Бюро потерянных клятв

— После подписания вас осматривал лекарь?

— Да. Сказал: после беды бывает. Велел не мучить себя.

Я смотрела на пустое место в бланке перед собой. Три года назад мне дали очень похожий совет.

— Вы пробовали спрашивать тех, кто был рядом?

— Сестра меня возила к лекарю. В управу со мной не ходила, работала. А дочка тогда маленькая была. Я у неё не выспрашивала. Зачем ей снова про воду?

В её голосе появилась защита, хотя я ни в чём её не обвиняла.

— Не надо заставлять её вспоминать, — сказала я. — Сейчас нам нужны бумаги.

Агата отпустила нитку. На пальце осталась белая полоска.

— Значит, я могу это подписать? Если не помню, то и претензий вроде нет.

— Отсутствие воспоминания не означает, что вам всё возместили. Ваша квитанция показывает: вы обращались за жалобой. Пока мы не знаем, о чём она была, я бы не советовала подтверждать, что спор закрыт.

— А квартира?

Я снова прочитала бланк. Он не обещал немедленного выселения. Он и не обещал, что отказ от одного абзаца пройдёт незаметно.

— До какого числа его нужно сдать?

— До конца недели.

Срок был коротким. Откладывать её дело до окончания нашего я не могла.

— Я помогу написать заявление: сведения о жильцах подтверждаете, а ответ по возмещению просите отложить до выдачи полного договора. На вашей копии поставят отметку о приёме. Управа может отказать, но обращение в срок будет подтверждено.

Она посмотрела на мою руку, лежавшую рядом с квитанцией.

— Вы уже помогали мне написать. А я даже не помню, помогло ли.

Я могла сказать, что проверю книги. Что найдём входящий номер. Что копии бывают у получателя, даже если у заявителя они пропали.

Вместо этого я сказала:

— Я тоже не помню вашего первого обращения.

Она не отшатнулась. Только медленно убрала руки с папки.

— Тогда зачем я пришла?

* * *

За стеной ударили по трубе. У соседки опять заедала заслонка печи. Я слышала этот звук каждое утро и впервые позавидовала человеку, который точно знал, что у него сломалось.

— У меня есть пробелы в памяти за тот период, — сказала я. — Я выяснила, что с ними может быть связан отдельный договор. Пока не знаю, связан ли с вашим. Но квитанцию выдал мой кабинет, и подпись моя. Я проверю сохранившиеся записи.

— То есть жалобу вы тоже могли потерять?

— Могла. Не буду говорить вам обратное, пока не посмотрю.

Агата взяла новый бланк. Угол дрожал у неё в пальцах.

— Мне бы просто в эту субботу бельё развесить. В своей квартире. Я не хочу ни с кем судиться.

— Сегодня вам не нужно решать, судиться ли. Нужно получить недостающий лист и не подписать то, в чём вы не уверены.

Она долго смотрела на строчку о претензиях. Потом положила бланк обратно.

— Хорошо. Только не пишите там ничего про мою дочь.

Я отложила лист, на котором начала записывать её рассказ, и достала другой.

— В заявлении будет только договор.

Когда на лестнице послышались шаги, мы уже сверяли адрес. Рейн постучал дважды и остался у двери. Мы договорились, что он зайдёт после утренней службы; я совсем забыла о времени.

Агата повернулась к нему и сразу подтянула папку к себе.

— Приём занят, — сказала я. — Подождёте снаружи?

— Да.

Дверь закрылась. Никаких вопросов о том, сколько ещё.

— Из управы? — спросила Агата.

— Из договорного надзора. Сейчас он здесь по личному делу. Мы вместе пытаемся восстановить документы того же времени. Я могу попросить его проверить, как лучше подать запрос на приложение. Только с вашего согласия.

— Он будет писать рапорт?

— Я сначала спрошу его об этом при вас.

Она подумала и кивнула.

Я впустила Рейна, представила их друг другу и повторила вопрос. Он не сел, пока Агата не убрала сумку со второго стула.

— Если вы хотите официально обратиться в надзор, понадобится отдельное заявление, — сказал он. — Наш разговор таким заявлением не станет.

— А если я пока не хочу?

— Тогда не подаём.

