Бюро потерянных клятв

Я взяла ответ канцелярии.

«Метки, указанные в обращении, являются уведомительными. Дата и час их проявления соответствуют зарегистрированному условию заблаговременного извещения».

Ниже стоял срок: семь суток с момента проявления. Окончание — в восемнадцать часов через шесть дней от сегодняшнего.

— До чего? — спросила я.

Рейн наклонился к листу.

«По истечении установленного срока производится освобождение залога и передача заверенной записи получателю».

Я дочитала до конца. Потом перевернула лист — оборот был пустым.

— Какого залога?

— Здесь не написано.

— И кому передача?

— Тоже нет.

Моя рука лежала на столе рядом с его удостоверением. Я подтянула манжету, чтобы он не видел, как двигается тонкая полоска над кожей. Она почти не двигалась. Это дрожала я.

— У вас бывали провалы памяти? — спросила я.

Он выпрямился.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что иначе нам нужно искать другую причину, по которой двое взрослых людей не помнят собственных подписей.

Рейн посмотрел на карточку. Я ждала, приготовившись к отказу.

— Бывали, — сказал он наконец. — Несколько лет назад. После ранения.

Его пальцы не поднялись к шраму, но я всё равно взглянула туда.

— Лечащий врач сказал, что со временем пройдёт. Не всё прошло.

— У меня тоже, — сказала я.

В комнате стало тихо. Из соседней мастерской донёсся ровный скрип пресса: Лида затягивала винт. Я слышала этот звук каждый день и впервые была ей за него благодарна.

— Об этом нет ни слова в запросе, — сказал Рейн.

— Я знаю.

— Пока не стоит дописывать.

— Почему?

Он коснулся края карточки.

— Если запись ложная, мы сами подскажем, как объяснить несовпадение. Сначала посмотрим то, что уже есть.

Я согласилась: мне самой не хотелось заносить этот разговор в ведомственный журнал.

Я раскрыла правила доступа. За копией доступной части дела предлагалось явиться в приёмную Палаты с документами обоих участников. Полный подлинник хранился отдельно. Заявления о прекращении обязательств, связанных с закрытым актом, принимались только после проверки их условий.

— То есть снять сейчас нельзя, — сказала я.

— Можно подать заявление. Но это не значит, что его исполнят.

Он вытащил из конверта ещё один сложенный лист, который пристал к внутренней стороне. Бланк прекращения. В канцелярии привыкли снабжать обращающихся всем необходимым заранее.

Место для подписи было большим и удобным.

Я развернула бланк полностью и отложила в сторону.

— Не будем.

Рейн посмотрел на меня.

— Пока не прочтём договор, — добавила я. — Ни снимать, ни менять. Моей метки это тоже касается.

Он сложил бланк, не вписав ни буквы.

Я достала новый лист. Нужно было записать, куда мы пойдём, что возьмём с собой и кто сохранит копии. Обычная работа. Я умела её делать даже сейчас.

Рейн убрал удостоверение, а карточку оставил посередине стола.

Только тогда я заметила последнюю строку на ответе канцелярии. Она была отпечатана мельче остальных, под временем выдачи.

«Копия обращения направлена председателю Палаты Северину Далю».

— Это обязательно? — спросила я.

Рейн прочёл.

— Для некоторых закрытых дел — да.

Он сказал это спокойно. Я ещё раз посмотрела на две наши подписи, потом на пустой бланк прекращения.

Кто-то в Палате уже знал о нашем браке больше, чем мы.

Глава 3

Условия сотрудничества

Первым я написала: «Никто не отвечает за другого».

Рейн прочёл через стол.

— Если нас спросят, когда появились метки, мне ждать, пока вы ответите за себя?

Я зачеркнула строчку.

Он молча подвинул мне промокательную бумагу. Я промокнула жирное пятно и начала снова: «Никто не принимает обязательств от имени другого без его согласия».

— Это договор?

— Записка. Без заверителя, без воска, без залога. Если передумаете, скажете мне, и на этом всё.

— Вы тоже.

Я кивнула.

Мы добавили, что каждый получает копию найденного документа и заранее знает о запросах, в которых упоминается его имя. Спорить полагалось до подачи, а не после ответа. Последнее предложил Рейн.

— И сведения, которые найдём, — сказала я. — Не только бумаги.

Он немного подумал.

— Если они касаются дела.

