Бюро потерянных клятв

Я вложила копию в сумку. Затем взяла выписку об аварийной передаче и оба чистых бланка.

— Объединённый тоже? — спросил Даль.

— Я хочу сравнить формулировки без спешки.

— Конечно. Для того он и выдан.

Он встал и проводил нас до двери.

В коридоре оказалось прохладно. Я только здесь заметила, что в кабинете почти не пила и всё время держала стакан в ладонях.

* * *

Мы отошли к набережной. Рейн остановился возле каменного парапета, где не приходилось уступать дорогу тележкам.

Я достала объединённый бланк. Ветер поднял нижний край; Рейн прижал его к камню своим футляром для удостоверения.

— Он даже не стал спорить про уничтожение, — сказала я.

— Ему нужно наше согласие. Спорить с написанным было бы плохим способом его получить.

Я провела ногтём под третьим абзацем, не касаясь чернил.

— Возможно, для него это действительно обычная процедура.

— Возможно.

Рейн не предложил считать Даля преступником на основании приветливости. За это я тоже была благодарна. После кабинета, где на любой вопрос находился ровный ответ, мне требовалось место, в котором можно не знать.

Я вынула выписку.

— До сегодня я думала, что мы могли просто что-то нарушить. Обещали, не выполнили, потеряли залог. Теперь он говорит, что мы сами спрятали свидетельства от принуждения.

— Он говорит о виде вклада. Зачем мы его использовали, пока неизвестно.

С реки донёсся гудок парома. Рейн убрал футляр, я успела сложить лист до следующего порыва ветра.

— Там, в кабинете, я хотела согласиться, — сказала я.

— До третьего абзаца, — добавила я. — Мне понравилось, что кто-то знает, как всё закончить.

— Мне тоже.

Я ожидала услышать что-нибудь про его обязанность проверять каждую строку. Вместо этого он стоял рядом и смотрел на реку.

— Вы хотите расторгнуть брак? — спросила я.

Вопрос вышел тише, чем я собиралась. Сказать его Далю, среди бланков и сборов, было бы легче.

Рейн повернулся ко мне.

— Я хочу иметь право решить это, когда пойму, что у нас было. Вы можете хотеть иначе.

— Сейчас я хочу, чтобы чужой человек перестал задавать мне вопросы о том, с кем я намерена жить.

— Это уже можно устроить.

Я улыбнулась. Совсем немного, но впервые после кабинета без усилия.

Мы пошли вдоль парапета. У мостика торговали горячими каштанами. Рейн купил маленький бумажный кулёк, предложил мне. Я взяла один и едва не выронила: скорлупа обожгла пальцы.

Он раскрыл кулёк шире, и я бросила каштан обратно. Мы подождали, пока они остынут.

— Сначала проверим защитное условие независимо от Палаты, — сказала я. — Потом найдём полный текст. И никаких объединённых заявлений, пока не знаем, что объединяем.

— Согласен.

— А сегодня?

Рейн достал из кармана сложенный вчетверо лист.

— Есть ещё одна вещь. Я отложил её, пока мы искали бумаги вашей клиентки.

Это была потёртая квитанция с оторванным верхним углом. На обороте я увидела ряд его коротких рабочих помет. Он использовал её как закладку в старой записной книжке.

— Нашёл вчера вечером, когда проверял бумаги за тот год. Плата за комнату. Имени хозяина нет, только номер квитанции и адрес конторы, через которую принимали деньги. Дата приходится на время, которого я не помню.

Я развернула лист к свету. В графе о жильцах стояло: «Двое». Рядом — сумма за месяц. Ничего о браке, ничего о свидетельствах. Обычная запись о том, что кому-то было где спать.

— Вы тогда снимали комнату?

— До нынешней квартиры я помню только ведомственные комнаты. Плату за них удерживали из жалованья.

Я снова прочла запись в графе жильцов. Моего имени там не было. Вторым жильцом мог быть кто угодно. Но впервые за день след вёл не к ещё одному подписанию, а к месту, где люди когда-то оставляли обувь у двери.

— Контора далеко?

— У Нижней набережной. Если ещё открыта, успеем.

Я вернула ему квитанцию, а бланк Даля убрала глубже в сумку.

— Тогда пойдём узнаем, за какую комнату вы платили.

Глава 6

Комната на двоих

В конторе уже снимали со стены ключи. Человек за прилавком перекладывал их в ящик, каждый на своё место, и недовольно смотрел на нас поверх очков.

