Полная версия:
Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах
Талантливый поэт Шарль Колле отмечал в своем дневнике, что многие пуассонады сочинялись придворными, поскольку «в них нет руки художника». Он считал, что для таких произведений свойственны отвратительная сентиментальность и низкое качество стихосложения. В качестве примера Колле приводил такую песню:
Une petite bourgeoise,Elevée à la grivoise,Mesurant tout à sa toise,Le roi, malgré son scrupule,Pour elle froidement brûle;Cette flamme ridicule,Excite dans tout Paris, ris, ris.Маленькая буржуйка,Воспитанная в непристойности,Судит обо всем по своей мерке,Превращая двор в трущобы.Король, хоть и озадачен,Ничтожно по ней пылает,И это нелепое пламяЗаставляет весь Париж лишьСмеяться, смеяться, смеяться.Но, откуда бы ни появлялись пуассонады, они обращались ко «всему Парижу», а Париж дерзко отвечал:
Il faut sans relâcheFaire des chansons;Plus Poisson s’en fâche,Plus nous chanterons 241.Нужно песниСочинять неустанно.Чем больше Рыбу это злит,Тем больше петь мы будем.Став официальной фавориткой короля в Версале, мадам де Помпадур заняла центральное место в парижской медиасфере благодаря не только песням, но и различным изображениям, памфлетам, а в особенности слухам. Их накапливающийся эффект можно проследить по дневнику Барбье и «Тайным заметкам». Поначалу мадам де Помпадур очаровала публику благодаря сообщениям о ее таланте актрисы, танцовщицы и певицы. Парижане узнали, что она ставила пьесы и комические оперы для короля и небольшой группы фаворитов при дворе. Затем эти зрелища превратились в великолепные представления с тщательно продуманными костюмами и декорациями. Получив прекрасное музыкальное образование и обладая приятным, хотя и тонким певческим голосом, мадам де Помпадур, как утверждалось, не уступала профессионалам из Оперы и Театра итальянской комедии. Людовик слыл «меланхоликом» и легко впадал в скуку242. Поэтому мадам де Помпадур прилагала все усилия, чтобы развлечь короля. В дополнение к комическим операм и спектаклям она организовывала всевозможные вечеринки в приватных апартаментах и во время напоминавших отпуск поездок в различные королевские замки, где Людовик мог наслаждаться сменой обстановки и предаваться своей страсти к охоте.
Что же касается его страсти к женщинам, то ходили слухи, что мадам де Помпадур может быть оттеснена какой-то другой красавицей, за которой стоит та или иная враждебная ей группировка при дворе. Некоторое время считалось, что серьезную угрозу для нее представляет графиня де Шуазель-Романе, поскольку она была аристократкой и имела хорошие связи, но в 1752 году она стала слишком много на себя брать и была удалена от двора вмешательством графа де Стенвиля, который позже получил титул герцога де Шуазеля243 и стал самым могущественным союзником мадам де Помпадур в правительстве. Также ходили слухи, что король как искренний католик раскается, исповедуется и получит отпущение грехов, чтобы иметь возможность причаститься. Опасным для мадам де Помпадур временем считалась пасхальная неделя, поскольку в это время духовники короля внушали ему ощущение собственной греховности, а любовница отходила на второй план. И все же, согласно слухам, доходившим до Парижа, Людовик не мог заставить себя отказаться от супружеских измен даже после того, как примерно в 1752 году перестал спать с мадам де Помпадур. К тому времени она, по общему мнению, укрепила свою власть над ним, организуя распорядок дня короля, наполняя его время развлечениями и даже поощряя его романы с красотками, слишком молодыми и простодушными, чтобы угрожать ее положению официальной фаворитки.
