Марфа да Матвей

Спасибо тебе. За всё. За жизнь. За правду. За любовь.

Она думала об Ольховке.

О тёплых вечерах на крыльце, о запахе свежего хлеба, о тихой реке Сновке, о полянах, полных цветов и ягод. О доме, который она уже никогда не увидит.

Прощай, дом. Прощай, детство. Прощай, всё.

Леший шагнул к ней. Лицо его было уже не добрым – оно излучало холод, от которого стыла кровь. От него веяло гнилью, запахом разложения, старости, смерти. Глаза его – мутные, белёсые – смотрели сквозь неё, в самую душу.

– Ты будешь хорошей волчицей, – прошептал он. – Сильной. Быстрой. Верной.

Он наклонился к самому её уху и зашептал.

Марфа почувствовала, как внутри всё зашевелилось. Будто корни прорастали в ней, тянулись к сердцу, к мозгу, к самой сути. Рассудок начал мутнеть – медленно, но неумолимо. Свет в глазах затухал. Мир становился серым, плоским, неважным.

Матвей… – подумала она в последний раз. – Прощай…

Сознание угасало и в этот миг что-то впилось в шею Лешего.

Огромная серая туша налетела на него сзади, сбила с ног, повалила на землю. Зубы – страшные, волчьи – вцепились в плоть, рванули, заставив хозяина леса закричать.

Корни, державшие Марфу, разжались. Она упала на землю, больно ударившись плечом, но не почувствовала боли. Сознание возвращалось толчками, мутным, болезненным светом.

Она подняла голову и увидела его,волк.

Огромный, серый, с неестественно длинными задними лапами, он трепал Лешего, как тряпичную куклу, таскал по земле, не давая подняться. В его рыке слышалась такая ярость, такая боль, такая человеческая обида, что у Марфы перехватило дыхание.

– Иван… – прошептала она.

Это был он. Не человек, не зверь – тот, кого она считала потерянным. Он услышал. Он вспомнил. Он вернулся.

Леший бился под ним, пытаясь вырваться, но волк был сильнее. Существа, стоявшие на поляне, закричали – тысячи голосов слились в один жуткий, нечеловеческий вопль. Но они не двигались. Не могли. Без хозяина они были ничем.

И в голове у Марфы зазвучал голос. Не её. Чужой. Но отчаянный, торопливый:

Беги! Беги, быстрей! Не оглядывайся!

Она не знала, был ли это Иван, был ли это лес, был ли это просто инстинкт выживания. Но тело подчинилось раньше, чем разум.

Марфа вскочила и побежала.

Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, тьма смыкалась со всех сторон, но она бежала, не разбирая дороги, не чувствуя боли, не думая ни о чём, кроме одного: прочь, прочь, прочь.

Сколько это продолжалось – минуту, час, вечность? Она не знала.

Она просто бежала, пока ноги не подкосились, и тьма не поглотила её окончательно.

Последнее, что она услышала перед тем, как потерять сознание, был далёкий, тревожный вой.

Или ей показалось.

Лес встречал Матвея и Савелия стеной.

Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, тьма между деревьями была такой густой, что Матвей почти на ощупь пробирался вперёд. Но он не останавливался. Не мог. Где-то там, в этой непроглядной чаще, была Марфа. Он чувствовал это каждой клеткой тела – той самой связью, что была между ними с рождения, сильнее крови, сильнее страха, сильнее смерти.

– Матвей! – донёсся сзади запыхавшийся голос Савелия. – Погоди! Я не поспеваю!

Матвей обернулся лишь на мгновение. Савелий, тяжело дыша, продирался сквозь кусты, цепляясь за ветки, спотыкаясь о корни. Лицо его блестело от пота, в глазах – отчаяние пополам с решимостью.

– Нужно спешить, – бросил Матвей и снова рванул вперёд. – Я чувствую – она жива. Она там. Ждёт.

Савелий догнал его, схватил за руку, заставляя остановиться хоть на миг.