— На сегодня всё сдано. Приходите утром.

— Нам нужна старая запись об оплате, — сказал Рейн.

— Тогда тем более утром.

Я положила на прилавок квитанцию.

— Мы не просим искать жильё. Только назвать получателя.

Человек задержал над ящиком большую связку. Посмотрел на бумагу и наконец отложил ключи.

— Это не наёмная контора. Мы принимаем деньги для владельцев, которые не могут ездить в город каждую неделю. Никаких гарантий состояния комнат не даём.

— Это нам подходит, — сказала я.

Он придвинул квитанцию к лампе. Номер сохранился целиком, хотя верхний угол с частью штампа был оторван.

— Ваш платёж?

Рейн показал удостоверение, прикрыв большим пальцем должность.

— Моё имя внизу.

Служащий сравнил фамилию и лицо, вернул удостоверение и полез под прилавок. Нам повезло: старые расчётные книги стояли здесь же, на нижней полке. В Вейре редко избавлялись от бумаги, способной доказать, что деньги уже отданы.

Он открыл нужный год, нашёл страницу и провёл по ней костяной закладкой.

— Орс. Дом смотрителя у малого затвора. Верхняя комната. За месяц, двое жильцов.

— Имя? — спросил Рейн.

— Нелла. Она и сейчас получает через нас. Только комнат больше не сдаёт.

Я почувствовала нелепое разочарование, словно мы пришли проситься на ночлег.

— Номер дома есть?

— Там один дом. От Нижнего моста по берегу до старой насосной, потом через пешеходный настил. Не перепутайте с большим шлюзом, туда вас вечером не пустят.

Он записал путь на обороте рекламного листка и поставил на квитанции карандашную галочку. Я попросила не делать больше отметок. Служащий посмотрел так, будто впервые встретил человека, дорожившего старой распиской сильнее действующих денег.

За поиск он взял две медные монеты. Рейн заплатил. Едва мы вышли, за спиной щёлкнул замок.

На улице я прочла имя ещё раз.

Нелла Орс.

Оно ничего мне не говорило.

* * *

У старой насосной река перестала пахнуть городом. Здесь тянуло мокрым деревом, тиной и железом. Дорожка стала узкой; слева стояли кирпичные стены без окон, справа вода медленно заворачивалась вокруг свай.

Рейн шёл первым, пока хватало места только для одного. На настиле обернулся.

— Здесь доска подаётся.

Я перешагнула тёмный прямоугольник и пошла дальше. Он дождался, когда я окажусь рядом. Ничего знакомого в этой дороге не было. Я успела обидеться и на доску, и на реку: вещи могли бы хотя бы притвориться, что помнят меня.

Дом смотрителя стоял у низкого каменного затвора. На первом этаже горело окно. Под ним на верёвке сушились рабочие рукавицы, каждая с металлической прищепкой на манжете. У стены лежали багор, бухта верёвки и перевёрнутая лодка.

Женщина в стёганой безрукавке проверяла цепь на вороте. Она упёрлась ногой в основание, потянула рычаг, прислушалась. Рейн остановился за несколько шагов, чтобы не мешать.

— Госпожа Орс?

Она оглянулась.

Я увидела обветренное лицо, короткую седую прядь над ухом и небольшой ожог у подбородка. Женщина посмотрела на Рейна, потом на меня. Рычаг в её руках медленно опустился.

— Всё-таки вдвоём, — сказала она.

Слова были произнесены без вопроса. Я вдруг очень ясно услышала, как под настилом плещет вода.

— Вы нас знаете?

Она перевела взгляд обратно на Рейна.

— А теперь это смешно?

— Нет, — сказала я. — Простите. Мы нашли квитанцию за комнату. В конторе назвали ваше имя.

Рейн достал бумагу. Нелла не потянулась за ней.

— Три года не могли забрать сундук, а сейчас нашли квитанцию.

Я попробовала представить сундук. Любой. Тёмный, светлый, с железными углами. Перед глазами возник только мой ящик для счетов.

— Мы не помним, что жили здесь, — сказал Рейн.

Она отпустила рычаг и вытерла ладони о безрукавку.

— Вы уже один раз объяснили, что меня не знаете.

Рейн застыл.

— Когда?

— Через месяц после того, как уехали. Может, чуть больше. Я пришла в надзор. Вы спускались по лестнице. Я спросила про вещи. Вы сказали: ошиблась человеком, оставьте заявление в приёмной.