Одной из первых таких красоток, по слухам, была хорошенькая девушка-плебейка 15 или 16 лет, которая, вероятно, встретилась королю на пути в садах замка де Шуази. Некоторое время Людовик держал ее в маленьком домике в той части Версаля, которая была известна как Олений парк (Parc-aux-Cerfs). Вскоре он переключился на других девушек, одной из которых, по слухам, было всего 12 лет. Согласно «историям», которые ходили по Парижу, однажды внимание монарха привлекла обнаженная фигура на одной картине (позже утверждалось, что это одалиска кисти Франсуа Буше, хотя есть и другие версии). Людовик попросил продемонстрировать ему оригинал и вскоре поместил девушку в свой, по выражению парижан, «гарем». Это была Луиза О’Мерфи, жившая в Париже дочь сапожника-ирландца, хотя для парижан, которые не могли выговорить ее имя, она была la petite Morphise («маленькой Морфизой»). Ходили слухи, что вскоре она заменит мадам де Помпадур, но в конце концов стало известно, что Луиза родила девочку, вышла замуж с приданым в 200 тысяч ливров и стала вести незаметную жизнь где-то в провинции. Людовик никогда не признавал своих незаконнорожденных детей. Он обеспечивал их матерей мужьями и пенсионом, а мадам де Помпадур оставалась при этом в качестве официальной фаворитки. Несмотря на слухи о других интрижках, которые постоянно просачивались из Версаля, парижане приходили к мнению, что официальная любовница пользовалась неизменным расположением короля и даже хорошо ладила с королевой, которая согласилась присвоить ей титул dame du Palais de la Reine (дамы королевского дворца)244.
Что бы парижане ни думали о сексуальной жизни Людовика – а их реакция варьировалась от удивления до негодования, – они считали предосудительными ее издержки. Особенно людей возмущала расточительность, связанная с мадам де Помпадур: она получала драгоценности, ренты и недвижимость, начиная с титула маркизы и заканчивая замками Креси-ан-Бри и Менар, Елисейским дворцом и изысканным шато Бельвю245. Многие полагали, что еще хуже было обретение фавориткой политической власти. Смирившись с неизбежностью появления королевских любовниц, парижане считали, что интриги не должны выходить за пределы приватных апартаментов. Но вскоре в столице уже с ужасом обсуждали, что мадам де Помпадур может назначать и удалять министров. Утверждалось, что именно она организовала смещение Филибера Орри с поста генерального контролера финансов и замену его на Машо, а затем, низвергнув Морепа, она стала контролировать все назначения. По слухам, Помпадур назначила Франсуа-Иоахима де Пьера де Берни министром иностранных дел и устроила так, что принц де Субиз командовал крупнейшей армией Франции во время Семилетней войны. После унизительного поражения Субиза при Россбахе дофин якобы заявил мадам де Помпадур, что ей следует ограничиться назначением налоговых откупщиков, а не армейских генералов246. «Говорят, что министры отчитываются перед ней обо всех делах, прежде чем они будут рассмотрены в Совете, – писал Барбье. – Она занимается военными вопросами и всеми государственными делами»247. Поскольку Помпадур была известным врагом королевского духовника-иезуита, общественность приписывала роспуск ордена иезуитов в значительной степени ее влиянию. Одна популярная эпиграмма заканчивалась фразой «И Помпадур избавится от иезуитов», а уличные торговцы продавали картинку, на которой она и Шуазель расстреливали толпу иезуитов, в то время как на заднем плане магистраты из парламента копали рвы для их захоронения248.
Единственным аспектом правления Помпадур, который нравился отдельным представителям публики или по меньшей мере некоторым газетчикам, была ее роль покровительницы искусств и союзницы «философов». В юности она встречалась со многими литераторами в парижских салонах, а в начале своей супружеской жизни в замке Этиоль приглашала избранных, включая Монтескье и Вольтера, в собственный салон. После переезда в Версаль Помпадур назначила своим медиком ведущего представителя физиократов Кенэ и поддерживала «Энциклопедию», о чем отчетливо свидетельствует ее портрет работы Мориса-Квентина Делатура. После смерти Помпадур 15 апреля 1764 года «Тайные заметки» отдали ей дань уважения как «женщине-философу»: «Исключительное покровительство, которое она оказывала литературе, ее вкус к искусству не позволяют обойти молчанием такое печальное событие»249.
