Бюро потерянных клятв

* * *

Рейн пришёл, когда я вынимала из сундука бельё.

Он остановился на пороге и посмотрел на две вымытые чашки.

— Доброе утро.

— Доброе. Закройте дверь, пожалуйста, здесь сквозняк.

Он закрыл и снял сюртук. Я ждала, что спросит о письме. Рейн вместо этого поднял с пола край одеяла, который я не заметила, и переложил на спинку стула.

— Вы уже разбираете?

— Хочу осмотреть дно, прежде чем ставить сундук у стены. Снизу есть ржавчина. Если заведётся сырость, Лида будет права до конца моей жизни.

— Она уже что-то сказала?

— Ещё не видела. Но будет права.

Я отложила рубашку с его инициалами отдельно. Вторую пока не могла уверенно приписать никому: она была слишком свободной для меня, но могла оказаться рабочей. Рейн присел у сундука и проверил нижнюю петлю.

— Сюда вода не попала. Железо снаружи ржавое, дерево сухое.

— Хорошо.

Я снова посмотрела на письмо. Оно лежало на краю стола, видное с порога.

— Вы не хотите спросить?

Рейн проследил за моим взглядом.

— Хотел. Но оно адресовано вам.

— Вы его написали.

— Тогда я уже должен знать, что там.

Он произнёс это сухо, но без улыбки. Я тоже не улыбнулась. Между нами вдруг оказалась простая несправедливость: я могла прочесть его слова, а он зависел от того, захочу ли я показать.

Я взяла письмо.

— Там про суп и лампу. И про яблоко, которым я неправильно поделилась. Прочтите.

Он вытер руки чистой тканью, прежде чем взять лист. Читал стоя. На строчке о пере чуть поднял брови, а в конце ненадолго задержался.

— Что?

— Большая половина.

— Я умею делить яблоки.

— Видимо, очень хорошо.

На этот раз мы улыбнулись оба.

Рейн вернул письмо. Я ожидала, что он станет сравнивать почерк или скажет что-нибудь о прежних отношениях. Но он посмотрел на сундук и спросил:

— Куда убрать рубашки?

Я почувствовала облегчение, а следом обиду. Он словно слишком легко позволил нам вернуться к вещам.

— На стул. Пока.

Он взял рубашки. Я остановила его, не успев решить, надо ли.

— Вам это совсем ничего не говорит?

Рейн положил свёрток и повернулся.

— Говорит. Но я не знаю, что вы хотите услышать от меня сейчас.

Я посмотрела на край стола. Там лежали два пера, короткая линейка и ключ. Всё хотелось сдвинуть в один ряд.

— Что это действительно ваше письмо.

— Почерк мой. Манера тоже, насколько я могу судить. А самого вечера не помню.

— Я понимаю.

— И всё равно неприятно.

Я кивнула.

Он помолчал.

— Мне тоже. Я прочёл, как собирался вернуться к вам. И не могу сказать, вернулся ли тогда.

За стеной Лида стукнула чем-то тяжёлым. Кто-то в лавке наверху рассмеялся. День шёл своим чередом, хотя мы стояли посреди бюро и не знали, что делать с обещанием купить лампу.

— Не нужно отвечать за всё сразу, — сказала я.

Я говорила это ему. Себе тоже.

Рейн потянулся к свёртку.

— Тогда начнём с рубашек.

* * *

На дне остались щётка, полоска холста и несколько мелочей, высыпавшихся из коробки. Я собрала пуговицы в блюдце. Одну пришлось доставать из щели у стенки; она зацепилась за подкладку и потянула за собой край ткани.

Под ним что-то белело.

Я сначала приняла это за старую бумагу, которой мастер выравнивал дно. Но подкладка отходила только на небольшом участке. Дальше её держал шов.

— Подождите, — сказала я.

Рейн перестал складывать одеяло.

Я поставила лампу на низкую скамью, чтобы свет падал внутрь, и приподняла свободный край тупым концом пинцета. Под тканью обнаружился плоский пакет, пришитый к боковому припуску. Не случайно провалившийся. Спрятанный.

— Бумага? — спросил Рейн.

— Кажется. Не тяните за подкладку.

Я сама едва удержалась, чтобы не потянуть. Вчера мы целый день ходили за сведениями, которых нам не давали. Теперь неизвестный кусочек бумаги лежал в моём собственном сундуке, в двух пальцах от руки.