Агата разрешила ему прочесть договор и новый бланк. Квитанцию я тоже показала, предварительно спросив её. Рейн узнал мою подпись. По тому, как он перевёл взгляд на дату, я поняла: он сопоставил её с нашим закрытым периодом.

— Приложение хранится у заверителя? — спросила я.

— Экземпляр должен быть при подлиннике. Здесь указан отдел переселенческих соглашений Палаты. В запросе лучше перечислить оба: приложение и опись выданных вам документов.

— За это нужно платить? — спросила Агата.

— За копирование могут взять сбор. За сам приём запроса — нет.

Она достала из кармана три монеты, зацепила варежку и вытащила её следом. Я притворилась, что проверяю номер договора, чтобы дать ей время убрать варежку без свидетелей. Рейн посмотрел в окно.

— За сегодняшнее заявление я платы не возьму, — сказала я. — Сначала выясним, что стало с работой, за которую вы уже заплатили.

— А если не найдёте?

— Тогда всё равно не возьму.

Это она приняла. Монеты ушли обратно в карман.

Мы составили два коротких заявления. В одном Агата просила управу принять сведения о составе семьи отдельно от подтверждения отсутствия претензий. В другом — выдать полный комплект переселенческого соглашения, включая описание залога. Ни слова о браке, подменённой странице или наших подозрениях.

Она прочла всё сама, ведя пальцем по строчкам. На слове «приложение» остановилась.

— А что там могло быть со мной сделано?

Я повернула к ней договор.

— Здесь есть ссылка на залог памяти. При заверении должны были описать воспоминание и условия, при которых доступ к нему закрывается. Без этого приложения я не могу определить ни объём залога, ни срок, ни причину ваших пробелов.

— Значит, я могла согласиться забыть?

— Возможно. Возможно, залог должен был закрыться только при нарушении условия. Нужно прочесть приложение.

— Я бы не отдала то, как мы выбрались.

Она сказала это тихо, но так твёрдо, что я перестала записывать.

— Я занесу ваши слова в заметки к делу. С вашего разрешения.

Агата кивнула. Рейн не стал объяснять ей, как ненадёжно человек судит о собственном прошлом. За это я была ему благодарна.

Когда заявления были готовы, я сделала копию квитанции и подробный рисунок печати. Все оригиналы вернула Агате. Её папка снова легла в промасленную бумагу, но теперь сверху появились два аккуратных пакета: один для управы, другой для Палаты.

У двери она задержалась.

— Я вчера думала, вы скажете, что я сама всё подписала и теперь поздно.

— Вы действительно подписали, — сказала я. — Но мы ещё не знаем, что именно.

Она поправила узел и ушла. Я вслушивалась в её шаги, пока они не стихли на лестнице.

* * *

Я отнесла полотенце на кухню и выжала над раковиной. Вода стекала тонкой коричневой струёй. Когда я вернулась, Рейн стоял у стола, не касаясь оставленных бумаг.

— Можете смотреть, — сказала я. — Она разрешила нам обоим работать с копиями.

Он подвинул к себе рисунок печати.

— Похожий воск?

Я достала одну из наших пластин и положила рядом.

— По виду тот же тип. Для хранения. Точный состав так не определить, да и мастер мог купить его где угодно. Оттиск другой.

— Но ваша квитанция старше договора.

Я села.

Я сравнила даты, ещё когда Агата рассказывала про лекаря. Между ними было девятнадцать дней. Сначала она заплатила за жалобу. Потом подписала переселение с залогом памяти.

— Мы не знаем, на что она жаловалась, — сказала я. — На размер выплаты, на жильё, на что-то до аварии. В квитанции предмет не указан.

— Проверим вашу книгу.

На свой жилой чердак я поднялась одна. Рейн остался в приёмной. Дверь моего жилья была закрыта, и он не спросил о ключе.

В одной из коробок под кроватью лежали старые счета и квитанционные корешки.

Я принесла её вниз, оставив на лестнице дорожку пыли.

Мы искали почти час. У меня затекла шея; Рейн снял сюртук и повесил на спинку стула. На предплечье, ниже закатанного рукава, виднелся старый шрам. Я заметила, что смотрю, и вернулась к цифрам.

Корешок нашёлся между платой за торговое обязательство и разбором наследственного спора. Агата Морн. Четыре монеты. Жалоба, две копии. Номер совпадал.