Несмотря на это выражение сочувствия, парижане не проливали слез по поводу смерти мадам де Помпадур. К тому же ее уход в мир иной не положил конец череде любовниц Людовика XV. В восприятии парижан это была лишь очередная ступень в той нисходящей траектории, которая вела от сестер де Нель, придворных аристократок, к куртизанке мадам Дюбарри, с которой мы еще встретимся в следующих главах.
Часть третья
Поворотный момент в политике (1770–1775)
Глава 14. Входит Мария-Антуанетта, уходит Шуазель
А как быть с Марией-Антуанеттой? У парижан были все основания относиться к ней с подозрением, когда в апреле 1770 года она отправилась в Версаль после состоявшегося в Вене заочного венчания с дофином по доверенности. Для парижан она была l’Autrichienne (австриячкой), то есть принцессой с территории противника, которой предстоит воссесть на трон Франции рядом с будущим Людовиком XVI. Безусловно, теперь Габсбурги были союзниками, сражавшимися, пусть и безрезультатно, на стороне Франции в Семилетней войне. Однако они угрожали установить свое господство в Европе начиная с XVI века, когда какое-то время казалось, что Габсбурги способны сокрушить Францию. У простых парижан память об этой давней угрозе, вероятно, стерлась, хотя они и не выражали энтузиазма по поводу союза с Австрией. Этот альянс оказался совершенно неожиданным в ходе «дипломатической революции» 1756 года, когда Франция и Англия поменялись партнерами: Франция стала союзником монархии Габсбургов, тогда как Англия променяла Францию на союз с Пруссией. На самом деле лишь немногие представители публики – в основном les politiques («политиканы») – уделяли пристальное внимание дипломатии. Большинство же парижан, если вынести за скобки их изначально антиавстрийские настроения, прежде всего хотели знать, как выглядит дофина. Всеобщее любопытство разделял и Людовик XV: согласно ряду сообщений, он поинтересовался у посланника, встречавшего Марию-Антуанетту на французской границе, большая ли у нее грудь250.
Внешность королевских особ завораживала подданных, изучавших их профили на монетах и черты их облика на гравюрах, которые продавались на улицах. Первые описания Марии-Антуанетты, добравшиеся до парижан, были благоприятными. Ей было всего четырнадцать лет, и у нее по-прежнему была фигура девочки, а облик ее был весьма привлекателен: темно-русые волосы, ослепительно-белая кожа, овальное лицо, живые голубые глаза, слегка заостренный нос и маленький рот, который несколько портили толстая нижняя губа и выступающая вперед челюсть, типичные для Габсбургов251. Парижане проявляли большой интерес к подготовке к празднованию бракосочетания Марии-Антуанетты с дофином, которое должно было дать монархии повод продемонстрировать свое великолепие и щедрость: простым людям планировалось обеспечить бесплатную еду, напитки и развлечения. Внимание почитателей королевской семьи среди публики привлекала каждая деталь, а множество информации было доступно не только из зарубежных газет, таких как «Лейденская газета», но и из официальной «Французской газеты», которая специализировалась на описании придворных церемоний. Толпы людей приходили полюбоваться двумя великолепными экипажами, которые герцог де Шуазель приказал соорудить для транспортировки дофины и ее фрейлин из Вены. Большие, но в то же время легкие и гибкие, украшения этих экипажей – золотые фигурки, вышитые на бархатном фоне, – поражали воображение всех, кто осматривал их в мастерской искусного седельника Франсьена перед отправкой в Австрию252.