Он ничего не ответил.

— Я не оставила, — добавила она. — Хватило заявления моего мужа.

Я могла спросить, что случилось с заявлением. Но она стояла перед нами с почерневшими от цепи руками, и ещё один вопрос сейчас превратил бы её дом в продолжение Палаты.

— У нас обоих закрыта часть памяти, — сказала я. — Мы узнали об этом только недавно. Не о самих пробелах. Об их причине. И пока не обо всём.

Нелла посмотрела на мои руки. Я подняла левую и отодвинула манжету. Печать белела на коже. Она нахмурилась, но не отступила.

— Я в этом не разбираюсь.

— Не прошу верить по метке. Мы хотим посмотреть, что сохранилось.

Она взяла квитанцию у Рейна. Развернула, приблизила к глазам, затем вернула.

— Если вы по службе, через порог не пущу.

— Мы пришли за своими вещами, — сказал он. — Если они действительно наши.

Нелла достала ключ, но прежде проверила цепь ещё раз. Только потом повела нас к дому.

* * *

На кухне было жарко. В печи потрескивали дрова, на плите стояла кастрюля с крышкой, прижатой ложкой. Нелла вымыла руки в тазу и вытерла их длинным полотенцем за дверью.

— Садитесь. Только не на тот стул, у него ножка.

Я села на другой. Рейн остался у стены, пока она не выдвинула для него табурет. Над столом висел календарь с загнутыми углами. У окна стояли две банки с рассадой, одна пустая.

Нелла вынула из буфета счётную книгу. Здесь она хранилась между чашками и мешочком с лавровым листом. На обложке отпечатался жирный круг от посуды.

— Сначала бумаги, раз вы иначе не понимаете.

Она листала уверенно, придерживая страницы большим пальцем. Потом подвинула книгу к нам.

Слева были записаны месяцы, справа — суммы. Имя Рейна повторялось несколько раз. Рядом в первой строке стояло моё. Ниже появилась помета «супруги». И отдельно: «Получено за верхнюю комнату. Долга нет».

В книгу был вложен сложенный счёт с обеими нашими подписями под перечнем принятых вещей. Кровать, стол, два стула, умывальник, занавески. Подписи я рассмотрела прежде, чем поняла, что делаю это снова.

Моя буква «В» чуть заходила на линейку. У Рейна последняя черта была короче, чем теперь. Я достала копию нашего запроса и положила рядом. Он тоже наклонился над столом.

— Сначала вы приехали один, — сказала Нелла ему. — Потом госпожа Вель стала оставаться. Платили по-разному: когда через контору, когда мне в руки. Счёт я давала на вас обоих, вы сами попросили.

— А что значит «супруги»? — спросила я.

Она посмотрела на меня с усталостью.

— Что вы сказали, что поженились. До этого я писала фамилии. После тоже могла писать, конечно. Мне без разницы, лишь бы за комнату платили.

Я прочла дату счёта. После дня, указанного в брачной регистрации. До передачи закрытого свидетельства.

Эта женщина не принесла нужные бумаги в моё бюро. Мы пришли к ней с номером чужой конторы, застали за работой, и теперь она показывала книгу, в которой рядом с нами числились починка водостока и купленная соль.

— Можно переписать? — спросила я.

— Переписывайте. Саму книгу не отдам.

— Мы не просим.

Пока я записывала даты и суммы, Рейн спросил:

— Мы сказали, когда вернёмся?

— Через несколько дней. Вы оплатили остаток месяца, госпожа Вель попросила сложить то, что останется, в сундук. Потом я сдала комнату другим. Сундук убрала наверх, где сухо. Вы не пришли.

— Почему вы его сохранили?

— А что мне было с ним делать? Продать чужие рубашки? — Она накрыла ладонью счётную книгу. — После разговора в надзоре я решила: не хотите иметь со мной дела, и ладно. Но вещи ваши. Я никому не обещала их выбросить.

Рейн посмотрел на неё.

— Я не помню той встречи на лестнице. Но вы пришли за ответом, а я отправил вас прочь. Мне жаль.

Она подняла голову, словно он произнёс что-то неуместное.

— Я три года думала, вы притворились.

— Понимаю.

— Нет. Не понимаете. Я после этого мимо вашего здания на другую сторону переходила.

Он не стал повторять извинение. Я дописала последнюю сумму и положила перо. В кухне было слышно, как крышка кастрюли постукивает о ложку.

Нелла поднялась и уменьшила огонь.

