте и молчите. Мы всё знаем. И не виним.

Фёдор пил, и по щекам его всё текли слёзы.

Отвар подействовал быстро – старик перестал дрожать, дыхание выровнялось, глаза прояснились. Он сел на лавке, опираясь спиной о стену, и долго смотрел на свои руки – человеческие, исцарапанные, с длинными, поломанными ногтями.

– Как вы меня нашли? – спросил он наконец. – И как… как вернули?

– Вы сами вернулись, – ответила Марфа. – Мы только имя кричали и трубку дали. А остальное… наверное, вы сами захотели.

Фёдор помолчал.

Потом медленно, с трудом поднял руку и коснулся висящего на шее клыка.

– Он держал, – прошептал он. – Всё время держал. Когда лес звал, когда голос внутри рычал – он жёг грудь, не давал забыть, кто я. Если бы не он…

Он не договорил. Марфа и Матвей переглянулись.

– Фёдор Игнатьич, – осторожно начала Марфа. – Мы идём дальше. В Дубровку. А потом… потом к Белому Бору. Родителей искать.

Фёдор замер. Рука его, тянувшаяся к кружке, остановилась на полпути. Он медленно поднял глаза на Марфу, и в них, только что мутных и больных, вспыхнуло нечто острое, почти испуганное.

– Куда? – переспросил он. Голос сел до хриплого шёпота.

– К Белому Бору, – подтвердил Матвей. – Там родители. Два года назад ушли и не вернулись. Мы знаем, что они дошли. Теперь наша очередь.

Фёдор долго молчал. Смотрел на них, переводил взгляд с одного на другого, и лицо его менялось – страх сменялся пониманием, понимание – отчаянием.

– Дорогу знаете хоть? – спросил он наконец.

– Карта есть, – Матвей достал отцовскую карту, развернул перед стариком. – Вот здесь мы. А вот тут, – он ткнул пальцем в кружок с надписью «Дубровка», – туда идём.

Фёдор долго всматривался в карту, щуря подслеповатые глаза. Потом покачал головой.

– Карта – это одно, – сказал он. – А лес – другое. Особенно теперь.

Он откинулся на стену, собираясь с силами.

– Слушайте, – начал он. – От моей сторожки тропа одна на север идёт. Держитесь её. Что бы ни слышали, что бы ни видели по сторонам – с тропы не сходите. Лес будет звать, манить, пугать. Не поддавайтесь. Тропа та – последняя ниточка Яви. За ней – Грань.

Он перевёл дыхание.

– Выйдете к поляне трёх дубов. Там тропа раздваивается. Левая в болото уходит, правая – к Дубровке. Запомните: левая пахнет гнилью, правая – мёдом. Даже если мёдом пахнуть перестанет – идите туда, где он был. Это Иван… это его дух ещё держится.

– Спасибо, Фёдор Игнатьич, – Марфа сжала его руку. – Мы запомним.

Она встала, поправила сумку на плече, но у двери обернулась.

– И ещё, – сказала она. – Мужики из Ольховки идут сюда. Мы встретили их в лесу, они заблудились, но к вечеру доберутся. Вы не пугайтесь, когда они в дверь постучат.

Фёдор удивлённо поднял брови.

– Мужики? Зачем?

– Вас искать, – ответил Матвей. – Вы пропали, вся деревня на ушах стоит. Лыско воет третий день, не ест. Так что вы теперь вроде как главный виновник переполоха.

Впервые за всё утро на лице Фёдора мелькнуло подобие улыбки. Кривой, болезненной, но улыбки.

– Лыско… – прошептал он. – Пёс старый… дождался-таки.

– Дождётся, – твёрдо сказала Марфа. – Вы теперь отлёживайтесь, пейте отвар. Я вам тут на запас трав оставила, вон в том узелке. Зверобой, мята, ромашка. Как мужики придут, они вас до дома доведут. А пока – спите. Набирайтесь сил.

Фёдор посмотрел на неё долгим, влажным взглядом.

– Внучка, – сказал он тихо, и голос его дрогнул. – Ты это… береги себя. И брата.

Марфа кивнула, сглатывая комок в горле.

– Обязательно.

Матвей тем временем подошёл к столу, где лежал берестяной кузовок с черникой и россыпь белых грибов, аккуратно разложенных для просушки. Он собрал всё в холщовый мешок, принесённый из сторожки, и поставил рядом с лавкой.

– Ваши припасы, – сказал он. – Вы их собрали, вам и есть. Черника сил добавит, грибы можно варить, когда мужики придут – на всех хватит.

Фёдор смотрел на ягоды, на грибы, и по лицу его снова потекли слёзы – тихие, старческие, благодарные.

– Добрые вы, – прошептал он. – Чистые. Не дали мне пропасть. Не дали зверю меня съесть.

Марфа наклонилась, поцеловала его в лоб – сухой, горячий, пахнущий потом и болезнью.

– Спите, Фёдор Игнатьич, – сказала она. – Мы придём, как сможем. А пока – отдыхайте. Вы теперь в безопасности.

Фёдор кивнул. Он вдруг схватил Марфу за руку – неожиданно сильным для его состояния движением.

– Слушай, – прохрипел он. – Там, в лесу, по пути к Дубровке, будет поляна трёх дубов. Не сворачивайте с тропы, что бы ни услышали, что бы ни увидели. Тропа та – последняя ниточка. За неё лес не берёт. А свернёте – пропадёте.

Он отпустил её руку, откинулся на стену. Глаза его закрывались.

– Идите, – прошептал он. – Я пока тут полежу. А потом… потом в Ольховку пойду. Если дойду.

Марфа накрыла его тулупом, нашёдшимся в углу. Матвей проверил засов на двери, оставил на столе краюху хлеба и флягу с водой.

– Мы вернёмся, – сказал он, глядя на старика. – С родителями или без, но вернёмся.

Фёдор не ответил. Он уже спал – сном без снов, тяжёлым, но человеческим.