Бюро потерянных клятв

Roman M.

Бюро потерянных клятв

Глава 1

Обещание покойной

— Если я продам печь по кирпичу, это будет считаться?

Господин Таль положил на стол ножницы. На одном лезвии запеклась кровь.

Я придвинула к нему чистую тряпицу.

— Сначала покажите руку.

— Я спрашивал о печи.

— А я пока отвечаю о руке. Печь потерпит.

Он стянул перчатку зубами. От основания большого пальца к запястью тянулся неглубокий порез. Нить над ним была цела — серая, чуть толще волоса. Таль попробовал зацепить её ногтём, и я накрыла его пальцы тряпицей.

— Больше не надо. Вы только порежетесь.

— Дважды резал. Она обратно срастается.

— Это метка. Сама клятва у вас в футляре.

Он сердито посмотрел на деревянный пенал, принесённый в полотенце. Потом на ножницы. Ножницам он явно доверял больше.

За окном грузчики поднимали с пристани бочки. На каждой ступени Рыбной лестницы тележка подпрыгивала, и в моём шкафу дребезжало стекло.

— Откройте, пожалуйста, — сказала я.

Таль развернул полотенце. На дереве остались белые полосы от его пальцев. В пенале лежали сложенный лист и льняная нить, пропущенная через два оттиска. Один был красным, второй, заверительский, потемнел до бурого.

Я не стала вынимать лист сразу. Сдвинула лампу, осмотрела края воска через лупу, затем поддела бумагу костяной лопаточкой. Угол, скрытый под печатью, был жирным и прозрачным.

Я развернула лист.

Под обязательством шли подписи, описание печи и перечень условий.

— «Я, Освин Таль, обязуюсь не продавать и не отдавать принадлежащую мне хлебную печь на Медной улице, дом восемь, пока моя жена Берта Таль выпекает в ней хлеб для продажи».

— Ну вот, — сказал он.

— Что — вот?

— Не продавать.

Я ещё раз прочла конец предложения, про себя.

— Ваша жена умерла когда?

— В феврале.

— Примите мои соболезнования.

Он кивнул, глядя на свои перчатки. Одна была аккуратно сложена, другая мокла под тряпицей.

— Вы сами читали договор в последнее время?

— Знаю я, что обещал.

— Господин Таль, здесь написано, до каких пор.

Он поднял глаза.

Я повернула лист и указала на строчку лопаточкой. Палец к старым чернилам я не подпускала даже собственный.

Таль склонился. Прочёл. Потом ещё раз, медленно шевеля губами.

— То есть можно?

— Сначала нужно отметить окончание обязательства. Для этого потребуются свидетельство о смерти и этот подлинник. Если печь всё ещё ваша и договор не меняли, основание есть.

— Не меняли.

— Я подготовлю заявление. С ним пойдёте к заверителю. Пока отметка не внесена, продажу не подписывайте.

Он сел глубже, сдвинув стул к стене. На досках остались мокрые следы его сапог. Таль спросил:

— А если всё-таки по кирпичу?

Я отложила лопаточку.

— Зачем?

— Покупатель на целую нашёлся. У него пекарня за Верхним мостом. Разберёт, увезёт. Хорошая печь. Ещё послужит.

— Тогда зачем вам продавать её по кирпичу?

Он пожал плечами.

Я посмотрела на описание залога внизу страницы. Обычно там стояли короткие сухие слова: «первый день ученичества», «празднование совершеннолетия», «рождение дочери». Здесь написали подробнее.

«Утро открытия пекарни на Медной улице, когда Берта Таль вынесла первую партию хлеба».

Я прочла это вслух.

Таль немедленно забрал у меня лист. Не грубо, но так быстро, что угол выскользнул из-под лопаточки.

— Она тогда всю первую партию сожгла, — сказал он. — Верх хороший, а снизу уголь. Мы скоблили ножом. Дверь уже отперли, люди идут, а мы скоблим.

Я ждала.

— Она смеялась. Я злой был: деньги кончились, дрова в долг. Говорю, чего смеёшься? А она ещё пуще. У неё лицо всё в саже было. Тут, — он показал себе на подбородок, — и тут.

Таль положил договор обратно, но руку с листа не убрал.

— Если продадите после правильного закрытия, это утро останется с вами, — сказала я.

Снаружи тележка опять ударилась о ступень. Таль вздрогнул.

— Я не из-за воспоминания.