— Есть будете?

Мы оба не сразу ответили.

— Я спросила про еду, — сказала она. — Не про то, верю ли вам.

— Будем, — ответила я.

* * *

Суп оказался густым, с перловкой и кусочками репы. Нелла поставила перед нами миски и отрезала хлеб. Сама ела стоя у плиты, время от времени поглядывая в окно на затвор.

Мне хотелось, чтобы первая ложка что-нибудь вернула. Запах, голос, вечер за этим столом. Суп был просто горячим и немного пересоленным.

— Вы раньше тоже нас кормили? — спросила я.

— Иногда. Обычно готовили наверху, у вас плитка была. Господин Рейн однажды спустился за солью и ушёл с моим ковшом. Вернул через два дня.

— Я извинился? — спросил он.

— Ковш вычистили. Это лучше.

Он опустил голову к миске. Я не сразу поняла, что он улыбается.

Нелла доела и убрала свою ложку.

— Почему вы уверены, что память закрыта, а не просто больны?

Я объяснила про зарегистрированную запись и сегодняшнюю выписку. Не показала бланк отзыва и не стала пересказывать дело Агаты. Нелла слушала, сложив руки на животе.

— И вспомнить можно?

— Мы ищем полный договор. Без него я не знаю, что именно вернётся.

— А меня вы тогда спрашивать зачем приехали? Если всё на бумаге.

Я поставила миску на стол.

— На бумаге нет того, как мы здесь жили.

Она посмотрела на нас обоих. Долго, словно наконец сравнивала с теми людьми, которых помнила сама.

— Спали мало. Работали много. Вы, — она кивнула мне, — всё пытались заставить его есть вовремя. Хотя сами могли забыть. На столе наверху лежали бумаги. Я их не читала. Вы просили не убирать.

— К нам приходили? — спросил Рейн.

— Приходили. Вы же не взаперти сидели.

— Кто?

Нелла сразу отвела взгляд.

— Имена я без них называть не буду.

— Хорошо, — сказал он.

Я поняла, что он хочет добавить вопрос, и ждала. Он только положил ложку поперёк пустой миски.

— Муж принёс вам своё заявление, — сказала Нелла после паузы. — Вы обещали разобраться. Потом оно куда-то делось. Я ходила спрашивать, мне отвечали: не поступало. Муж умер прошлой зимой. С сердцем давно мучился. Так что о нём можете записывать сколько угодно, только мне это теперь ни к чему.

Она забрала миски. Я не решилась сказать «ещё не поздно»: не знала ни содержания заявления, ни того, что эти слова могли значить для неё.

— Записывать без вашего разрешения не будем, — сказала я. — Сегодня мы пришли о нас.

Нелла поставила посуду в таз.

— Тогда идёмте наверх. У меня скоро вечерний обход.

* * *

Лестница была крутой, с верёвкой вместо перил. На половине пути я обернулась: Рейн шёл на две ступени ниже. В узком пролёте его лицо оказалось совсем близко.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

Я ждала, что тело узнает дорогу раньше головы. Потянется к нужной опоре, обойдёт скрипучую ступень. Но пришлось смотреть под ноги так же, как в любом незнакомом доме.

Нелла отперла дверь.

В верхней комнате пахло чистой мешковиной. Под стеной стояла кровать, застеленная полосатым покрывалом; на ней лежали свёрнутые рыболовные сети. Стол у окна заставили банками с крепежом. Один стул перевернули вверх ножками, на другом сушился моток верёвки.

— После вас тут ещё двое жили. Теперь держу всё для ремонта, — сказала Нелла. — Мебель та же. Только занавески другие.

Я остановилась у порога. Комната была меньше моего бюро. Здесь никак не получалось поселить двух незнакомых людей и не замечать друг друга. Чтобы пройти к умывальнику, пришлось бы обойти кровать; чтобы встать от стола, второй человек должен был подвинуться.

— Мы оба здесь работали?

— Когда не ругались из-за лампы. Одна была на двоих.

Рейн посмотрел на оконную раму. У нижнего края древесина потемнела от сырости, под шпингалетом виднелась старая заплата.

— Дует? — спросил он.

— Теперь опять дует. Раньше вы поправляли.

Он убрал руку, которую протянул к раме.

Мне стало его жалко с неожиданной силой. Обычный вопрос сразу превратился в чужое свидетельство о нём. Даже окно здесь знало, каким он должен быть.

— Не нужно сейчас чинить, — сказала я.