На края пакета приходилось несколько стежков. Нить потемнела вместе с тканью. Один стежок лопнул возле железной скобы — там и отошла подкладка.

Я оставила пинцет.

— Позову Лиду. Она снимет, не разорвав.

— Дверь придержать?

— Лучше сундук не двигать.

Лида пришла с иглой, всё ещё зажатой в вороте платья. Остановилась, увидев разложенные вещи, и посмотрела на меня.

— Вы переезжаете?

— Наоборот. Это из старого жилья.

— Удобно. Обычно старые вещи хотя бы знаешь, куда девать.

Она вынула иглу из воротника и присела возле сундука.

Я коротко рассказала про Неллу, комнату и ткань. Лида ничего не спросила о том, на какой кровати мы спали. Сначала проверила крепление подкладки, затем попросила подать ей маленькие ножницы.

— Это вскрывали раньше? — спросила я.

— Я вижу отдельный шов. Основная подкладка посажена на клей и прихвачена к дереву, а здесь сделали карман. Когда — по одному взгляду не скажу.

Она указала на оборванную нить.

— На дороге могло тряхнуть. Или вы сегодня зацепили. Сам пакет пока цел.

Рейн подвинул скамью так, чтобы ей не приходилось заслонять свет плечом. Лида подрезала два стежка, подхватила оставшиеся и вынула узкий конверт из плотной бумаги. Лоскут с нитками оставила на месте.

— Не надо всё разбирать, — сказала она. — Сначала посмотрите, ради чего шили.

Я подложила чистый лист. Конверт лёг на него почти невесомо.

Внутри была жёсткая пластинка. Её углы прощупывались через бумагу. На клапане стояла маленькая восковая печать, а на лицевой стороне — две фамилии и номер.

Вель. Рейн.

З-73.

Я перечитала номер. Не тот, который мы видели на брачной регистрации. Тот, под которым хранились наши закрытые свидетельства.

— Лида, сколько я тебе должна?

Она подняла на меня глаза.

— Сначала вдохни. Потом посчитаем.

Я послушалась. Это оказалось труднее, чем прочесть фамилии.

* * *

На обороте конверта мелким почерком было написано:

«Контрольная отметка 1. Для вкладчиков. Действительна после проявления уведомления. Указания внутри. Э. Ноль».

Я не сразу показала оборот остальным. Большим пальцем закрыла подпись и задержалась так на секунду дольше, чем нужно.

Вчера Даль говорил об ошибках составителя. До этого я знала Эстер как человека, который никогда не разрешал мне работать с клятвой, не объяснив её условий. А теперь держала ещё один предмет, приготовленный ею для той меня, которая согласилась всё забыть.

Я повернула конверт.

— Здесь подпись Эстер.

Рейн прочёл. Лида тоже наклонилась, но не коснулась бумаги.

— Ты узнаёшь почерк? — спросила она.

— Похож. Особенно сокращение имени. Но я хочу сравнить.

У меня сохранилась её старая расписка о переданных инструментах. Она не имела отношения к браку или закрытому свидетельству; это была обычная бумага из тех лет, когда я ещё не владела бюро. Я достала её из папки с документами об обучении.

Наклон букв совпадал. Короткая черта над сокращением, широкий нижний поворот у «Н». Этого хватало, чтобы продолжить проверку, но не чтобы приложить находку к запястью.

— Откроем? — спросил Рейн.

Нить через бумагу не проходила: воск только запечатывал клапан. Конверт можно было вскрыть без последствий.

— Да. Сначала прочтём указания.

Я надрезала бумагу сбоку, сохранив печать целой. Изнутри выскользнул сложенный лист и маленькая пластинка в тонкой восковой оболочке. На её поверхности виднелись три короткие поперечные насечки, первая заполненная тёмной нитью.

Рейн подставил чистое блюдце. Я опустила пластинку туда, не касаясь метки на руке, и развернула лист.

Это не было письмом.

Эстер написала рабочую инструкцию: сжатую, неровную, с исправленным словом на полях. Наверху стоял номер З-73. Под ним — «Частичный диагностический доступ. Всего три отмеченных эпизода».

Ниже пояснялось: каждая контрольная отметка открывает только соответствующий ей эпизод из описи. Остальные остаются закрытыми до срока или отдельной предусмотренной процедуры. Саму отметку можно проверить по открытому слою до применения. Для восстановления участник должен лично подтвердить согласие и совместить её со своей уведомительной меткой по указанной схеме. Чужое согласие не заменяет его собственного.