— Хорошо.

— Просто обещал.

Я пододвинула ему лист так, чтобы он ещё раз увидел строчку под своим пальцем.

— Здесь есть и её подпись. Она согласилась именно на эти условия.

Долго было слышно только, как дождь шуршит по вывеске. Потом Таль убрал руку.

— Подготовьте.

Я достала бланк. Он назвал дату смерти, имя заверителя, номер дома. Когда я спросила, кто будет подавать заявление, сказал, что сам. Дочь у него жила далеко, беспокоить её он не хотел.

Пока я писала, он рассматривал приёмную: три стула, шкаф, часы, латунную табличку с моим именем. Под моим именем было написано: «Разбор заверенных обязательств».

— У вас-то муж есть? — спросил он.

— Нет.

— Значит, не знаете.

Я опустила перо в чернильницу чуть глубже, чем следовало.

За полчаса до этого он пришёл с окровавленными ножницами. Теперь, перевязанный, собирался учить меня жизни.

— Подпись здесь, — сказала я.

Он внимательно прочитал бланк. На этот раз целиком.

Когда на часах у пристани начали бить шесть, я придерживала лист левой рукой, чтобы он не сдвигался под пером. На третьем ударе запястье кольнуло под манжетой. Я отдёрнула руку и задела локтем открытый ящик.

— Что? — спросил Таль.

— Ничего. Продолжайте.

Боль прошла. В ящике стояли иглы для расплетения старых носителей; я решила, что зацепилась за одну из них. Проверять при клиенте не стала.

За разбор я взяла обычную плату. Таль пересчитал медь и добавил один грош за перевязку.

Он завернул подлинник, убрал заявление за пазуху и вышел. Ножницы остались на столе. Я догнала его у двери, но он покачал головой.

— Выбросьте.

Я дождалась, пока он спустится к пристани, и положила ножницы на полку. После чистки ими ещё можно было резать бумагу.

* * *

Лида пришла через заднюю дверь, как раз когда я мыла руки. Она держала под мышкой бухгалтерскую книгу, а в свободной руке — бумажный свёрток.

— Видела твоего последнего. Чуть не ушёл без шапки.

— Вернула?

— Она у него на голове была. Он ощупывал карманы.

Лида положила свёрток возле чайника. Внутри оказались две булочки, обе смятые с одного бока.

— Не смотри так. Мне их за работу дали.

— За переплёт?

— За терпение. За переплёт я взяла серебром.

Новый корешок книги был тёмно-зелёным. Я провела пальцем по шву.

— Дай высохнуть до утра, — предупредила Лида. — И не ставь рядом с чайником.

Мы ели стоя, над столом с просушенными заявлениями.

— Как запястье? — спросила Лида.

Я поймала себя на том, что тру манжету.

— Зацепилась.

На коже не было крови. Чуть ниже складки виднелась бледная полоска. Я провела по ней мокрым пальцем. Полоска осталась.

— Нитку из рукава выдерни, — сказала Лида. — У тебя там подкладка распускается.

Я подвернула манжету наружу. Раздражение почти не ощущалось.

— Ты завтра к хозяйке пойдёшь? — спросила я.

— Если она ещё раз скажет, что бумага много места занимает, предложу ей сдавать мастерскую воздуху. Он платит аккуратно и не пользуется лестницей.

Я заплатила за переплёт. Лида спрятала монеты, смахнула крошки в ведро и застёгнула пальто.

После её ухода я сложила ножницы параллельно краю полки, протёрла лопаточку, закрыла чернила. Дождь усилился. На улице стало так темно, что в окне отражались только лампа и моё лицо над ней.

Домой идти было недалеко: запереть приёмную и подняться по внутренней лестнице. Наверху ждали холодная спальня и недочитанная книга, в которой до свадьбы оставалось двенадцать страниц. Я надеялась, что автор успеет справиться.

В семь постучали.

* * *

За дверью стоял мужчина без зонта. На воротнике его тёмного пальто собрались капли; волосы у висков намокли, но шляпу он держал в руке. На ступени у его ног натекла маленькая лужа.

— Госпожа Вель?

— Приём закончен.

— Мне нужно только понять, что это.

Он поднял левую руку. Манжета была расстёгнута. В свете из приёмной я увидела тонкую нить вокруг запястья и маленький восковой оттиск у самого пульса.

— Болит?

— Нет.