– Чувствуешь? – выдохнул он, глядя в глаза Матвею. – Как это? Как можно чувствовать?

Матвей посмотрел на него. В свете тусклой луны, пробивающейся сквозь кроны, лицо его было бледным, но глаза горели.

– Это связь, – сказал он тихо. – Мы с ней близнецы. Не просто брат и сестра – мы… как две половины одного целого. Я всегда знаю, когда ей плохо. Когда страшно. Когда больно. И сейчас я знаю, что она жива. Но она в опасности. Большой опасности.

Савелий отпустил его руку. Отступил на шаг, глядя куда-то в сторону, в темноту.

– У меня тоже была связь, – сказал он вдруг. Голос его звучал глухо, будто каждое слово давалось с трудом.

Матвей замер.

– Брат, – продолжал Савелий. – Старший. На три года всего. Мы с ним… ну, как все братья – дрались, мирились, делили всё пополам. Но была у нас одна тайна. Мы могли чувствовать друг друга. Не так, как вы с Марфой, наверное, но… когда ему было плохо, у меня сердце ныло. Когда он смеялся, мне становилось легко. Без причины.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Матвей не торопил. Лес вокруг затаил дыхание, слушая.

– Он ушёл в поход пять лет назад. На болота, за клюквой, с мужиками. Обычное дело. Сказал: «Через три дня вернусь». А через три дня вернулись все, кроме него. Сказали – заблудился. Болота, туман, сам знаешь. Искать ходили – не нашли. Как сквозь землю провалился.

Савелий сглотнул. В темноте блеснула влажная дорожка на щеке.

– А я чувствовал. Целый год чувствовал, что он жив. Где-то там, в болотах, бродит, не может выйти, но жив. Матери говорил – она не верила, думала, я с ума схожу от горя. А потом… потом чувство ушло. В один день. Просто оборвалось. И я понял: всё. Больше нет.

Он поднял глаза на Матвея.

– Так что я знаю, о чём ты говоришь. Знаю, что значит чувствовать родную кровь сквозь любые преграды. И знаю, что значит потерять это чувство навсегда.

Матвей молчал. В груди его разрасталось что-то тёплое и горькое одновременно – сочувствие к этому парню, потерявшему брата, и благодарность за то, что он сейчас здесь, рядом, несмотря на свою боль.

– Поэтому я с тобой, – сказал Савелий, вытирая лицо рукавом. – Потому что знаю, каково это – искать. И потому что не хочу, чтобы ты испытал то, что испытал я. Потерять и не успеть.

Матвей протянул руку и сжал его плечо. Крепко, по-мужски.

– Спасибо, – сказал он. – Правда.

Савелий кивнул. Шмыгнул носом, отворачиваясь.

– Ладно, хватит сопли разводить. Веди. Чуйка твоя нас не обманет.

Они двинулись дальше – быстрее, решительнее. Лес больше не казался таким враждебным. В нём появилась цель. И надежда.

Не ожиданно лес содрогнулся.

Это не было землетрясением – скорее вздохом, глубоким, болезненным, прошедшим сквозь стволы, сквозь корни, сквозь самих путников. Земля под ногами шатнулась раз, другой – и замерла.

Матвей застыл на месте, ловя равновесие. Савелий схватился за ближайшее дерево, матерясь сквозь зубы.

– Ты чувствовал? – выдохнул он, оглядываясь.

– Да, – Матвей сжал рукоять ножа. – Это странно. Лес будто… закричал.

– Или кто-то в нём, – Савелий сплюнул. – Нужно поспешить. У меня нехорошее предчувствие.

Они двинулись дальше, но теперь Савелий то и дело косился на нож в руке Матвея. Тот блестел в тусклом свете каким-то особенным, внутренним светом – будто жил своей жизнью.

– Слушай, – не выдержал Савелий. – Ты неплохо управлялся с ним прошлой ночью. Я видал, как ты тех двоих уложил. Быстро, чисто. Без лишних движений.