Я оставила эту оговорку.

Следующей строкой я написала: «Брачная регистрация до проверки не даёт нам права распоряжаться жизнью друг друга».

Рейн прочёл и сразу вернул лист.

— Возражений нет.

Я почему-то ожидала хотя бы вопроса.

— Я остаюсь у себя, вы у себя, — добавила я. — Ключи от бюро нужны только мне.

— Разумеется.

Мы подписали записку, каждый забрал свой экземпляр. Я сунула свой в карман платья и только тогда поняла, что с утра ничего не ела.

Хлеб Таля лежал у чайника. Я отрезала два ломтя. Один подвинула Рейну, второй взяла себе. Масла не было, нож пришлось вытереть краем полотенца.

— Перед выходом дождёмся пекаря, — сказала я. — Он уже дважды приходил.

— Приёмная работает до четырёх.

Я посмотрела на часы. Половина первого.

— Успеем.

Рейн снял пальто и сел у окна. Пока мы ждали, я несколько раз взглянула на часы.

Таль пришёл через десять минут. Свидетельство о смерти было сложено вчетверо и завёрнуто в тот же кусок полотна, что вчерашний договор. Я сверила имя, дату, печать, прикрепила копию к заявлению и написала адрес заверителя, который принимал после обеда.

— Он закроет? — спросил Таль.

— Проверит подлинник и отметит окончание. Вы возьмите всё сразу.

Он убрал бумаги. На Рейна почти не взглянул.

— Хлеб не горелый, — сказал он мне на прощание. — Сегодня удачный.

Я проводила его до двери. Когда вернулась, Рейн стоял возле стола, держа пальто в руках.

— У вас есть сумка, которая закрывается?

— Для чего?

— Чтобы бумаги не промокли по дороге.

Я уже набрала воздуха для ответа и тут заметила, что за окном снова идёт дождь.

* * *

Палату я знала снаружи. Иногда приносила в её приёмную ходатайства клиентов, но в помещения за внутренней дверью меня никогда не звали.

У канала Рейн держался со стороны проезжей части и шёл слишком быстро. На повороте он оглянулся и сократил шаг.

Перед Палатой меняли ступени. Посетители стояли в очереди у бокового входа.

Рейн помедлил возле служебной двери. Привратник узнал его и уже взялся за ручку.

— Со мной участница дела, — сказал Рейн. — Мы в общую приёмную.

Привратник отпустил ручку.

Внутри пахло мокрым сукном, нагретым воском и чернилами. Над стойкой висели три таблички: «Выдача», «Исправления», «Прекращение». У последней было больше всего людей.

Мы встали у первой. Мальчик перед нами считал лужицы от зонтов. На сорока двух сбился и начал заново.

— Рейн?

За перегородкой появился молодой мужчина с папкой под мышкой. Он улыбнулся Адриану, потом посмотрел на меня.

— Ты сегодня не у себя?

— По личному делу.

— А мне сказали, тебя с утра ищут.

Рейн убрал руки за спину.

— Кто?

— Не знаю. В канцелярии. Я только слышал фамилию.

Мужчина посмотрел на меня. Рейн не представил. Знакомый пожелал нам хорошего дня и ушёл.

— Это из-за запроса? — спросила я.

— Возможно. Узнаю после.

Когда очередь дошла до нас, служащая взяла ответ канцелярии и удостоверения. Номер Б-4186 она переписала в журнал, затем сверилась с отдельной тетрадью.

— Вам в комнату осмотра. Второй коридор, дверь восемь.

В коридоре он уступил мне дорогу.

* * *

В восьмой комнате стояли стол и три стула. Окно выходило в каменный колодец двора. В печи потрескивали дрова, но от пола тянуло холодом.

Нас принял пожилой хранитель с жёлтым пятном на манжете. На столе перед ним лежала узкая папка, перевязанная тесьмой. Он проверил наши имена и выдал два листка с обязательством не повреждать предоставленные бумаги.

Мы подписали.

— Подлинник брачной клятвы? — спросил Рейн, когда хранитель потянулся к папке.

— Нет. Открытая часть дела хранения. К подлиннику доступ отдельный, вы получили правила.

— Нам нужны условия, которые касаются нас.

— Я выдам то, что разрешено к осмотру. Если чего-то не хватит, подадите ходатайство.

Он положил папку между нами и развязал тесёмки.