— Кровь была?

— Нет.

Я посмотрела на часы. Потом снова на оттиск.

— Входите. Пальто повесьте над поддоном.

Он подчинился. Под пальто оказался обычный серый сюртук, без ведомственной вышивки. Мужчина задержался у вешалки и окинул взглядом дверную коробку. Дотронулся до пластины над замком: она отставала от дерева.

— Не держит? — спросил он.

— Держит. Стул вон там.

Он выбрал тот, с которого была видна дверь.

Я зажгла вторую лампу и поставила на стол бархатную подставку для руки.

— Имя?

— Адриан Рейн.

Я записала его в журнал.

— Когда появилась?

— В шесть. Били часы.

Перо остановилось.

— На пристани?

— У Палаты. Я выходил со службы.

— Вы там работаете?

Он вынул удостоверение и раскрыл его на столе. Я прочла имя ещё раз, затем должность: следователь договорного надзора. Печать была свежей, края бумаги — потёртыми.

Я отодвинула журнал от его локтя.

— Вы пришли по службе?

— Нет.

— Тогда уберите это, пожалуйста.

Он закрыл удостоверение.

— Я показал, потому что вы спросили.

— Я спросила, где вы работаете. Осмотр стоит отдельно.

— Сколько?

Я назвала цену. Он положил деньги возле журнала и дождался, пока я пересчитаю.

— Подлинник с собой?

— Нет.

— Дома?

— Не знаю, где он.

Я подняла голову.

— Вы знаете, какое обязательство принимали?

— Я ничего не принимал.

Однажды клиент забыл клятву, которую дал у меня на глазах во вторник, и в пятницу потребовал вернуть плату. Но Рейн не торговался. Сидел ровно, оставив руку на подставке, и следил за инструментами.

— Разрешаете осмотр метки? Без вмешательства в обязательство.

— Да.

Я придвинула лампу.

Оттиск был размером с чечевичное зерно. Воск — светлый, почти белый. На нём просматривались два замкнутых овала, между ними короткая поперечная черта. Я повернула лупу, убрала блик.

Брачная регистрация.

Я встречала такие метки нечасто. Большинство людей обходилось записью у городского писца: в совместной жизни и без заверенного залога было чем друг друга обидеть.

— Вам знаком этот знак? — спросила я.

— Да.

— И вы не женаты?

— Нет.

— Были прежде?

— Нет.

Я взглянула на него. Старый шрам возле левой брови, усталая складка у рта. Лжёт он или нет, я определить не могла.

— Господин Рейн, одним взглядом у порога тут не обойтись. Мне понадобится оттиск для чтения открытой записи. Полных условий он не покажет.

— А участников?

— Если они не закрыты.

Я достала из ящика плоскую медную пластину. На одном конце был выгравирован номер моего разрешения, на другом — выемка для свежего воска. Соседняя ячейка оставалась пустой: при сопоставлении туда ставили второй оттиск.

Я смягчила воск над лампой и нанесла на выемку. Удерживая руку Рейна за край манжеты, прижала к воску его маленькую печать. Он не пошевелился. Пальцы у него были тёплые; мои всё ещё мёрзли после мытья.

Оттиск вышел чётким.

Я опустила пластину в рамку, подвела под стекло. На металле проступили короткие штрихи — края букв. Когда я повернула винт, из них сложилось имя:

«Адриан Рейн».

Ниже лежал второй ряд. Закрытый. Не размазанный, не стёртый — именно закрытый: восковые перемычки оставались ровными, без следов ножа. Я показала их Рейну.

— Видите? Это не повреждение. Второго участника нельзя прочесть с вашей метки обычным способом.

— Почему?

— Без подлинника не скажу.

Он выдохнул через нос. Впервые за весь разговор повернул голову к двери.

— Можно хотя бы определить, когда её наложили?

— Попробую снять внешний слой записи. Руку пока оставьте.

Я сменила стекло и придержала рамку левой ладонью. Манжета зацепилась за винт. Я высвободила ткань — и на долю секунды увидела у себя над запястьем такой же светлый воск.

Я замерла.

Рейн заметил.

— Что случилось?

— Подождите.

Я осторожно закатала рукав выше. Бледная полоска, которую я приняла за след от подкладки, замыкалась вокруг руки. Под ней, ближе к ладони, лежала крохотная печать. До этого её закрывал сборчатый край манжеты.

Два овала. Черта между ними.