— Я и не собирался.

Нелла перевела взгляд с него на меня, но промолчала. Отодвинула корзину и наклонилась к небольшому сундуку у дальней стены.

Он был деревянным, обтянутым по углам железом. На крышке проступили два светлых прямоугольника: сверху долго лежало что-то, защищавшее дерево от пыли. Замок выглядел старым, но целым.

— Ключ оставили мне. — Нелла сняла его с гвоздя за дверью. — На случай, если придётся перенести вещи. Я пару раз открывала, проверяла, нет ли сырости. Ни бумаг, ни карманов не разбирала.

Она вставила ключ, с усилием повернула. Крышка поднялась не сразу; Рейн придержал её, пока хозяйка освобождала край ткани.

Сверху лежало серое шерстяное одеяло. Под ним — свёрток белья, две рубашки, щётка, жестяная коробка. И пара чашек, завёрнутых в кухонное полотенце.

Нелла поставила их на освобождённый угол стола.

Одна была синей, с толстой ручкой. Другая — белой, с неровным зелёным ободком и маленьким сколом у основания. Никаких имён. Никаких печатей. Внутри синей остался тёмный след от чая.

— Эту вы привезли, — сказала Нелла мне, показывая на белую. — А синюю купили на рынке. Мои вам казались маленькими.

Я взяла белую чашку. Палец лёг на шероховатый ободок. Он был неудобным, плохо заглаженным; за такую работу я бы сейчас не заплатила.

— Вы уверены, что она моя?

— Вы говорили, её ученик сделал. Пожалели мальчишку, купили. Потом жаловались, что мыть трудно.

Я усмехнулась, не отрывая взгляда от чашки. В этой истории я могла узнать свой характер. Но это всё ещё была история, которую мне рассказали.

Рейн вынул из сундука рубашку. Развернул. На вороте виднелись его инициалы, вышитые грубой ниткой.

— Такая же метка у меня на старом белье, — сказал он. — Из ведомственной прачечной.

Он не приложил рубашку к себе. Аккуратно сложил и положил обратно.

Под одеждой обнаружилась деревянная линейка с выщербленным краем. Её я помнила ещё по ученичеству у Эстер: уронила на раскалённую решётку и выжгла крошечную дугу у пятого деления. Потом считала потерянной.

Я провела по дуге ногтём.

— Это моё.

Рейн посмотрел на меня, и я покачала головой.

— Саму вещь помню. Как принесла сюда — нет.

Он кивнул. Нелла стояла у окна, давая нам место. Она больше не подсказывала, что кому принадлежало.

Я открыла жестяную коробку. Внутри лежали запасные перья, две пуговицы и сложенный лист. Без печати, без нити, без номера дела. Бумага пожелтела по наружному сгибу.

— Можно? — спросила я у Рейна.

Он посмотрел на коробку.

— Не знаю, что это. Посмотрите, кому.

На внешней стороне было написано: «Мире». Его почерком.

Я развернула первый сгиб. Сверху стояли короткая дата и обращение, а дальше начиналась фраза про хлеб. Обычные слова, написанные человеком, который предполагал, что его записку прочтут тем же вечером.

Ни должности, ни фамилии в начале. Ни объяснения, кто такая Мира и почему он ей пишет.

Я сложила лист обратно.

— Мне.

Рейн оставил письмо у меня.

Нелла взглянула в окно.

— Мне надо к затвору. Можете побыть здесь. Внизу дверь только прикройте, не запирайте.

— Мы заберём сундук, — сказала я. — Если вы не против.

— Для этого он и стоял. У соседей есть ручная тележка. Попрошу одолжить. Только счёт мой оставьте.

Я поблагодарила её и вернула счёт в книгу. Моя выписка с датами лежала в сумке рядом с бумагами Даля. Нелла взяла книгу, спустилась, и вскоре снаружи скрипнул ворот.

Мы остались вдвоём.

Я стояла у стола с письмом в руке. Рейн держал крышку сундука, хотя подпорка уже надёжно вошла в паз.

— Можно отпустить, — сказала я.

Он осторожно убрал ладонь.

За окном шла вода. Комната не ожила, не наполнилась голосами из прошлого. Я видела банки с гвоздями, чужие сети на кровати и человека, с которым познакомилась позавчера.

На столе стояли наши чашки.

Я попыталась представить утро: один из нас проснулся раньше, налил воду, подвинул другому хлеб. Для этого не требовалось торжественного обещания. Нужно было просто знать, где лежит нож и из какой чашки пьёт второй человек.