Матвей кивнул, не сбавляя шага.

– Учили.

– Да я не про умение, – Савелий прибавил ходу, стараясь не отставать. – Я про нож. Он у тебя необычный. Я таких раньше не видел. Металл какой-то… другой. Будто светится изнутри.

– Подарок, – коротко ответил Матвей. – Кузнец наш, Кузьма, ковал. Тридцать лет, говорит, ковал – и не знал для чего. А теперь знает.

Савелий присвистнул.

– Тридцать лет? Это ж целая жизнь. У нас в Дубровке тоже кузнец был, дядя Гриша. Хороший кузнец. Погиб в первую неделю. – Он помолчал. – А у вашего, видать, рука лёгкая. Таких металлов даже Хозяйка Медной горы не видала, небось.

Матвей усмехнулся.

– Хозяйка Медной горы? Это из сказок? Ты в них веришь?

Савелий пожал плечами.

– После всего, что я видел…

после того, как мёртвые становятся волками, а волки – мёртвыми… я теперь во всё поверю. И в Хозяйку, и в каменных ящерок, и в малахитовые палаты. Всё лучше, чем думать, что мир сошёл с ума.

Матвей кивнул. Они продирались сквозь чащу, и он вдруг почувствовал желание говорить. Может, чтобы заглушить страх. Может, чтобы просто почувствовать себя человеком рядом с другим человеком.

– У Кузьмы в кузне чего только не было, – начал он. – Я у него два года подмастерьем ходил. Думал, просто учусь железо ковать, гвозди там, подковы. А он меня не просто ковать учил.

– А чему? – Савелий с интересом посмотрел на него.

– Слушать, – Матвей остановился на миг, подбирая слова. – Он говорил: «Железо – оно живое. Оно дышит, оно помнит, оно хочет стать тем, чем должно стать. Твоё дело – не сломать его, а помочь. Услышать, какой формы оно хочет, какой твёрдости. И тогда оно будет служить верно».

– Странные речи для кузнеца, – заметил Савелий.

– Для нашего – нет. Он вообще странный. Молчаливый, тяжёлый, глаза как угли. Мы с сестрой думали – просто старик со странностями. А теперь… – Матвей сжал нож покрепче. – Теперь я понимаю. Он не просто железо ковал. Он знал. Что придёт время, когда нам понадобится оружие не против зверей, а против… вот этого всего.

Савелий хотел что-то ответить, но в этот миг лес взорвался воем.

Звук был такой силы, такой мощи, что у обоих подкосились ноги. Это не был вой одного зверя – это был хор. Десятки, может, сотни глоток слились в один жуткий, торжествующий вопль, от которого кровь стыла в жилах, а волосы вставали дыбом.

Он доносился откуда-то сбоку, совсем близко. Буквально в нескольких сотнях шагов.

– Это там! – закричал Матвей, срываясь с места. – Марфа там!

– Откуда ты знаешь?!

– Чувствую! – голос Матвея сорвался на крик. – Она жива, но что-то случилось! Бежим!

Они рванули сквозь лес, забыв про осторожность, забыв про ветки, хлещущие по лицу, забыв про страх. Вой стих так же внезапно, как начался, но Матвей уже не думал – он просто бежал, ведомый той самой связью, о которой говорил Савелию.

Лес неохотно расступался, будто не желал выпускать их. Ветки цеплялись за одежду, корни норовили подставить подножку, но Матвей и Савелий упрямо продирались вперёд, туда, где слышался тихий, едва уловимый звук текущей воды.

Ручей показался внезапно – узкая серебристая лента, разрезающая лесную чащу. В свете начинающегося рассвета вода казалась жидким серебром, переливалась, журчала успокаивающе, будто ничего страшного в этом лесу никогда не случалось.

Матвей вышел на берег первым и замер.

На песке, в полосе прибоя, лицом вниз лежала Марфа.