Первым листом оказалась регистрационная карточка — такая же, как полученная утром. Далее шли перечень приложений, уведомление о перемещении подлинника и бланк учёта выданных вкладчикам копий. Четыре пронумерованных листа.

В четвёртом зияло прямоугольное окно.

Я увидела через него бурый картон обложки. Нижний край бумаги был ровным, верхний чуть косил; в одном углу остался надрез, уходивший дальше вырезанного участка.

Рейн наклонился ко мне, и я почувствовала запах сырой шерсти от его рукава. Мы оба смотрели в отверстие.

— Здесь так и было? — спросила я.

Хранитель придвинул очки к глазам.

— Повреждённый лист. Старое дело.

— Это не пятно и не разрыв. Его вырезали.

— Возможно.

— Есть отметка об изъятии?

Он забрал папку и проверил внутреннюю сторону обложки. Потом посмотрел в перечень приложений.

— Нет.

— Тогда запишите, пожалуйста, что мы получили лист в таком виде.

Он посмотрел на Рейна. Тот ничего не сказал, только подвинул папку обратно ко мне.

Хранитель достал чистый бланк.

Пока он заполнял акт, я читала то, что осталось. Вверху страницы стояло «Выдача личных копий». Ниже — номер З-73. По сторонам отверстия торчали обрывки линий, когда-то разделявших графы. Слева сохранились начала двух строк: «Вель М.» и «Рейн А.». Справа от первой — последние буквы слова, которое я не смогла восстановить.

— Нам выдавали копии, — сказала я.

— Или собирались выдать, — ответил Рейн. — Расписки вырезаны.

Внизу уцелела дата. Та же, что на уведомлении о передаче подлинника в хранилище.

Я потянулась перевернуть лист, и от сгиба отделилась узкая полоска бумаги. Она упала на стол между моими руками.

Хранитель тут же привстал.

— Не трогайте.

Я отдёрнула пальцы.

Он осторожно поднял полоску за угол. На ней тянулся след клея, один край был подвёрнут. Под снятым слоем корешка осталось чуть более светлое место.

— Это не я оторвала, — сказала я.

— Я видел.

Впервые он ответил без раздражения. Положил полоску на отдельный лист и вписал ещё несколько слов в акт.

Рейн попросил показать обратную сторону четвёртого листа. Хранитель перевернул его сам.

По сгибу шёл ряд маленьких отверстий. Часть совпадала с нынешней прошивкой, часть оставалась свободной. У самой обложки лежала старая узкая кромка — бумажный обрубок, на который и был наклеен лист.

— Его переподшивали? — спросила я.

— Вероятно.

— Когда?

Хранитель ещё раз проверил обложку.

— Здесь не указано.

— Кто готовил папку к выдаче? — спросил Рейн. Голос у него стал ровнее, тише.

— Я получил её из отдела хранения сегодня в двенадцать двадцать. В закрытом пакете. Моя обязанность — проверить количество листов. Их четыре, как в описи.

Он назвал это слишком быстро и прикрыл ладонью свою подпись в акте.

— Мы не говорим, что вы что-то сделали, — сказала я. — Мы хотим знать, когда это случилось.

Хранитель положил перо.

— В акте будет время, когда вы увидели повреждение. Больше я подтвердить не могу.

Рейн кивнул.

— Этого достаточно для начала.

Я прочла остальные страницы. На второй было перечислено, что приняли на хранение: подлинник Б-4186, закрытый акт З-73, две личные описи и заверенная запись. На третьей — время поступления. Ни условий брака, ни описания залога. Зато внизу стояла подпись Эстер.

Каждый новый лист подтверждал существование следующего, которого нам не показывали.

— Я хочу копии всех четырёх страниц, — сказала я. — И акта о повреждении.

— Это платно.

Я достала кошелёк.

— И вот эту полоску для исследования переплётчиком.

Хранитель посмотрел так, будто я попросила разрешения унести дверную ручку.

— Часть дела не выдаётся.

— Можно оформить её как отделившийся материал при акте, — сказал Рейн. — На ответственное хранение, с обязательством предъявить по требованию. Если правила вашей комнаты это позволяют.

Хранитель достал из ящика книжку и долго проверял правила.

— Нужна подпись заявителя и опись вложения. Не вскрывать без отметки, не уничтожать.

— Подпишу, — сказала я.

Рейн не потянулся за пером раньше меня.