Масштабное освещение в прессе позволяло парижанам следить за передвижениями Марии-Антуанетты и ее свиты по Европе. Седьмого мая она прибыла в Страсбург, где к ней присоединилась большая группа французских сановников, включая графиню де Ноай, ставшую ее dame d’honneur (статс-дамой), – эта строгая немолодая женщина, всю жизнь проведшая в Версале, была назначена обучить дофину этикету французского двора253. После пышного приема вереница экипажей отправилась в Нанси, где праздничные мероприятия продолжились. 14 мая на Бернском мосту в лесу под Компьенем дофину приветствовали Людовик XV и сам дофин. Мария-Антуанетта опустилась на колени у ног короля, тот обнял ее и представил дофину, который также ритуально обнял будущую супругу, после чего они сопроводили ее в Компьенский замок, где она отобедала с princes du sang (принцами крови). На следующий день королевская семья и ее окружение отправились в замок Ла-Мюэтт, где дофина встретилась с другими придворными и посетила банкет в зале, отделанном бриллиантами, – вскоре после этого изысканные ювелирные украшения войдут в моду.
Мария-Антуанетта вела затворническую жизнь в Версале. Мало кто из парижан мог увидеть ее мельком перед официальным «въездом» в столицу, который состоялся три года спустя, 8 июня 1773 года. О том, что еще 16 мая в версальской часовне произошла церемония бракосочетания (хотя официально Мария-Антуанетта стала женой дофина после венчания по доверенности), горожане узнали из газет. За ней последовали великолепный банкет (grand couvert) и постельный ритуал. Дофин получил ночное платье от короля, дофина – от герцогини Шартрской, и у августейшей пары состоялась первая брачная ночь. Все надеялись, что вскоре у них родится наследник престола, однако парижан больше всего интересовали торжества по случаю бракосочетания, растянувшиеся на девять дней. Улицы были украшены фонарями, фасады домов освещены, магазины закрыты, совершались мессы, организовывались банкеты, должников выпустили из тюрем, а также происходили всевозможные представления (в последнем акте постановки пьесы Расина «Аталия» по сцене бегали 500 актеров). Представители элиты посещали балы, а простолюдины танцевали на улицах под музыку, которую исполняли оркестры в нескольких районах города. Гуляки угощались бесплатным вином, хлебом и колбасами. Затем всех горожан пригласили на заключительное мероприятие – фейерверк, который, как ожидалось, станет самым грандиозным в истории, стартовал на новой площади Людовика XV.
Как уже говорилось выше, фейерверки в XVIII веке превратились в особое искусство, доведенное до совершенства «мастерами огня» (artificiers). Устройство огненных зрелищ (spectacles pyriques) предполагало запуск множества ракет, однако в основном они проводились на уровне земли с использованием сооружений, воплощавших какой-либо образ, например крепость или горный хребет. Как пояснялось в «Энциклопедии» (статья «Feu d’artifice»), «это необходимо для красочности». Огненные колеса, каскады и фонтаны украшали антураж и ослепляли публику, хотя из‑за того, что в XVIII веке выбор химических реактивов был ограниченным, им не хватало яркого колорита современных фейерверков. У самых известных мастеров на подготовку представлений, которые разворачивались в виде последовательности сцен, как в театральных пьесах, уходило несколько месяцев. После свадьбы дофина в устройстве огненных зрелищ, которые должны были довести торжества до кульминации, соперничали два мастера-конкурента – Жан-Батист Торре в Версале и Петронио Руджери в Париже254. Постановка Торре, в которой было задействовано 20 тысяч ракет и 3000 горшков с зажигательной смесью, прошла в Версале 19 мая с таким успехом, что король произвел мастера в рыцари ордена Святого Мишеля. Руджери планировал превзойти его 30 мая, соорудив на площади Людовика XV temple de l’hymen (храм Девы) высотой 130 футов [39 метров]. На его фронтоне, поддерживаемом шестью коринфскими колоннами, были изображены гербы Франции и Священной Римской империи, а также инициалы дофина и дофины. На фасаде храма присутствовали всевозможные элементы декора, которые предстояло поджигать через определенные промежутки времени в ходе тщательно отрепетированных сцен. За храмом возвышался бастион, начиненный ракетами, включая впечатляющий «букет», который должен был взорваться во время грандиозного финала. К девяти часам вечера собралась огромная толпа, в которой были представители всех слоев населения Парижа – от нищих и карманников до аристократов, наблюдавших за зрелищем, не выходя из своих экипажей.