Я прочла последние строки вслух:

— «Восстанавливается собственное восприятие вкладчика. Предположения, услышанные слова и непосредственно увиденное различать при записи. Не принимать неполноту эпизода за отсутствие события».

Лида нахмурилась.

— То есть можно вспомнить, но всё равно не понять?

— Можно вспомнить, как тогда понимала, — ответила я. — А тогда я тоже могла ошибаться.

Я знала эту интонацию Эстер. Она требовала, чтобы я подписывала на учебных рисунках не «трещина», а «похоже на трещину», пока не проверю оттиск с другой стороны.

На обороте помещалась схема. Рабочая поверхность отметки, направление нити, положение руки. Отдельно — как проверить номер, не открывая эпизод. Эта часть была знакомой: чтение доступного слоя через промежуточный слепок, без контакта с живой меткой.

Я могла это сделать.

От мысли стало легче, но только на мгновение. Дальше в схеме шло то, чего я не делала ни разу: возвращение собственного воспоминания из защитного вклада.

— Здесь сказано, что будет в первом эпизоде? — спросил Рейн.

Я снова посмотрела на лист.

— Нет. Только номер отметки и порядок проверки.

— Тогда проверяем его.

Лида поднялась.

— Мне нужно закончить чужой переплёт. За шов заплатишь потом, когда я принесу счёт. Если опять понадобится что-то вырезать, сначала позови, не исправляй последствия.

Я поблагодарила её. У двери она обернулась.

— И поешьте до того, как начнёте вспоминать. По лицам видно, что потом не вспомните.

* * *

Я расчистила рабочий стол. Сундук оставался открытым, но теперь не тянул к себе взгляд: всё важное лежало в блюдце.

Рейн хотел передвинуть блюдце ближе к окну. Я остановила его.

— Не саму пластинку. Сначала накроем.

Он положил рядом лист тонкой бумаги и дождался, пока я защищу восковую поверхность. Потом передвинул блюдце вместе с ним.

Я поставила между нами оптическую рамку. Приготовила медную пластину для промежуточного оттиска, проверила, чист ли инструмент. Рука слегка дрожала. Я отложила его и подождала.

— Можно позже, — сказал Рейн.

— Сейчас я только читаю номер. Это знакомая работа.

— Вы всё равно можете сделать её позже.

Я посмотрела на него поверх рамки. Он не касался ни блюдца, ни схемы. До меня наконец дошло: находка не исчезнет, если я потрачу минуту на то, чтобы перестать спешить.

Я съела кусок хлеба, выпила воды и начала заново.

Слой оказался целым. Мне не пришлось восстанавливать утраченные линии или искать нужный знак среди трещин. Под линзой проступили регистрационный номер, две строки имён и обозначение отметки. Я записала всё, затем сравнила с конвертом и нашей выпиской.

З-73. Мира Вель. Адриан Рейн. Первая из трёх.

Это ещё не говорило, что Эстер во всём права. Но находка действительно была оформлена для нашего вклада. Её не нужно было ни переделывать, ни приспосабливать к меткам силой.

— Совпадает, — сказала я.

Рейн прочёл мою запись.

— Сколько таких отметок у нас есть?

— Одна. И из неё нельзя получить остальные два эпизода.

— Где искать другие?

— Здесь не написано.

Он сел. Я сняла рамку и накрыла пластинку.

Обычно удачная проверка приносила облегчение: я знала, что делать дальше. Сейчас она лишила меня последней причины отложить выбор.

Я могла вспомнить.

Один эпизод, оставленный прежней мной доступным до конца срока. Рабочий или личный — я не знала. Ничто не обещало, что он мне понравится.

Письмо лежало рядом со схемой. Рейн заметил мой взгляд.

— Хотите убрать?

Я покачала головой.

— Боюсь, что буду ждать от воспоминания именно этого человека.

Он посмотрел на сложенный лист.

— А там могу оказаться я в плохом настроении.

— Или я.

— Это тоже возможно.

Я коротко рассмеялась. Страх не прошёл, зато перестал занимать всю комнату.

Рейн придвинул к себе чистую бумагу.

— После запишем каждый своё. Прежде чем рассказывать друг другу.