Нить на руке Рейна натянулась над кожей. Моя ответила коротким движением, словно кто-то потянул её изнутри рукава.

Я сняла ладонь с рамки.

— Не трогайте стол, — сказала я.

Он сразу убрал свободную руку.

Я проверила подставку и пластину. Никаких посторонних нитей. Оттиск Таля я не снимала; его договор он унёс с собой.

— Это у вас было раньше? — спросил Рейн.

— Нет.

— Когда вы заметили?

Я не ответила сразу. Шесть ударов. Перо в руке Таля. Короткий укол под манжетой.

Мне хотелось отойти от стола, вымыть руки ещё раз, снять платье с этой нелепой подкладкой. Вместо этого я выровняла журнал по краю промокательной бумаги.

— В шесть, — сказала я.

Рейн посмотрел на мои пальцы.

Я потянулась за чистой пластиной.

— Ту не убирайте, — сказал он.

Я вскинула голову.

— Я её не убираю. Проверю на второй.

Он сразу кивнул и больше ничего не трогал. Лицо почти не изменилось, но я поняла: он тоже испугался.

На новой пластине я сняла оба оттиска. Сначала его. Потом свой. Воск лёг неровно: рука дрожала, пришлось переделать. Я убрала испорченный слепок в блюдце, чтобы не спутать с новым.

Когда оба оттиска оказались под стеклом, перемычки на его записи разошлись.

Перемычки раскрывались одна за другой. При подтверждённом совпадении участников я видела это не раз: тот же порядок движений, расстояние между рядами, маленькая засечка справа.

Теперь строчек было две.

Рейн не стал тянуть пластину к себе.

— Что там?

Я подняла стекло, протёрла его чистой тряпицей и опустила снова. Буквы остались прежними.

— Второе имя, — сказала я.

— Чьё?

Под его именем стояло моё.

Мира Вель.

Глава 2

Две подписи

— Моё, — сказала я.

Рейн подался вперёд, но не встал.

Я развернула рамку к нему. Теперь надпись оказалась вверх ногами для меня, и от этого стало чуть легче: две строки на медной пластине, которые предстояло прочесть другому человеку.

Он читал долго.

— Вы уверены, что прибор исправен?

В другое время я бы обиделась.

— Нет. Поэтому повторим.

Я вымыла лопаточку, взяла воск из новой коробки и пустую пластину. Рейн наблюдал за каждым движением.

Новый оттиск дал тот же результат. Я поменяла наши метки местами. Его имя оказалось в нижней строке, моё — в верхней. Между ними проступил номер, которого при первом чтении я не заметила: Б-4186.

Я переписала номер. Рейн достал маленькую книжку и тоже записал его.

— Где вы получили моё имя? — спросила я.

— В смысле?

— Вы пришли сюда. Выбрали именно мою дверь.

— Спросил у аптекаря на Нижней набережной, кто ещё принимает вечером. Он назвал вас и мастера на Кожевенном дворе. До вас ближе.

— Как зовут аптекаря?

— Не знаю. Пожилой. Правая рука перевязана, вместо него сдачу отсчитывал мальчик.

Я знала их обоих. Но и Рейн мог знать.

Он выждал, пока я закончу писать.

— Теперь я спрошу. Вы могли получить мою метку раньше сегодняшнего вечера?

— Нет.

— Чужие оттиски хранятся здесь?

— Хранятся. Вашего среди них нет.

Я потянулась к шкафу и остановилась. Клиенты не давали мне права показывать их дела следователю.

— Вы не будете просматривать остальные дела, — сказала я.

— Я не просил.

Он отвёл взгляд от шкафа.

Мы сидели по разные стороны стола, оба с перьями в руках. Я положила своё первой.

— Пока мы знаем только, что две метки ссылаются на одну регистрацию. Этого мало, чтобы считать её подлинной.

— А если подлинная?

— Тогда нужен договор.

— Вы можете её снять?

За его плечом, на полке, лежали ножницы Таля. Я посмотрела на них и сразу отвела глаза.

— Без условий не стану. Мы даже не знаем, что будет считаться нарушением.

Рейн кивнул. Я приготовилась к спору и с облегчением поняла, что его не будет.

Я подписала время и порядок меток на обороте пластин. Испорченный слепок тоже оставила.

— Один образец я хотел бы забрать, — сказал Рейн.

— Два останутся у меня.