На обороте стояла моя рабочая помета: «Чистовой текст и обе копии выданы заявительнице. Черновик не хранить — по просьбе».

Я прочла её вслух.

Рейн положил палец на край листа, придерживая загибающийся угол.

— Значит, здесь текста не будет.

— Если я выполнила собственную запись.

Мне было неприятно это говорить. Когда-то человек попросил меня не оставлять у себя его слова. Сейчас мне очень хотелось, чтобы я оказалась небрежной.

Мы всё равно проверили папку за тот месяц. Черновика не нашлось. Корешок подтверждал выдачу подготовленного текста; что случилось с ним дальше, знала только прежняя Агата.

Я переписала запись для неё. Поставила дату сегодняшней проверки и оставила место для подписи при получении.

— Вы ей сказали, что не помните, — произнёс Рейн.

— Она спросила.

— Не сразу.

Я закрыла коробку.

— Было бы легче сначала всё найти, а потом объяснить.

— Да.

Он не добавил, что правильно. Просто подал мне крышку, которую я никак не могла надеть ровно.

Некоторое время мы сидели молча. Из открытого окна тянуло хлебом и речной сыростью. На столе лежала чужая жалоба, от которой остались только две записи о плате. Ещё вчера мне казалось, что страшнее всего — обнаружить брак, которого не помнишь. Теперь я представляла Агату в конторе найма: человека спрашивают, есть ли у него претензии, а он даже не знает, почему однажды решился их предъявить.

Я потянулась за чистым листом и написала сверху её имя.

Ниже — три даты: жалоба, переселенческий договор, сегодняшний приём.

— Пока отдельное дело, — сказала я. — Никаких общих выводов только из-за воска.

— И общие запросы не подаём без неё.

Я кивнула.

В дверь постучали.

Мальчик-посыльный протянул плотный конверт и книгу для подписи. На конверте значились оба наших имени. Под адресом бюро стояла приписка: «Вручить лично».

Я расписалась. Посыльный сразу убежал, перепрыгивая через ступени.

Письмо было коротким. Северин Даль, глава Палаты клятв, приглашал нас в тот же день к четырём часам для обсуждения запроса № 926. В заключение он сообщал, что видит возможность «ускоренного разрешения возникшего затруднения без лишних расходов для заявителей».

Я передала письмо Рейну. Он прочёл его дважды.

— Пойдём? — спросил он.

Я посмотрела на корешок Агатиной квитанции, потом на закрытый ящик, где лежала полоска бумаги с тем же номером запроса.

— Пойдём. Возьмём копии.

Пока Рейн надевал сюртук, я убрала дело Агаты в отдельную папку. На обложке оставила только имя и номер договора. Приглашение Даля положила поверх наших бумаг.

Впервые за два дня нам предлагали не подождать ответа, а решить всё быстро.

Я проверила, есть ли в сумке чистая бумага. Если нам предложат подписать хоть строчку, я хотела унести её с собой.

Глава 5

Хорошее предложение

Главную лестницу Палаты по-прежнему чинили. Мы вошли через боковую дверь, но за номерком нас не отправили: женщина за стойкой прочла приглашение и сама поднялась проводить. Люди на скамье наблюдали, как мы проходим мимо. Я слишком хорошо помнила вчерашнее ожидание, чтобы наслаждаться этой привилегией.

Верхний этаж пах мастикой и горячей водой. Перед дверью секретарь проверила наши удостоверения и записала имена. Часы на её столе показывали без двух минут четыре.

— Господин председатель ждёт вас.

Северин Даль встал нам навстречу.

Он оказался ниже, чем я представляла. Седина только у висков, жилет без цепочки, чернильное пятно на среднем пальце. В кабинете было тепло. Стол стоял боком к окну, чтобы свет падал слева на бумаги; у стены теснились шкафы с потёртыми ручками. Здесь работали. Мне отчего-то хотелось увидеть место, где только принимали благодарности.

— Госпожа Вель. Господин Рейн. Благодарю, что пришли так быстро.

Он указал на два одинаковых кресла у небольшого стола. Сам сел напротив, оставив письменный стол за спиной.

Я попросила воды. Даль налил три стакана из кувшина и подвинул один ко мне.

— Сожалею, что вам пришлось узнавать о собственном браке таким образом.