Она была грязная, в порванной одежде, волосы спутались и покрылись листьями, на плече запеклась кровь. Но она дышала – Матвей видел, как вздымается её спина, как чуть подрагивают пальцы.

– Марфа! – Он рванул к ней, упал на колени рядом, перевернул осторожно, боясь сделать больно. – Марфа! Сестрёнка!

Она открыла глаза.

Мутные, непонимающие, они скользнули по его лицу, узнавая, вспоминая. Губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

– Живая… – выдохнул Матвей, прижимая её к себе. – Живая, слава тебе…

Савелий подбежал следом, тяжело дыша. Опустился на корточки рядом, оглядел Марфу быстрым, опытным взглядом.

– Раны неглубокие, – сказал он. – Потеряла много сил, но жить будет. Давай, умыть надо.

Вдвоём они подняли Марфу, подвели к ручью. Савелий зачерпнул в ладони ледяной воды, полил ей на лицо. Марфа вздрогнула, закашлялась – и в глазах её появилась та самая ясность, которую Матвей так боялся потерять.

– Матвей… – прошептала она, вглядываясь в брата. – Ты пришёл.

– А ты сомневалась? – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

– Пить, – попросила Марфа.

Савелий протянул ей флягу. Она пила жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку, смешиваясь со слезами, которые вдруг потекли по щекам.

– Там… там Иван… – начала она, оторвавшись от фляги. – Леший забрал его. Превращал прямо у меня на глазах. Корни, шёпот… это было страшно, Матвей. Я кричала, звала по имени, но не помогало. Он уже почти стал волком, когда…

Она замолчала, содрогнувшись.

– Когда он напал на Лешего, – закончила она. – Иван. Уже почти волк, но он напал на него. Вцепился в горло. И я смогла убежать.

Савелий переглянулся с Матвеем.

– Иван спас тебя? – переспросил он.

– Леший? – воскликнул Матвей, – ну я не удивлён.

– Не знаю, – Марфа покачала головой. – Может, имя сработало, но поздно. Может, он просто… взбесился. Но я видела его глаза, Савелий. В них было что-то человеческое. На миг.

Она перевела дух.

– Леший… он не такой, как в сказках. Он не добрый, не злой – он сломленный. Будто его самого кто-то заколдовал. Он говорит, что спасает людей, забирая их в лес. Что даёт им покой. А сам… сам веет гнилью и смертью. Его шёпот – это голоса мёртвых, Савелий. Всех, кого он забрал.

– Значит, он не хозяин леса, – тихо сказал Матвей. – Он… болезнь. Зараза, которая поразила лес.

– Может быть, – Марфа посмотрела на брата. – Может, это всё из-за Белого Камня. Из-за того, что родители сделали. Леший был хранителем, а стал… этим.

Они замолчали. Ручей журчал, умывая камни. Где-то вдали, в самой глубине леса, снова послышался вой – далёкий, но не такой страшный, как прежде.

– Что делать будем? – спросил Савелий.

Матвей посмотрел на сестру. На её бледное лицо, на запёкшуюся кровь, на руки, всё ещё дрожащие.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал он. – Вернуться в Дубровку, поесть, поспать…

– Нет, – перебила Марфа. Голос её был слабым, но твёрдым. – Я не пойду назад. Леший чуть не убил меня, чуть не забрал мою душу. И он сделает это с другими, если мы не остановим его.

– Ты еле стоишь, – возразил Матвей.

– Я посижу, отдышусь и пойду, – Марфа посмотрела ему в глаза. – Матвей, мы должны его остановить. Не только ради Дубровки. Ради всего леса. Ради родителей. Если он добрался до Белого Камня, если он связан с тем, что там происходит…

Она не договорила, но Матвей понял.

– Хорошо, – сказал он. – Отдыхаем час. Потом идём дальше. К Лешему.

Савелий хотел что-то сказать, но только покачал головой и сел на траву.

– Безумцы, – буркнул он. – Но я с вами. Терять мне уже нечего.

Марфа слабо улыбнулась ему.