Пока мы ждали копии, хранитель убрал полоску в маленький конверт. На лицевой стороне указал номер дела, лист и обстоятельства отделения. Запечатал собственной печатью. Я расписалась за получение и записала его фамилию: Берн.

Когда он принёс документы, я проверила каждый лист. Прямоугольное отверстие на копии было обозначено рамкой и словами «Участок отсутствует». Я попросила добавить размеры. Берн вздохнул, взял линейку и добавил.

До четырёх оставался почти час, когда мы вышли из комнаты.

* * *

Внизу Рейн свернул к служебной лестнице.

— Подождите здесь. Я узнаю, кто выдавал папку.

Я остановилась у стены. Над нами висела табличка «Посторонним вход воспрещён».

Он успел подняться на две ступени, прежде чем заметил, что я не ответила.

— Что?

— Вы сейчас собираетесь спросить о нашем деле. Без меня.

— Я знаю людей в отделе.

— А я нет. Поэтому мне и важно услышать, что они скажут.

Он посмотрел вверх, на площадку, потом на дверь в общую приёмную.

— Вас туда не пропустят.

— Значит, вернёмся к стойке. Или сначала обсудим, что именно вы спросите.

— Хорошо, — сказал он. — Не сегодня.

Он спустился. Мы прошли к выходу, и только на улице он снова заговорил:

— Я не пытался от вас что-то скрыть.

— Я знаю. Вы просто привыкли решать быстрее, чем объяснять.

— Иногда это помогает.

— Сейчас я не успеваю за вами.

Он долго молчал. Мы дошли до моста, прежде чем он спросил:

— Тогда что предлагаете?

Я раскрыла сумку и показала ему запечатанный конверт.

— Сначала выясним, что у нас уже есть. Лида разбирается в бумаге лучше нас обоих.

— Вы доверяете ей документы?

— Свои — да.

Рейн кивнул. Остаток пути мы шли рядом.

Лида разбирала книгу. На столе лежали стопки страниц, прижатые камнями. Пахло мучным клеем и кожей.

— Мне нужен чистый стол, — сказала я.

— Тогда вам не сюда.

Но она убрала две стопки, протёрла доску и расстелила на ней лист серой бумаги.

Я показала акт. Лида прочла его, проверила печать на конверте и попросила меня записать время вскрытия. Рейн достал часы. Без четверти четыре.

— Подпишите оба, что печать была целой, — сказала она.

Он без возражений вписал время и поставил подпись рядом с моей.

Лида разрезала клапан, высыпала полоску на доску и взяла пинцет. Бумага оказалась шириной с мизинец и длиной в половину ладони. Один край мягко загибался внутрь.

— Откуда она?

Я показала на копии, где был сгиб.

— Лист держался на ней?

— И на старой кромке. Эта отклеилась, когда я повернула страницу.

Лида посмотрела на меня, потом на копию.

— Вы ничего не отрывали?

— Нет. Хранитель видел.

— Хорошо. А что хотите узнать?

— Могло это быть сделано три года назад?

Она не ответила сразу. Подвела лампу и подняла полоску к свету.

— По одному клею точный возраст не назову. Если сырело, он и старый может размягчиться. Но тут накладка из канцелярской бумаги. Для ремонта я такую не взяла бы.

— Почему?

— Ломается на сгибе. И чернила могут перейти на лист.

Она повернула полоску другой стороной. На узком участке возле края виднелся синий штрих.

— Уже перешли, — сказала Лида.

Я наклонилась ближе.

Штрих оказался частью цифры. Рядом проступила ещё одна, но прочесть их было нельзя: печать находилась с внутренней стороны подвёрнутого края.

Лида положила бумагу на стекло и придвинула лампу сзади. Теперь стали видны две строки. Верхняя была печатной, нижняя написана рукой.

— Служебный обрезок, — сказала она. — Кто-то взял ненужный лист.

Рейн встал с другой стороны стола. Я заметила, что он задержал дыхание.

— Не разворачивайте, — попросил он. — Пока не надо.

Лида замерла.

— Можно так прочесть?

— Дай стекло из сумки, — сказала она мне.

Я достала лупу. Лида положила её над полоской, подвинула лампу ещё ближе. Через тонкую бумагу просвечивало «…принято…», ниже — часть даты и три цифры.

— Девять, два, шесть, — прочла я.