Я поставила сумку у ног.

— Мы пока пытаемся установить, что именно зарегистрировано.

— Разумеется. — Он открыл тонкую папку. — Б-4186. И связанное с ним закрытое свидетельство З-73. Ваш запрос, ответ, вчерашняя выдача копий. У меня служебная выписка, не содержимое закрытой записи.

Последнее он сказал до того, как мы успели спросить.

— А акт о повреждении страницы? — произнёс Рейн.

— Тоже здесь.

Даль достал лист и повернул к нам. Я узнала подпись Берна. Оторванная накладка, вырезанный участок, состояние папки при выдаче. Вчера этот лист стоил нам почти часа и четырёх объяснений. Сегодня он уже лежал на столе председателя.

— Я распорядился проверить движение дела. До окончания проверки не хочу делать выводов. В открытых папках бывает и ветхость, и неудачный ремонт. Бывает, к сожалению, самоуправство.

— Лист выдали без середины, — сказала я.

— Да. Поэтому акт и принят. Если обнаружится, что сведения удалили без основания, это будет отдельное нарушение.

Я приготовилась спорить, а он не отрицал очевидного. Заготовленные слова оказались не нужны.

— Оригинал закрытого свидетельства цел? — спросил Рейн.

— По отметкам хранения — да. Открытая папка и подлинник находятся в разных помещениях. Доступ к последнему отражается в журнале хранилища. Запрос на выписку из него можно оформить отдельно.

Даль перевёл взгляд с Рейна на меня.

— Но я пригласил вас не ради проверки наших переплётчиков. У вас есть личная проблема, которую Палата может помочь разрешить.

* * *

Служитель принёс чай и сухое печенье. Даль освободил место на столе, складывая листы ровно, не заглядывая в них: он заранее знал порядок.

Я тоже так делала перед трудным разговором с клиентом.

— Вы живёте раздельно? — спросил он.

— Да, — ответила я.

— Совместное хозяйство сейчас не ведёте?

— Нет.

— И в ближайшее время не собирались менять положение?

Рейн положил ладонь на подлокотник.

— Мы пришли узнать условия зарегистрированных обязательств.

— Я спрашиваю, чтобы предложить подходящую процедуру. Если вы оба хотите прекратить брачную клятву, нет смысла направлять вас по спорному порядку. Взаимное заявление рассматривают быстрее.

— Нам ещё не выдали полный текст, — сказала я.

— Его предъявят перед окончательным подтверждением у подлинника. Сегодня можно начать подготовку. Проверка личностей, согласование доступа, расчёт сборов. Последнее я готов взять на Палату: после вчерашней выдачи это будет справедливо.

Я обхватила стакан. Вода согрелась у меня в руках.

С самого появления метки я хотела именно этого: чтобы кто-нибудь компетентный назвал процедуру, срок и цену. Теперь такой человек сидел напротив и даже цену предлагал убрать. Никаких очередей, новых запросов, ночей с чужим именем под рукавом.

— Что будет с закрытым свидетельством? — спросила я.

— Его тоже можно урегулировать в рамках одного обращения. Иначе после прекращения брачной клятвы самостоятельная запись останется действовать. Вам придётся вернуться к ней отдельно.

Рейн слегка повернулся ко мне. Он тоже услышал слово «самостоятельная».

— Значит, расторжение брака не прекратит её автоматически?

— Нет, — сказал Даль. — Общий регистрационный номер для связи документов не делает их одним обязательством. Именно поэтому мы готовим объединённое заявление.

Он вынул два одинаковых бланка и положил перед нами.

Заголовок обещал «Совместное урегулирование связанных обязательств». Под ним оставили место для имён, номера брачной регистрации и номера закрытой записи. Ниже шли четыре абзаца. Последние строки заканчивались далеко от подписей; между ними можно было вписать целую новую жизнь.

Я прижала верхний угол пальцем.

— Почему запись вообще закрыта? Это залог за нарушение брачной клятвы?

— Судя по виду хранения, нет. Здесь использована процедура защитного депонирования. В неё помещают заверенные свидетельства, а доступ вкладчиков к перечисленным воспоминаниям временно закрывают. Так человек не может раскрыть сведения, если его принуждают к показаниям.

Я убрала руку от стакана.