— Чтобы не смешать увиденное с чужим рассказом.

— Да.

Я достала второй лист. На обоих поставила дату и номер отметки. Мы ещё не договорились, что будем участвовать, а я уже приготовила место для результата. Заметив это, я положила перо.

— Я хочу попробовать, — сказала я. — Вы можете сначала подождать.

Рейн посмотрел на покрытое блюдце.

— Я тоже хочу. Но начнём по очереди. Если одному станет плохо, второй сможет помочь.

В указаниях не было требования открывать эпизоды одновременно. Я проверила эту строку ещё раз, затем показала ему.

— Согласна. Я первая. Саму отметку после чтения уберём отдельно, пока я не смогу сказать, что со мной всё в порядке.

Он кивнул.

Я закрыла приёмную. На табличке написала, что вернусь к работе после полудня, и заперла входную дверь. Лида знала, что мы здесь; ключ оставался в замке изнутри, задвижку я не трогала.

Когда я вернулась к столу, Рейн уже отодвинул стул так, чтобы я могла удобно опереться спиной. Рядом стоял стакан воды. Никаких жестов человека, которому обещали вернуть жену. Он просто освободил место для работы.

Я села и закатала левый рукав.

Впервые с появления метки я собиралась прикоснуться к ней не ради имени, номера или чужой подписи.

Мне предстояло узнать, что видела я сама.

Глава 8

Первый фрагмент

Я сняла бумагу с блюдца и взяла контрольную отметку. Она была легче монеты. За всё утро я успела придать ей такой вес, что теперь удивилась.

Рейн положил передо мной схему. Не стал читать её вслух: я сама знала, на какой строке остановилась.

— Готова, — сказала я.

Я назвала своё имя, номер вклада и подтвердила согласие на открытие первого отмеченного эпизода. Затем совместила рабочий край пластинки с нитью на левом запястье, как показывал рисунок.

Несколько секунд ничего не происходило.

Мне даже стало стыдно за стакан воды, за закрытую приёмную, за то, как пристально Рейн смотрел на мои руки. Потом кожа под пластинкой потеплела. Звук со двора исчез, хотя окно оставалось открытым.

Я успела почувствовать под пальцами край стола.

И вспомнила другой.

* * *

Стол качался. Под короткую ножку засунули сложенный лист, но он отсырел и больше не помогал. Каждый раз, когда человек напротив опирался на доску, чернильница съезжала ко мне.

Я стояла, потому что второй стул был занят его женой. У женщины на коленях лежала полотняная сумка. Из неё торчала ручка деревянной ложки.

Низкий зал пах мокрой одеждой и варёной капустой. Вдоль стены сидели люди с узлами и папками. Кто-то у дверей требовал, чтобы впустили следующего. В углу плакал ребёнок, но я не поворачивалась: смотрела на два листа перед собой.

Один был старым, заляпанным по краю. Другой — новым, ещё с отчётливыми линиями от сгиба.

— Здесь написано не то же самое, — сказала я.

Мужчина напротив потеребил ворот. У него были широкие плечи, седая щетина и синее пятно на ногте большого пальца. Я тогда решила, что это краска.

— Мне сказали, переписали начисто. В старом ошибка.

— Какая?

— Не объяснили. Только сказали подписать у заверителя, чтобы закончить дело.

Справа от меня стоял Рейн. Я видела его профиль, руку на краю стола и незнакомый жилет с потёртой пуговицей. Он был моложе на три года, но это знала нынешняя я. Тогда я думала только о том, что он опять не дочитал до конца.

— Внешняя форма заменена, — сказал он. — Нужно запросить основание исправления. По одному экземпляру мы не установим, что находится при подлиннике.

— У меня два экземпляра перед глазами.

— Один из них не подписан.

— Пока.

Я повернула новый лист к нему и показала строку.

На старом было написано: «воспоминание о выходе из дома в ночь аварии». На новом — «воспоминания о пребывании в Нижнем шлюзе в месяц аварии».

Больше я не видела. Нижнюю часть закрывала рука мужчины, а сверху стояла чернильница. Нынешняя я хотела разглядеть весь документ, прочесть номер, увидеть подпись заверителя. Но тогда мой взгляд был прикован к двум словам: «ночь» и «месяц».

— Это другой объём, — сказала я. — Он соглашался на одно событие. Теперь ему предлагают отдать всё, что происходило за месяц.