Рейн уже вынимал книжку. Из кармашка выпал маленький прямоугольный талон, который он поймал у края стола.

— Это мой входящий номер, — сказал он.

Он положил талон рядом. «Обращение № 926». Ниже сегодняшняя дата и время: девять часов десять минут.

— Номера повторяются? — спросила я.

— Каждый год.

Лида сдвинула стекло к верхнему краю полоски.

Там сохранилась последняя цифра года. Нынешнего. Чуть ниже можно было разобрать число и начало месяца — они совпадали с талоном.

Я потянулась за актом, чтобы записать, и не сразу нашла на столе перо.

— Это от вашего запроса?

— От его внутреннего дубликата, — сказал Рейн. — Нам выдают талон, второй экземпляр остаётся при движении дела.

— Значит, папку чинили сегодня, — сказала я. — Уже после того, как запрос приняли.

Лида поставила лампу на стол. На полоске снова остался только невнятный синий штрих.

— Вы говорили, под этим листом была старая кромка?

— Да. И два ряда отверстий.

— Отдельный лист вклеили на остаток прежнего. Обычный способ замены. Накладка сегодняшняя; когда вырезали участок, я сказать не могу.

Рейн опустился на стул. В Палате он ни разу не выглядел так устало.

Я достала копию четвёртой страницы с пустой рамкой посередине. Утром мы спросили, где искать наши документы. К полудню из нашего запроса уже сделали подклейку для страницы, которую нам позволили увидеть.

— Запишем только то, что можем доказать, — сказал Рейн.

Я кивнула и придвинула акт.

Сегодня. После девяти десяти.

До нашего прихода.

Глава 4

Первая жалоба

На следующее утро я трижды переставила жестяную коробку с уликой. На столе она мешала работать, в шкафу — думать. Под конец я заперла её в нижний ящик и положила ключ в карман.

Вчера мы с Лидой составили опись, вложили полоску в новый конверт вместе с прежней упаковкой и расписались на сгибе. Рейн получил копию. Бумага с номером нашего запроса больше не лежала открыто среди обрезков кожи и переплётного клея.

От этого мне полегчало ровно настолько, чтобы плохо поспать.

За окном скрипела тележка точильщика. Я открыла ставни, впустила утренний холод и повесила на дверь табличку «Приём». Затем села разбирать счета. Хозяйка дома снова требовала плату.

Первой посетительницей оказалась женщина с мокрым полотняным свёртком. Она заметила лужицу у своих ботинок и шагнула обратно к двери.

— Это с парома. На скамье вода стояла, я не увидела.

Я жестом пригласила её войти.

Она держала свёрток обеими руками. Суставы пальцев были красными, указательный обмотан ниткой. Так подвязывали треснувшую кожу, когда пластырь мешал шить.

Я принесла полотенце и расстелила его на столе.

— Документы намокли?

— Нет. Я их в промасленную бумагу завернула.

Посетительница развязала узел. Внутри лежала папка, а поверх неё — детская варежка без большого пальца. Женщина поспешно сунула её в карман.

— Хотела по дороге отдать в починку. Всё время забываю.

Последнее слово она произнесла с досадой, которая показалась мне чрезмерной для варежки.

— Как вас зовут?

— Агата Морн. Я по поводу квартиры. Мне сказали, если договор с залогом, лучше сначала к вам.

Она села на самый край стула и разгладила юбку на коленях. Я придвинула чистый лист.

— Что случилось с квартирой?

— С нынешней ничего. Слава воде, сухая. Правда, на четвёртом этаже, но я ещё поднимаюсь. — Она посмотрела на папку. — Я хотела узнать, можно ли дописать одну строчку, прежде чем подписывать.

Агата достала новый бланк. Бумага была дешёвая, с серыми волокнами; внизу помещалась расписка о получении ключей от кладовой. Сверху — ежегодное подтверждение права на льготный наём.

Я пробежала глазами условия. Число жильцов. Отсутствие другого дома в собственности. Срок внесения платы. Обычная канцелярская скука, за которой иногда пряталась беда.

Агата показала ногтём предпоследний абзац.

«Подтверждаю, что претензий, связанных с предоставлением возмещения и переселением, не имею».

— Какую строчку вы хотите дописать?

— Что я этого не помню.

Я подняла голову.

— Самого переселения?