— Нас могли принуждать?

— Я говорю о назначении процедуры. Зачем её выбрали лично вы, должно следовать из ваших документов. Я не вправе придумывать за вас ответ.

Он говорил почти моими утренними словами. От этого они не стали ложными. Только слушать оказалось неприятно.

— Кто может открыть содержимое? — спросил Рейн.

— Произвольно — никто. В том числе я. Условия передачи уже внесены в подлинник. В вашей служебной выписке отражены срок, порядок прекращения и аварийная передача. Самих показаний в ней нет.

— Какая аварийная передача?

Даль достал ещё один лист.

— Если до окончания срока умирает любой из вкладчиков, заверенная копия направляется в независимый Судебный архив. Обычная защитная мера. Свидетельство не должно исчезнуть вместе со свидетелем.

Он произнёс это так же, как говорил о сборах.

Я прочла строку, на которую он указал. Потом ещё раз, уже с начала абзаца. «При смерти любого вкладчика». Не обоих. Достаточно одного.

На листе стояли номер З-73, дата выдачи и печать хранилища. Это была выписка об условиях движения записи. Я проверила нижний край: после текста не было обрыва или ссылки на оборот.

— А хранилище откуда узнает? — спросила я.

— Условие связано с личными метками вкладчиков. Регистратор не решает, запускать его или нет. Он оформляет выдачу, которая уже стала обязательной.

Я посмотрела на свою манжету. До этого утро начиналось с ящика для бумаг и чужой мокрой папки. Теперь выяснилось, что за стенами, которых я ещё не видела, лежит документ, ожидающий в том числе моей смерти.

Рейн подвинул стакан ближе ко мне. Я не стала пить.

— Получатель независим от Палаты? — спросил он.

— Судебный архив? Да. Поэтому такие вклады и принимают. Их защищают не только наши внутренние распоряжения.

— Эту выписку мы заберём, — сказала я.

— Она приготовлена для вас.

Даль отпустил край листа. Я сделала на своей бумаге короткую запись: проверить порядок в Судебном архиве. Не потому, что хотела воспользоваться условием. Мне нужно было знать, что оно существует за пределами этого кабинета.

* * *

Я вернулась к бланку.

Первый абзац содержал просьбу прекратить брачную клятву по взаимному согласию. Второй — освободить залоги участников. В третьем говорилось о связанных записях.

«Одновременно отзываем депонированные свидетельства по записи…»

Я дочитала до конца.

«…и разрешаем уничтожение заверенной записи без направления получателю».

Перо лежало рядом с моей рукой. Я отодвинула его к середине стола.

— Зачем здесь уничтожение?

Даль посмотрел на бланк, хотя я была уверена, что он знает каждое слово.

— Это отзыв защитного вклада. При нём память возвращается вам, а депонированная запись прекращает самостоятельное существование. Иначе закрыть всё одним действием невозможно.

— Мы просили объяснить брак.

— И обнаружили дополнительное обязательство. Я предлагаю завершить оба.

— Что мы отзываем?

— Ваши свидетельства, госпожа Вель.

— О чём?

Он выдержал паузу.

— Я уже сказал: содержимого у меня нет.

Я повернула бланк к Рейну. Тот читал медленно, положив палец в начало третьего абзаца. Я впервые видела, чтобы он следил за строкой таким образом. Агата утром делала то же самое.

— Получается, — сказал он, — мы разрешаем уничтожить запись раньше, чем узнаем, для чего её сохранили.

— До подписи у подлинника вам разъяснят условия. Сегодня вы ничего не уничтожаете. Это проект обращения, а не исполненная процедура.

— Но направление процедуры выбираем сегодня, — сказала я.

— Можете не выбирать. Моя обязанность — сообщить о возможности.

Даль откинулся в кресле. На блюдце возле него лежало нетронутое печенье, разломленное пополам.

— Позвольте спросить прямо. Вы хотите вспомнить?

Я посмотрела на Рейна и сразу отвела глаза.

Хотела ли я? Вернуть подписи к рукам, комнату к адресу, человека к его месту в моей жизни — да. Но вместе с этим вернулось бы и всё, ради чего мы добровольно или не вполне добровольно согласились забыть. Слово «защитное» ничего не объясняло о цене защиты.