— Я согласился не на это, — произнёс мужчина.

Жена положила руку ему на локоть.

— Терен, покажи ей письмо.

Он достал из внутреннего кармана короткую записку с печатью. Я взяла её.

«Явиться для устранения технического несоответствия в приложении к переселенческому соглашению».

Ниже шли день и час. Я прочла их тогда, но сейчас они не складывались в отчётливые цифры. Я торопилась и сразу перевела глаза на последнюю строку: непредставление исправленного приложения задерживало окончательный расчёт.

— Вы уже получили деньги? — спросила я.

— Часть. Остальное обещали после проверки. Нам за комнату платить надо.

— Ключи от нового жилья выдали?

— Выдали. Только там ещё семья. Нам велели пока подождать.

Женщина подтянула сумку на коленях. Ручка ложки стукнула о край стола. Чернильница снова поползла, и Рейн придержал её.

Я помнила, как разозлилась. Не на чернильницу.

— Если вы это подпишете, у вас могут закрыться воспоминания, которых в первом перечне не было. Это не исправленная буква в фамилии.

Мужчина отодвинул новый лист.

— Тогда не пойду.

— Пойдёте, — сказала я слишком быстро. — Но с возражением.

Он посмотрел на жену.

Рейн убрал ладонь с чернильницы.

— Мира. Сначала объясните ему варианты.

— Я объяснила.

— Вы сказали, что ему делать.

Я повернулась к нему. Мне не понравилось, что он произнёс это при клиентах. Ещё меньше понравилось, что он был прав.

У двери опять повысили голос. Кто-то просил пропустить без очереди, потому что лодка уходила в полдень. Я подождала, пока шум стихнет, и вернулась к мужчине.

— Если вы не явитесь, они могут задержать расчёт, как написано здесь. Если придёте с возражением, должны будут хотя бы принять вашу позицию, но я не могу обещать быструю выплату. Подписывать новый перечень до разъяснения я не советую. Решать вам.

— А вы со мной пойдёте? — спросил он.

Я открыла рот, но Рейн ответил раньше:

— Я смогу прийти к назначенному часу. Если вы этого хотите.

Он достал записную книжку и показал мужчине свободную строку.

— Имя и где вас найти, если время изменят.

— Терен Восс. Красильный проезд, шесть. Старый красильный двор. Только там с улицы не войти, ворота заколочены. Через арку за колодцем. Мы над сушильней, пока комнату не освободят.

Женщина поправила:

— Колодец сухой. Там ведро висит, не подумайте, что пить можно.

Рейн записал. Я заметила, что он оставил между строками место для уточнений. Тогда это почему-то раздражало меня: будто у него впереди был целый день, а у меня только этот шаткий стол и очередь до двери.

— Заявление у вас уже есть? — спросил он.

Терен вынул ещё два листа. На верхнем кто-то поставил отметку о приёме. Жена тут же потянулась к нему.

— Это наш. Не отдавай опять.

— Я только покажу.

Рейн не взял бумагу из его рук. Наклонился, прочёл начало. Я смотрела на другую сторону стола и видела лишь край штампа.

— Копию сохраните, — сказал он. — Я приду к вам завтра. До встречи у заверителя успеем посмотреть всё спокойно.

— Вы точно придёте?

— Приду.

Терен опустил плечи. Это было едва заметное движение, но я его увидела. До тех пор он держался так, словно ждал, что у него в любую минуту вырвут папку.

Я взяла чистый лист и начала писать возражение против замены описания залога. Сначала получилось: «Я не согласен с предлагаемой редакцией». Потом я спросила Терена, почему он не согласен, и записала его ответ.

«Мне объясняли одно воспоминание. Теперь здесь целый месяц».

Он наклонился ближе, чтобы прочесть. Стол покачнулся.

Рейн присел, вынул мокрую бумагу из-под ножки и подложил деревянный клинышек, найденный на подоконнике. Чернильница перестала ездить.

Я посмотрела на него. Он поднялся и отряхнул ладони.

— Теперь можно писать, — сказал он.

Я хотела ответить.

* * *

Вместо ответа я вдохнула так резко, что закашлялась.

Передо мной стоял ровный стол. Вода в стакане дрогнула. На запястье лежала пластинка, а под ней белела моя метка.

Я убрала отметку сама. Рейн придвинул блюдце, дождался, пока я положу её, и накрыл чистой бумагой.