Он согласился. Я завернула его пластину в плотную бумагу и подписала конверт. Рейн вынул удостоверение, положил рядом и расписался на моей квитанции о получении.

— В Палате есть ночной дежурный? — спросила я.

— Есть. Но картотека откроется утром. Дежурный примет обращение и положит в лоток.

— А если попросить как следователь?

Он убрал удостоверение.

— Я следователь и есть. Но дело моё собственное. Это придётся указать.

Мне понравилось, что ему самому это не нравилось.

— Утром я подам запрос на регистрационную карточку, — продолжил он. — Номер у нас есть. Имя второго участника и место хранения обычно дают сразу. Для закрытых условий потребуется отдельное разрешение.

— Обоих участников, — сказала я.

— Что?

— Запрос будет от обоих. И ответ принесёте сюда нераспечатанным.

Он посмотрел на мой конверт у себя в руке.

— Вы можете пойти со мной.

Я посмотрела на расписание приёмов. Утром могли прийти клиенты, ещё и Таль собирался принести свидетельство.

— Придёте к половине девятого, — сказала я. — Составим здесь. Утренний приём я пока не отменяю.

Рейн поднялся. Я тоже встала, раньше, чем собиралась, и упёрлась коленом в ящик.

Он заметил, но не предложил мне сесть.

У двери я вдруг спросила:

— У вас кто-нибудь есть?

Он замер с пальто на плечах.

— Я не о браке, — добавила я. — Женщина, которой это придётся объяснять.

— Нет.

Я кивнула слишком быстро.

— А у вас?

— Тоже нет.

Он продел руку в рукав, осторожно, чтобы не задеть печать.

— До утра, госпожа Вель.

— До утра.

Я заперла за ним дверь и проверила засов. Потом дёрнула ручку ещё раз.

* * *

Наверху я убрала с кровати недочитанную книгу и достала сундук с личными бумагами.

Ни писем от Адриана Рейна, ни его фамилии на конвертах. Договор с хозяйкой был подписан мной одной. В расходах значились уголь, масло, хлеб, сапожник. Два года жизни помещались в небольшую стопку. За более раннее время бумаг было гораздо меньше.

Я давно знала, где начинается эта редкая, неровная часть моего прошлого. Помнила экзамен у Эстер, поездку к тётке. Дальше целые месяцы оставались неясными.

Врач говорил, что после того случая на шлюзе такое бывает. Не велел подолгу заставлять себя вспоминать. От усилия начинала болеть голова, а яснее не становилось.

Я даже не знала, были ли когда-нибудь в сундуке бумаги, которых теперь не хватало.

На одном старом листке была моя подпись, совсем не похожая на нынешнюю. Я поставила её, когда получила разрешение работать без надзора наставника. Фамилия убегала вверх, последняя буква заканчивалась длинным хвостом. Сейчас я писала плотнее и почти без росчерка — мало места в журналах.

Я отложила разрешение отдельно.

Перед сном я вымыла руки. Метка осталась. Пробовать ногтём не стала.

В половине восьмого спустилась в бюро, вскипятила воду и открыла ставни. Дождь кончился. На ступенях Рыбной лестницы стояли лужи, грузчик выметал из-под колёс мокрые листья.

Первой пришла Лида.

Она поставила на стол пустую жестяную банку.

— Клей вернёшь?

Я достала банку из нижнего ящика. Лида уже собиралась уйти, когда я закатала рукав.

Она посмотрела на метку. Потом на меня. Опять на метку.

— Вчера это была нитка, — сказала она.

— Вчера я тоже так думала.

Я рассказала ей о Рейне и двух именах на пластине.

Лида выслушала, не перебивая. Потом придвинула к себе стул и села.

— Ты его раньше видела?

— Не помню.

Я хотела сказать «нет», как вчера. Слово не вышло.

— Тебе плохо?

— Пока не знаю.

Лида убрала банку, отодвинула грязную чашку и подтолкнула ко мне чайник.

— Что нужно сделать?

— Если придёт Таль, попроси зайти после полудня. И не рассказывай никому.

— Не расскажу, — сказала она. — Но ты, если что, стучи в стену. Я услышу.

* * *

Рейн пришёл на пять минут раньше. Лида открыла ему и задержалась у двери, пропуская его только после того, как он назвал себя. Он принёс не цветы и не объяснение, а два бланка запроса и лист промокательной бумаги. Я испытала облегчение.