Когда в небо взмыли первые ракеты, одна из них дала осечку и упала на «букет», который тут же вспыхнул. Огонь распространился по всему сооружению, которое взорвалось и рухнуло, – зрелище было испорчено, едва начавшись.
Когда разочарованная толпа начала протискиваться через несколько доступных выходов, некоторые люди стали проталкиваться сзади. Те, кто находился впереди, попали в канаву, не засыпанную землей. Толпа в центре бросилась врассыпную, наступая на лежащие тела, из‑за чего погибших стало еще больше. Несколько возниц, управлявших каретами, попытались прорваться сквозь хаос, но их сразили участники беспорядков, вооруженные шпагами, которые заодно пустили кишки их лошадям. Французская гвардия, малочисленная и плохо управляемая (ее командир провел вечер за игрой в карты), не смогла навести порядок. В итоге на близлежащей улице Руаяль было найдено 132 тела. В полицейском бюллетене говорилось, что общее число погибших составило 367 человек. Книготорговец Симеон-Проспер Арди, чей дневник является богатейшим источником информации о парижской жизни того времени, считает, что жертв было более 500, так как многие позже умерли от ран. По рукам ходили рукописные заметки, в которых приводилось распределение погибших по статусу: согласно одной из версий, 22 жертвы относились к «знатным персонам», 155 – к «буржуа», 424 – к «простолюдинам», а также насчитывалось 80 утонувших, всего 682 человека. Затем появился бюллетень, где говорилось, что общее число погибших составило 1200 человек; Гримм упоминает тысячу жертв, а «Лейденская газета» сообщала, что более 3000 человек были убиты или серьезно ранены. Впрочем, эти сведения оказались преувеличенными, и в более поздних оценках количество погибших сократилось до 132 жертв на улице Руаяль, которые вскоре после трагедии были похоронены на кладбище церкви Магдалины де ла Виль-л’Эвек, и еще четырех человек, причем никто из них не утонул. Но каким бы ни было истинное количество погибших, парижане восприняли случившееся как «одно из тех событий, которые производят глубокое впечатление», писал парижский корреспондент «Лейденской газеты», добавив, что «оно занимает мысли каждого»255
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
1
Готовность историков школы «Анналов» изменить свое отношение к событиям восходит к статье Пьера Нора, опубликованной в 1972 году; см. ее переработанную версию: Nora P. Le retour de l’événement // Faire de l’histoire. Nouveaux problèmes / Sous la direction de J. Le Goff et P. Nora. Paris, 1974. P. 210–228. См. также: Dosse F. L’Événement historique: une énigme irrésolue // Nouvelle revue de psychosociologie. 2015. Vol. 19. P. 13–27; Ricoeur P. Événement et sens // L’Événement en perspective / Sous la direction de J. L. Petit. Paris, 1991. P. 41–56; Laborie P. Penser l’événement, 1940–1945. Paris, 2019; White H. The Modernist Event // The Persistence of History. Cinema, Television, and the Modern Event / Ed. by V. Sobchack. New York, 1996. P. 17–38. О взгляде на события, соединяющем историю и антропологию, см.: Sahlins M. Historical Metaphors and Mythical Realities: Early History of the Sandwich Islands Kingdom. Ann Arbor, 1981; интерпретация теории Салинза представлена в работе: Sewell W. H. Jr. Logics of History. Social Theory and Social Transformation. Chicago, 2005, гл. 7. Сьюэлл применяет родственную концепцию структуры к анализу падения Бастилии (см. главу 8).
2
Это определение взято из Оксфордского словаря английского языка и более подробно рассматривается в эпилоге к этой книге [прямым русским эквивалентом может выступать термин «темперирование», используемый в сфере пищевых технологий, например, темперирование шоколада – нагревание и охлаждение шоколада до заданных температур. – Прим. ред.].