– Спасибо, Савелий.

Он отмахнулся.

– Благодарить будешь, когда выберемся. Если выберемся.

Они сидели у ручья, слушая его тихое журчание, и набирались сил перед тем, что ждало их впереди. Вода уносила страх, усталость, боль – или, по крайней мере, так хотелось верить.

Марфа, прислонившись спиной к стволу старой ивы, обвела взглядом опушку. Глаза её, хоть и уставшие, уже обрели прежнюю ясность.

– Нужны травы, – сказала она. – Здесь, у воды, должны расти. Матвей, вон там, видишь высокие стебли с жёлтыми цветами? Это пижма. Сорви несколько веток. Савелий, а ты посмотри под деревьями – там, где посырее, должен быть мох. Бери только мягкий, зелёный.

– Мох? – удивился Савелий. – На кой?

– Раны прикладывать. Чистит и тянет дурное. Делай, что говорю.

Мужики разошлись в разные стороны, а Марфа, морщась от боли в плече, подползла к самой воде. Там, у корней ивы, росла невзрачная трава с мелкими белыми цветами. Лабазник. Хорошо. Очень хорошо.

Она нарвала целую охапку, вернулась на место и принялась растирать листья в ладонях, пока не пошёл густой, терпкий сок.

Вернулся Матвей с пижмой. Савелий принёс целую охапку мха.

– Теперь смотрите, – Марфа показала. – Пижму нужно прикладывать к ранам, но сначала промыть водой. А мох – поверх, чтобы держал и не давал грязи попасть. И ещё…

Она оторвала несколько листиков лабазника, протянула им.

– Жуйте. Медленно, тщательно. Это даст силы. И немного притупит боль.

Савелий поморщился, но послушно взял. Пожевал, скривился.

– Горькая, зараза.

– Зато живая, – Марфа улыбнулась. – Агафья говорила: чем горче трава, тем сильнее в ней жизнь. Она заставляет тело просыпаться, бороться.

Они жевали молча, прислушиваясь к себе. И правда – боль отступала, усталость становилась не такой давящей, мысли прояснились.

Марфа закончила перевязывать плечо мхом, обмотав его полоской, оторванной от подола.

Потом села ровнее, закрыла глаза и начала петь.

Голос её был тихим, но в нём чувствовалась такая сила, что у Матвея мурашки побежали по коже. Она пела незнакомые слова – древние, гортанные, похожие на шелест листвы и журчание ручья одновременно.

– Ой, ты путь-дороженька,

Вейся, не крушися,

Силушка-живушка,

В жилах пробудися.

Ветры буйные, не бейте,

Земли-матушка, согрей,

Духи предков, пожалейте,

Защитите поскорей…

Савелий замер, глядя на неё с благоговейным ужасом. Он никогда не слышал такого пения – оно шло не из горла, а из самой глубины, из того места, где у обычных людей просто пустота.

Марфа пела долго. Слова менялись, но суть оставалась: призыв к защите, к силе, к памяти предков, которые должны помочь в пути.

Когда она замолчала, на поляне стало тихо. Даже ручей, казалось, журчал тише, почтительно.

– Это… – Савелий сглотнул. – Это что было?

– Песни силы, – ответила Марфа, открывая глаза. – Меня Прасковья учила. Наша певунья в Ольховке. Она говорила: «В каждой песне есть душа. Если правильно спеть – она тебя услышит и поможет». Я попросила дорогу, чтобы вывела. И силу, чтобы не упасть.

– Помогло? – с сомнением спросил Савелий.

Марфа встала. Держалась она ровнее, лицо порозовело, взгляд стал твёрже.

– Помогло, – сказала она. – Я готова.

Матвей поднялся следом. Посмотрел на сестру с гордостью и тревогой одновременно.

– Значит, идём к Лешему, – сказал он. – Но сначала давайте подумаем. Что мы о нём знаем? Что говорила Агафья?

Марфа наморщила лоб, вспоминая.