— Это Лида Сенн, моя соседка, — сказала я. — Она знает о вчерашнем.

Рейн поклонился. Лида ответила кивком и ушла в мастерскую с двумя банками.

Я села напротив него.

— Я проверил свои бумаги, — сказал Рейн. — Брачного свидетельства нет. Я живу один, квартиру снимаю третий год. Хозяин помнит меня с момента въезда.

— И до этого?

— До этого служебные комнаты.

Он разгладил бланк.

— Там тоже никто не видел мою жену.

Я не спросила, скольких людей он успел поднять с постели.

В запросе он указал номер регистрации, время появления меток и наши имена. Отдельной строкой вписал: «Обращаюсь как участник обязательства». Под ней оставил место для моей подписи.

— Почему здесь нет названия вашего отдела?

— Оно будет в сопроводительном листе. Я подаю через служебную канцелярию, чтобы карточку нашли сегодня. Но изучать собственное дело как проверяющий я не могу.

Он повернул ко мне второй лист. Там стояло то же самое, с указанием должности. Я прочла оба от начала до конца.

— Будут знать, что речь о вас, — сказала я.

— Да.

— И обо мне.

— Без этого нам не дадут даже выписку.

Я поставила подпись. Рейн подписался следом. Наши фамилии, впервые оказавшись рядом на бумаге, выглядели совершенно обыкновенно. Я даже разозлилась на это.

Он ушёл с запросом. Я приняла двоих клиентов, закрыла дверь и снова прочла оставленную мне копию. В графе «Предмет обращения» Рейн написал: «Установление обстоятельств регистрации». Ни «ошибка», ни «подлог».

Мне хотелось, чтобы он написал «подлог».

Около одиннадцати в дверь просунулась Лида.

— Твой пекарь приходил. Я сказала после полудня. Он оставил хлеб.

Она положила свёрток возле остывшего чайника. От хлеба ещё шёл тёплый запах.

Рейн вернулся к полудню и отдал мне конверт, не садясь.

На клапане лежала целая печать канцелярии. Снизу — время выдачи: одиннадцать часов сорок минут. До бюро от Палаты было двадцать минут быстрым шагом.

Я разрезала конверт ножом для бумаги.

Внутри лежали ответ на запрос, заверенная копия регистрационной карточки на тонкой бумаге и лист с правилами доступа. Я сперва взяла ответ, но взгляд зацепился за подписи на карточке.

Две.

Они находились точно там, где и должны: под строкой о добровольном принятии, над знаком заверителя. Не набранные писцом имена. Рукописные росчерки, перенесённые с карточки вместе с потёком чернил у поля.

Я достала разрешение, которое нашла ночью.

— Что это? — спросил Рейн.

— Моя старая подпись.

Я положила листы рядом. Взяла лупу, хотя всё было видно и без неё.

Фамилия на брачной карточке тоже шла вверх. Соединение двух последних букв, лишний короткий штрих перед росчерком — я знала их. Они получались, когда торопилась и не успевала поднять перо.

Рейн подвинул своё удостоверение к карточке. Его подписи различались наклоном, но линия под фамилией на обеих заканчивалась одним и тем же острым крючком.

— Можно скопировать, — сказал он.

— Можно.

— Смотрите здесь. — Он указал на край копии. — Копия заверена сегодня. Это подтверждает, что она совпадает с карточкой. Не то, что сама карточка верна.

Я знала. Слышать это всё равно было необходимо.

Дата регистрации стояла выше подписей. Три года и три месяца назад.

Внизу, у знака заверителя, было имя Эстер Ноль.

Я убрала лупу.

— Вы её знаете? — спросил Рейн.

— Она меня учила.

— Где её найти?

— Она уехала. Я давно её не видела.

— Есть адрес?

— Старый. Другого не оставила.

Я провела пальцем по пустому краю листа, стараясь не задеть подпись. Эстер заставляла меня переписывать заключения, если я оставляла хоть одну двусмысленную фразу. Она не стала бы заверять брак двух людей, которые не понимают, что делают.

Если, конечно, это действительно её знак.

— Госпожа Вель.

Рейн не повышал голоса. Я посмотрела на него.

— Здесь есть ещё один номер.

На обороте карточки было указано, что подлинник передан на совместное хранение с закрытым актом З-73. Дата передачи — почти три года назад. Ни содержания акта, ни описания вложений.