3
Среди множества монографий о Париже я опирался на работы Даниэля Роша, в особенности: Roche D. Le Peuple de Paris: essai sur la culture populaire au XVIIIe siècle. Paris, 1981; Idem. Histoire des choses banales: naissance de la consommation dans les sociétés traditionnelles (XVIIe–XIXe siècle). Paris, 1997, а также на работу: Garrioch D. The Making of Revolutionary Paris. Berkeley, 2002, и несколько книг Арлетт Фарж, в особенности: Farge A. Dire et mal dire: l’opinion publique au XVIIIe siècle. Paris, 1992.
4
Эти темы в общих чертах с опорой на источники в виде полицейских архивов рассмотрены в моей статье: Darnton R. An Early Information Society: News and the Media in Eighteenth-Century Paris // The American Historical Review. 2000. Vol. 105. P. 1–35; рус. перев.: Дарнтон Р. Раннее информационное общество: новости и СМИ в XVIII веке в Париже / Пер. М. Ю. Минского // Вестник Московского университета. Сер. 7. «Философия». 2009. № 3. С. 77–92.
5
«Краковское дерево», посаженное в начале XVIII века и срубленное во время реконструкции Пале-Рояля в 1781 году, было настолько известным элементом общественной жизни Парижа, что ему была посвящена одноименная комическая опера Шарля-Франсуа Панара (Panard Ch.-F. L’Arbre de Cracovie), представленная на ярмарке в Сен-Жермене в 1742 году. Само название дерева, вероятно, связано с теми «слухмейкерами», которые собирались вокруг него во время Войны за польское наследство 1733–1735 годов, см.: Rosset F. L’Arbre de Cracovie: le mythe polonais dans la littérature française. Paris, 1996.
6
См.: Feyel G. L’Annonce et la nouvelle. La presse d’information en France sous l’Ancien Régime (1630–1788). Oxford, 2000, и превосходную монографию: Bond E. A. The Writing Public: Participatory Knowledge Production in Enlightenment and Revolutionary France. Ithaca, N. Y., 2021, где основное внимание уделяется письмам в редакции.
7
Censer J. R. The French Press in the Age of Enlightenment. New York, 1994. P. 7, 215–217.
8
Среди множества монографий, посвященных прессе того времени, я выделил бы следующие работы: Rétat P. Gazettes et information politique sous l’Ancien Régime. Saint-Étienne, 1999; Censer J. R. The French Press in the Age of Enlightenment. New York, 1994; Popkin J. D. Press and Politics in Pre-Revolutionary France. Berkeley, 1997; см. также великолепный двухтомник под редакцией Жана Сгарда: Sgard J. Dictionnaire des journaux. 2 vol. Oxford, 1991; Dictionnaires des journalistes. 2 vol. Oxford, 1999.
9
Книга Франца Функа-Брентано «Нувеллисты» (Funck-Brentano F. Les Nouvellistes. Paris, 1905) была написана для массовой аудитории, но она полна оригинальными находками, связанными с салоном Дубле и людьми, распространявшими информацию. Однако эта работа уступает исследованиям Франсуа Муро: Moureau F. De Bonne main: la communication manuscrite au XVIIIe siècle. Oxford, 1993; Répertoire des nouvelles à la main: dictionnaire de la presse manuscrite clandestine XVIe–XVIIIe siècle. Oxford, 1999 [Парламентами во Франции при Старом порядке назывались высшие судебные органы в провинциях страны, наиболее влиятельный из которых заседал в Париже. В отсутствие представительных органов власти – собственно парламент, Генеральные штаты, не собирался с 1614 года – Парижский парламент постепенно стал восприниматься как единственный институт власти, способный противостоять монархии. В 1771 году Парижский парламент был упразднен королем Людовиком XV, но спустя три года его преемник Людовик XVI восстановил этот институт, сыгравший значительную роль в подготовке революции 1789 года. – Прим. ред.].
10
См.: Darnton R. Poetry and the Police: Communication Networks in Eighteenth-Century Paris. Cambridge, MA, 2010; рус. перев.: Дарнтон Р. Поэзия и полиция. Сеть коммуникаций в Париже XVIII века / Пер. М. Солнцевой. Изд. 2‑е. М., 2023.