— Почему согласилась. Мне выдали квартиру три года назад. Все говорят: повезло. Наверное, так и есть. Только я нашла вот это.

Из внутреннего кармана папки она вынула узкую квитанцию. Бумага истёрлась на сгибе почти до прозрачности. В верхнем углу стоял штамп моего бюро, старый, с отколотой буквой «р».

Я знала эту квитанционную книжку. Последнюю я использовала до того, как Лида посоветовала заказать нормальные бланки. Корешки хранились где-то в коробках наверху.

«Принято от Агаты Морн за составление жалобы и изготовление двух копий».

Сумма — четыре мелкие серебряные монеты.

Подпись — моя.

Я посмотрела на женщину. Короткие волосы, неровно подстриженные над ушами. Родинка у нижней губы. Ничего.

Она следила за моим лицом с таким вниманием, будто я могла вернуть ей три года одним узнаванием.

— Вы помните, как приходили сюда? — спросила я.

— Нет. Адрес на обороте. Я вчера обошла дом дважды. Думала, узнаю окно или лестницу.

На обороте действительно был написан адрес бюро. Моим почерком, крупнее обычного, чтобы человек мог прочесть при плохом свете.

Ниже, другими чернилами, стояли три слова: «Вторую оставить себе».

— Это вы написали?

Агата кивнула.

— У меня «с» всегда сверху зацеплено. Только второй копии нет. Я искала.

Я положила квитанцию на сухую часть полотенца и повернула папку к себе.

— Давайте начнём с того, что у вас осталось.

* * *

Договор переселения занимал два листа. Первый перечислял имущество: комната с правом пользования кухней, сарай, небольшая мастерская во дворе. Всё находилось в Нижнем шлюзе. Взамен Агата получала право льготного найма двух комнат на Высокой улице и разовую выплату.

— Вы шили дома?

— Да. Теперь тоже, только раскрой на полу. Стол не влез.

Она сказала это без жалобы. Я ещё раз прочитала перечень имущества. Мастерскую оценили дешевле сарая.

Второй лист содержал обязательство освободить прежнее жильё и подтвердить получение выплаты. Через проколы по краю шла тусклая нить, скреплённая остатком восковой печати. Под ней значились номер удостоверения и ссылка на приложение с описанием залога.

Самого приложения не было.

— Вам его выдавали?

— Не знаю. В папке только это. Я её не выбрасывала, даже конверт остался.

Я попросила разрешения поднести договор к лампе.

Печать была белёсой, с мелкими серыми точками. Я поворачивала лист, пока свет не лёг вдоль края. Восковой валик слегка просвечивал; под ним проступало тёмное волокно.

— Что-то не так? — спросила Агата.

— Пока я вижу только неполный комплект.

Я опустила рукав. Под манжетой находилась моя метка: такой же матовый воск, такая же зернистая кромка.

Для обычного залога чаще брали прозрачную смесь — мастер должен был видеть, как легла нить. Белёный воск защищал её от света при долгом хранении. Он не был ни редким, ни запрещённым. Сам по себе он связывал два дела не крепче, чем одинаковая бумага.

Но раньше я видела такую печать несколько раз в год. За последние два дня — на собственном запястье, на руке Рейна и теперь на договоре женщины, которой когда-то составила жалобу.

Я достала лупу.

— Можно я зарисую печать и перепишу номер? Повреждать ничего не буду.

— Можно. Вы только скажите потом, куда идти.

Рельеф почти стёрся. Сохранился внешний ободок и часть цифры. Другой знак — двойной овал с перемычкой, как на наших метках, — я не нашла. Одинаковым был материал, не оттиск. Я так и записала.

— Что именно вы не помните о прежнем жилье?

Агата потянула нитку на пальце.

— Комнату помню. Соседку помню, она клала сушить рыбу на общий подоконник. У меня дочь маленькая была. Я ставила её в таз на табурет, чтобы купать и не наклоняться. Всё это помню. А потом была вода.

Она замолчала.

Я оставила перо на столе.

— Не нужно торопиться.

— Про воду весь город знает. Я тоже знаю. Знаю, что мы уехали, что жили у сестры. Но если спросить, как выбрались… — Она пожала плечами. — Вещи мокрые помню. Дочка в чужой рубашке. Дальше вроде бы шила занавески сестре. А как подписывала, как получала деньги — нет. В расчётной книжке сумма есть. Я на неё купила кровать.