— Я хочу понимать, на что соглашаюсь, — ответила я.

— Это разумно. Но неопределённость не всегда уменьшается от количества собранных бумаг. Вы можете провести остаток срока в поисках копий. А можете прийти к подлиннику с готовым совместным решением и вернуть себе доступ к прошлому. Выбор останется за вами обоими.

Он говорил спокойно, не пытаясь торопить нас часами. Часы висели у него за плечом и справлялись сами.

— При отзыве запись уничтожат, а мы будем её помнить, — произнёс Рейн. — Если после этого захотим дать показания заново?

— Сможете обратиться в установленном порядке.

— Но уже без заверенной записи, сделанной тогда.

— Это следствие отзыва.

Даль не спорил и здесь.

Я представила Агату, которая держит в руках квитанцию вместо собственной жалобы. Четыре монеты доказывали, что когда-то ей понадобилась помощь. О том, что она сказала, они молчали.

Наши воспоминания могли вернуться. Доказательство того, что мы знали три года назад, — исчезнуть с нашего разрешения. Это были две разные вещи. В бланке они стояли рядом, соединённые словом «одновременно».

— У вас есть форма только для прекращения брачной клятвы? — спросила я.

— Да. Но закрытый вклад продолжит действовать до своего срока, если вы не распорядитесь иначе.

— Мы это поняли.

Даль несколько секунд смотрел на меня. Потом поднялся, подошёл к письменному столу и достал из верхнего ящика ещё один лист.

Обычное совместное заявление. Такое я уже видела. Ни слова о свидетельствах.

Он положил его рядом с объединённым бланком.

— Пожалуйста. Только не принимайте моё предложение за попытку лишить вас выбора.

— Для этого нам и нужны оба текста, — сказал Рейн.

* * *

Я попросила разрешения внести вопросы на отдельный лист. Даль кивнул. Я написала номера документов, подчеркнула слово «полный» перед перечнем условий и остановилась.

— Мы хотим ознакомиться с текстами до согласия на отзыв. Как это сделать?

— Подайте заявление об ознакомлении. Его передадут хранителю. У закрытого вклада особый порядок доступа: проверяют личности обоих участников, наличие ограничений, готовят сеанс у подлинника. Я могу поручить секретарю принять его сегодня.

— Это не заявка на отзыв?

— Нет.

Я написала именно это: «Обращение не содержит согласия на отзыв или уничтожение депонированной записи». Рейн прочёл лист и добавил просьбу выдать подтверждение принятия каждому из нас.

Даль смотрел, как мы передаём друг другу перо.

Мы подписали только заявление об ознакомлении. Я перечитала его после подписи.

Даль вызвал секретаря и передал ей заявление для регистрации. Попросил изготовить две копии с отметкой о приёме. Женщина ушла, оставив дверь приоткрытой. Из коридора донёсся звон чайных ложек.

— Вы работали с Эстер Ноль, — сказал Даль.

Я подняла глаза.

Её имя стояло в нашем деле. Для этого вопроса ему не требовалось заглядывать в мою голову.

— Она была моей наставницей.

— По некоторым процедурам у неё были собственные взгляды. Особенно в части того, насколько подробно нужно предупреждать вкладчиков о последствиях.

— Вы говорите о нарушении?

— Я говорю о сложности восстановления старых обстоятельств. Если будете искать у неё объяснений, учитывайте: составитель тоже может ошибаться.

— Вы знаете, где она сейчас?

— По кадровым сведениям, выбыла. Текущего адреса у меня нет.

Он закрыл свою папку, но ладонь с неё не убрал.

— Госпожа Вель, вам не обязательно защищать каждое решение наставницы, чтобы оставаться хорошим специалистом.

Я посмотрела на гладкую обложку. Хотелось ответить сразу, резко: Эстер объясняла условия лучше любого здешнего служащего. Но я не помнила, что она объяснила мне перед собственной подписью.

— Я сначала прочту документ, — сказала я.

Даль кивнул, словно именно этого и добивался.

Секретарь вернулась с копиями. Я сверила номер приёма и дату. Рейн проверил: согласия на объединённую процедуру к заявлению не подшили.

— Когда ждать ответа? — спросил он.

— По сроку, указанному хранителем. Я отмечу срочность. Но обещать допуск до проверки было бы нечестно.