– Много чего. Леший – хозяин леса. Он может быть добрым, может быть злым. Зависит от того, как люди себя ведут. Если лес уважаешь, договор с ним соблюдаешь – он помогает, выводит заблудившихся, зверьё не пускает к жилью. Если обижаешь лес – мстит, путает тропы, насылает морок.

– А как с ним бороться? – спросил Савелий.

– Агафья говорила, что лешего нельзя убить. Он – дух места. Если лес жив – он жив. Но можно… договориться. Или прогнать. Или…

– Или? – переспросил Матвей.

– Или найти его слабость, – Марфа посмотрела на брата. – Леший материален. Я же видела— Иван смог его повалить, вцепиться в горло. Значит, у него есть тело. Значит, ему можно сделать больно.

– Иван, – задумчиво сказал Матвей. – Интересно, почему он напал? Ты звала его по имени, но он уже почти превратился. Что-то пошло не так в ритуале?

– Или имя всё-таки сработало, но поздно, – Марфа покачала головой. – Я не знаю. Но факт: Леший ранен. И, может быть, ослаблен. Сейчас наш шанс.

Савелий хмыкнул.

– Трое против хозяина леса и его армии безмозглых марионеток. Отличные шансы.

– У нас есть кое-что, чего нет у них, – возразил Матвей, сжимая нож. – У нас есть мы. И у нас есть то, чему нас учили. Я – бить. Ты, Марфа, – петь. Савелий…

– Я просто хочу вернуть брата, – тихо сказал Савелий. – Даже если его уже нет, я хочу знать. И хочу, чтобы эта тварь больше никого не забирала.

Марфа посмотрела на него с теплотой.

– Значит, мы идём не зря.

– Тогда вперёд, – Матвей шагнул в лес. – К хозяину. К Лешему. К той твари, что посмела тронуть мою сестру.

Они вышли на поляну, и воздух вокруг стал вязким, как болотная жижа.

Леший стоял в центре – уже не сгорбленный старик, а нечто иное. Тело его распрямилось, выросло, кожа задубела корой, глаза горели болотным огнём. Рана на шее, оставленная Иваном, ещё кровоточила чёрной жижей, но он явно оправился. И жаждал мести.

– Я ждал вас, – прошелестел он, и голос его звучал не одним, а тысячью голосов сразу. – Глупые дети. Вы пришли умирать.

Он взмахнул рукой, и марионетки – десятки безликих существ, застывших до этого неподвижно – вдруг ожили. Медленно, неотвратимо они двинулись вперёд, окружая поляну со всех сторон. Их глаза были пусты, руки безвольно висели, но в каждом движении чувствовалась страшная, неестественная сила.

Матвей оглянулся на своих. Марфа стояла бледная, сжимая в руке венок. Савелий побелел, глядя на приближающуюся стену мёртвых.

И в этот миг в душе Матвея что-то перевернулось.

Он увидел перед собой не просто врага. Он увидел того, кто превращал людей в бездушные куклы. Кто забирал у матерей детей, у жён – мужей, у деревни – будущее. Он вспомнил тела, накрытые серым холстом в Дубровке. Вспомнил крики, летящие из тьмы. Вспомнил, как волки тащили его сестру в лес, как она кричала, а он не мог помочь.

Ярость – холодная, чёрная, всепоглощающая – поднялась в нём откуда-то из самой глубины, заглушая страх, заглушая боль, заглушая всё.

– Леший – моя цель! – крикнул Матвей, сжимая нож. – Вы обеспечите мне проход! Марфа – пой! Савелий – прикрой!

– Но там же люди! – закричал Савелий, глядя на приближающиеся фигуры. – Я не могу рубить людей!

– Это уже не люди! – рявкнул Матвей. – Это оболочки! Их души Леший забрал! Не дай им добраться до нас!

Первая волна марионеток была уже в десяти шагах. Марфа запела – высоко, пронзительно, вкладывая в голос всю свою боль, весь свой страх, всю свою надежду. Звук ударил по поляне, заставив ближайших марионеток замешкаться, но не остановил их.