— Вы здесь, — сказал он. — В бюро.

Я кивнула, но кашель не сразу отпустил. Глаза слезились. Мокрой капустой больше не пахло; из соседней комнаты тянуло чаем и древесной пылью.

— Воды?

Я взяла стакан. Рейн придержал снизу, пока пальцы не перестали скользить.

— Сколько? — спросила я.

— Меньше двух минут.

Там я успела прочесть документы, разозлиться, поспорить и начать заявление. Здесь едва сдвинулась стрелка.

Рейн подождал, пока я поставлю стакан.

— Сможете записать?

Я взяла перо.

Первым написала имя: Терен Восс. Потом адрес. Боялась, что они уйдут так же, как ненужные цифры на вызове к заверителю.

Они не уходили.

Я закрыла глаза и снова увидела неподвижную чернильницу, мужчину с синим пятном на ногте. Открыла — всё осталось со мной. У этого куска моего прошлого были края, за которые я не могла заглянуть.

Я записала формулировки. Под одной поставила помету: «Старый лист». Под другой: «Неподписанная замена». Отдельно — вызов с угрозой задержать расчёт. Дату вызова оставила пустой.

Рейн сидел рядом молча. Ни разу не спросил, что я увидела.

Последней я записала историю с клином под ножкой стола. Для дела она была бесполезна. Я оставила её.

— Готово, — сказала я.

— Как вы себя чувствуете?

— Как будто долго стояла в душной комнате. Голова немного тяжёлая. Но я здесь.

Он посмотрел на мою руку. Я раскрыла ладонь: дрожь почти прошла.

Мы подождали ещё немного. Я сложила запись текстом внутрь и отодвинула к своему краю стола.

— Вы по-прежнему хотите?

— Да.

Я проверила поверхность отметки. Она не треснула, нить осталась на месте. Затем поменялась с Рейном стульями и положила схему так, чтобы он мог прочесть её сам.

Он назвал имя и номер, подтвердил согласие и приложил пластинку к левому запястью.

Я увидела, как у него напряглась челюсть. Потом взгляд перестал задерживаться на предметах. Он сидел прямо, ладонь лежала на столе. Только большой палец медленно двигался, будто придерживал страницу.

Я смотрела на часы и старалась не угадывать, какую строчку он сейчас читает.

Когда Рейн вернулся, то первым делом потянулся к карману за записной книжкой. Остановился на полпути, посмотрел на меня.

— Здесь лист, — сказала я.

Он убрал пластинку, выдохнул и взял перо.

Я не заглядывала через плечо. Ушла к окну, но осталась достаточно близко, чтобы услышать, если он позовёт.

С улицы донёсся стук колёс. В этот раз я знала, где нахожусь.

* * *

Мы обменялись записями, когда Рейн закончил.

В его строках тоже были Терен Восс и Красильный проезд, шесть. Старый красильный двор, проход за сухим колодцем, жильё над сушильней. Он запомнил адрес, глядя в свою книжку; я — услышав разговор. Теперь обе записи совпали.

Они не совпадали во всём.

Рейн помнил женщину у дверей, которая просила его задержаться и посмотреть ещё одно заявление. Я не видела её лица. Я запомнила ложку в сумке, а он — повязку на запястье Терена. Новую редакцию приложения он прочёл после того, как я повернула лист. Старую видел хуже и не стал воспроизводить дословно.

Зато начало заявления с отметкой о приёме осталось у него отчётливым:

«Прошу проверить запись о приёмке материалов для ремонта малого затвора. Моё имя внесено в неё без моего присутствия».

Ниже Рейн написал: «Продолжение не прочёл. Номер регистрации не удержал. Подлинник в эпизоде не видел».

Я подняла голову.

— Он работал на ремонте?

— Из этих слов не следует. Его могли вписать как приёмщика, свидетеля или получателя. Я не успел дочитать.

Я снова посмотрела на лист. Авария, ремонт, неизвестная запись с чужим именем. Затем человеку предлагали заменить одну ночь на целый месяц в залоге памяти.

Это могло быть связано. Но между двумя событиями пока лежала только наша догадка.

— В моём фрагменте его жена велела не отдавать копию, — сказала я.

— В моём тоже.

— Значит, у них было хотя бы что-то с отметкой о приёме.

— Тогда было.

Три года поместились в одном коротком слове.