— Она сказала, мы спорили из-за лампы, — произнесла я.

— Значит, одной нам не хватало.

— Я бы купила вторую.

— Возможно, собирались.

Я посмотрела на него. Впервые мне не понадобилось объяснять, почему от такого ответа хочется плакать.

Рейн подошёл к столу, взял синюю чашку и перевернул, рассматривая донышко. Поставил рядом с белой, не пытаясь их выровнять.

Сегодня в Палате я едва не выбрала, что делать с нашим прошлым, даже не зная о существовании этой комнаты. Здесь оставались две чашки, потерянная линейка и просьба купить хлеб. Всё это тоже предстояло взять с собой.

Я убрала письмо во внутренний карман сумки.

— Давайте завернём их, — сказала я. — По отдельности. Чтобы не разбились по дороге.

Глава 7

Письмо без признаний

Утром сундук занимал половину прохода между приёмной и рабочей комнатой. Чтобы добраться до чайника, я переступила через него боком и зацепилась юбкой за угол.

Вчера мы привезли его на тележке Неллиного соседа. Сам сосед шёл рядом и ворчал на каждую выбоину, будто мы проложили дорогу нарочно, чтобы испортить ему колёса. Рейн помог поднять сундук, заплатил за доставку и ушёл домой. Ключ, который Нелла отдала нам у ворот, остался у меня.

Ночью я дважды просыпалась. Мне казалось, что внизу кто-то ходит. Потом вспоминала: никого нет, только вещи.

Я сняла чайник с огня, налила воду в обычную чашку и поставила её возле найденной белой. На дне ещё оставалась капля после мытья. Я не решилась пить из неё сразу. Это было бы похоже на примерку чужой одежды при хозяине, даже если хозяином считалась я сама.

Письмо лежало в сумке, куда я убрала его у Неллы.

Теперь можно было прочитать.

Я достала лист, расправила на столе. Вчера мне хватило нескольких слов, чтобы сложить его обратно. Всю дорогу я представляла продолжение. Там могло быть объяснение, обещание, просьба простить. Что-нибудь, что сразу поставило бы нынешнюю меня в неловкое положение перед прежней.

Ничего такого в письме не оказалось.

«Мира,

купи хлеб по дороге, если лавка ещё открыта. Не бери тот, который тебе уступают за полцены из жалости: у нас осталась вчерашняя половина, ею уже можно подпирать дверь.

Я вернусь позднее. Суп в маленькой кастрюле, съешь без меня. Большая течёт, Нелле пока не возвращай, я обещал запаять.

Твоё перо нашлось за ножкой кровати. Оно никуда не ушло из-за дурного обращения, как ты предполагала. Я положил его в коробку.

За окно сегодня не берусь: дождь. Не подкладывай под раму бумаги, они промокают, а потом ты пытаешься их спасти и сердишься на погоду. Тряпка под умывальником.

С лампой ты права. Завтра посмотрим вторую. Но ту, в виде лебедя, я носить домой отказываюсь.

А.

И оставь мне яблоко. Вчерашнее разделение на „большую половину“ и „ту, которая тебе досталась“ я обдумал и не одобряю».

Я прочла письмо ещё раз, уже медленнее.

Человек, написавший его, знал, какой хлеб я покупала, куда могла засунуть бумагу и почему со мной бесполезно спорить об яблоках. Он не сообщал, что скучает. Он собирался вернуться, починить кастрюлю и на следующий день купить лампу.

У письма не было свидетелей. Никто не заверил обещание оставить мне суп.

Я провела пальцем над последней строчкой, не касаясь чернил. У него вышла неровная буква: перо зацепилось за волокно, и он продолжил, не исправляя. В служебных образцах таких следов почти не было.

На улице выкрикнули цену свежей рыбы. Хлопнула дверь соседней мастерской. Я услышала Лидино раздражённое «К обеду, я же сказала» и почему-то улыбнулась.

Потом улыбка пропала.

Мне нравился человек, который написал это письмо. Я ничего не знала о том, как он вёл себя на следующий день. Действительно ли купил лампу. Сдержал ли обещание вернуться вовремя хотя бы когда-нибудь. Но уже была готова оправдать его заранее.

Я сложила лист по старым сгибам. На внешний конверт его не хватало — только несколько оборотов бумаги вокруг собственных слов. И всё же три года они пролежали в коробке целыми.