Савелий замахнулся топором, но рука дрогнула. Перед ним шла женщина – та самая, что кормила его в детстве пирожками. Её лицо было пустым, но он узнал её.

– Не могу, – прошептал он.

И в этот миг из кустов мелькнул серый зверь.

Иван.

Он был страшен – огромный волк с неестественно длинными задними лапами, с пеной на морде, с глазами, в которых горело безумие пополам с человеческой болью. Шерсть его была в крови, на боку зияла глубокая рана, но он сражался.

Он врезался в первую шеренгу марионеток, сбивая их с ног, разрывая глотки, раскидывая в стороны. Те не кричали – просто падали и замирали, лишённые своей неестественной жизни.

– Иван! – закричала Марфа сквозь пение. – Иван, спасибо!

Волк на миг обернулся к ней. В его глазах мелькнуло что-то – узнавание? любовь? прощание? – и он снова бросился в бой, расчищая путь.

– МАТВЕЙ, ВПЕРЁД! – заорал Савелий, наконец пересилив себя. Топор опустился на голову марионетки, и та рассыпалась прахом.

Матвей рванул в проход, открытый Иваном.

Лес взбесился.

Корни вылезали из земли, хватая за ноги, ветви хлестали по лицу, кусты смыкались стеной, норовя не пустить, задушить, остановить. Матвей рубил их ножом, и каждый раз, когда лезвие касалось живой плоти, из неё сочилась чёрная, вонючая жижа, а ветви с воплем отступали.

Нож Кузьмы горел в руке – не жаром, а ледяным, яростным светом. Он словно вёл его, указывал путь, отсекал само зло, проросшее в лес.

– МАРФА! – закричал Матвей, прорубаясь сквозь очередную стену терновника. – НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ!

Марфа пела. Голос её, казалось, достигал самых глубин леса. Она пела не для защиты – она пела для освобождения. Чтобы каждая нота разрывала цепи, которыми Леший приковал к себе души.

Савелий рубил рядом с ней, прикрывая спину. Корни и кусты лезли со всех сторон, но Марфино пение создавало невидимый круг, в котором они теряли силу, становились просто растениями.

А Иван продолжал рвать марионеток. Их становилось всё меньше, а он – всё медленнее. Кровь заливала ему глаза, рана на боку кровоточила всё сильнее, но он не останавливался. Он помнил. Он боролся.

Матвей вырвался на открытое пространство.Перед ним стоял Леший.

Уже не старик – чудовище.

Тело его, огромное, корявое, истекало чёрной жижей. Глаза горели болотным огнём. Из пасти, полной гнилых корней, вырывался вой тысяч голосов.

– Ты не пройдёшь, смертный! – загремел он, и лес содрогнулся.

Матвей не ответил. Он просто прыгнул вперёд, выставив нож.

Леший взмахнул рукой – и корни, толстые, как змеи, взметнулись вверх, пытаясь схватить, разорвать, задушить. Матвей уклонялся, рубил, прорывался. Один корень обвил ногу – он полоснул по нему, и тот отпал, извиваясь. Второй ударил по плечу – Матвей закричал от боли, но не остановился.

Он был в трёх шагах.

В двух.

В одном.

Нож вошёл в грудь Лешего по самую рукоять.

Чёрная жижа брызнула фонтаном, обжигая лицо. Леший закричал – так, что у Матвея заложило уши. Крик этот был не одним голосом – тысячами. Все, кого он забрал, все, чьи души держал в плену, кричали вместе с ним.

А потом – тишина.

Марионетки, застывшие в шаге от Марфы и Савелия, рухнули на землю, как подкошенные. Корни, тянущиеся к Ивану, безвольно опали. Лес замер.

Леший пошатнулся. Из раны в груди, смешиваясь с чёрной жижей, вдруг полился свет. Белый, тёплый, живой.