Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения

Этот конфликт был частью глобального противостояния между свободным рынком и монополией профессиональных гильдий; противостояния, разворачивавшегося по всей Европе и особенно острого в Британии63. Лондонская Компания издателей – The Stationers’ Company – подмяла под себя английскую книготорговлю практически так же, как парижская Гильдия – французскую, причем используя те же доводы и похожую тактику. В 1710 году британский парламент принял так называемый «Статут королевы Анны», вводивший новую концепцию права на воспроизведение, то есть копирайта, которая должна была заменить прежнее представление о литературной собственности. Однако лондонские издатели истолковали его как неограниченное право собственности, в основе которого лежит творческий труд автора, то есть аналогично тому, как их парижские собратья понимали привилегию. Статут 1710 года ограничил издательский копирайт (исключительное право на воспроизведение и продажу текстов) 14 годами, с возможностью его однократного продления. Но члены Компании, прибегнув к услугам лучших английских юристов, доказывали, что в силу естественного права, на котором основана система общего права, издатель, купив сочинение у его автора, становится бессрочным владельцем текста. Пока юристы отстаивали этот принцип в судах, лондонские книготорговцы пытались навязать его непокорным провинциалам. В 1759 году они даже наняли «конных офицеров», чтобы с их помощью провести рейд по лавкам, которые торговали дешевыми перепечатками шотландского и ирландского производства. В феврале 1774 года конец спорам положила палата лордов, которая в качестве высшего апелляционного суда вынесла решение по делу «Дональдсон против Бекета». Она ограничила срок действия копирайта 14 годами, с правом однократного продления, после чего сочинение становилось общественным достоянием и могло беспрепятственно переиздаваться и продаваться.

Когда весть об этом вердикте достигла Лиона, местные издатели встретили ее с нескрываемой радостью. Как писал своему парижскому корреспонденту синдик лионской гильдии Бенуа Дюплен, англичане должны служить примером для французов. Провинциальным издателям из разных городов необходимо объединить силы, чтобы не дать парижанам присвоить общественное достояние, непрерывно продлевая привилегии и тем самым делая их бессрочными. Лионская синдикальная палата наняла юриста, чтобы тот составил официальную петицию для подачи в королевский совет; текст был отпечатан в типографии, и лионцы распространяли его среди своих союзников. В петиции перечислялись все причиненные парижанами обиды, в том числе «скандальные конфискации» во время рейдов по лионским магазинам. Ее составители в принципе признавали, что авторы имеют исключительное право на доход от собственных произведений, при этом подчеркивая, что, покупая рукопись, издатель его не приобретает. Но в центре их внимания была экономическая сторона вопроса: за последние полвека число читателей резко возросло, и новые потребители хотели покупать книги по низкой цене. Гильдия, обладая монополией на привилегии, препятствовала расширению производства и держала высокие цены. Из-за этого книготорговцам и типографам нередко приходилось заводить дело за пределами Франции, чтобы там печатать дешевые книги и удовлетворять спрос на них внутри страны. Их контрафактные издания могли стоить 20–30 су (то есть 1–1,5 ливра), тогда как парижские стоили 3–4 ливра. Со времени торговых войн XVII столетия парижане имели прямой доступ к королевским чиновникам и пользовались привилегированным положением, что и служило залогом их монополии. Но теперь настало время, когда престол должен услышать протесты торговцев из провинций, реорганизовать книжное дело исходя из принципов равноправия, и в первую очередь отменить продление привилегий – за исключением тех случаев, когда книга была обновлена не менее чем на четверть64.

Петиция не дала немедленного результата, поскольку 10 мая 1774 года, всего несколько недель спустя после того как она была напечатана, скончался Людовик XV. Пока происходило перераспределение власти между новыми министрами Людовика XVI, все текущие дела оказались приостановлены. В августе 1774 года на пост генерального контролера финансов был назначен Тюрго. Это событие ознаменовало начало новой, более либеральной политики, угрожавшей корпоративному устройству французской промышленности и торговли. Действительно, в марте 1776 года, то есть за два месяца до своей отставки, Тюрго распустил большую часть парижских гильдий; одним из немногих исключений оказалась Гильдия книготорговцев. Ее реформирование было задумано еще в 1763 году, когда Сартин возглавил Дирекцию, но подготовка нового кодекса для книжной индустрии тянулась вплоть до 1774 года, когда он получил повышение и стал морским министром. Дело сдвинулось с мертвой точки лишь в июле 1776 года, когда главой Дирекции стал Франсуа-Клод-Мишель-Бенуа Ле Камю де Невиль, стараниями которого кодекс был наконец обнародован. 30 августа 1777 года было выпущено шесть эдиктов, содержавших его основные положения.

Пока шли министерские перестановки, лионские книготорговцы продолжали лоббировать свои интересы, координируя усилия с собратьями из Руана, Тулузы, Марселя и Нима. 15 октября 1776 года они подали совместную «Записку… о привилегиях в книгоиздании», в которой дополнили свои доводы двухлетней давности, так что меморандум разросся до размеров книги (118 печатных страниц), содержавшей перечень всех обид, причиненных им от начала века и до нынешнего дня. На этом тексте стоит остановиться чуть подробнее, поскольку он стал кульминацией усилий провинциалов по защите собственных интересов от притязаний Гильдии и по реконфигурации фундаментальных основ книгоиздания и книготорговли.

Составители «Записки» выступали против позиции Гильдии по привилегиям, попутно опровергая доводы по поводу интеллектуальной собственности, которые – анонимно – представлял Дидро. Когда автор продает свое сочинение издателю, то, вне зависимости от вложенного таланта или «гения», он утрачивает на него какие-либо права. Однако право собственности издателя целиком проистекает из королевской привилегии. В королевских эдиктах (которые в «Записке» подробно освещались) нет ничего указывающего на то, что привилегия может превращаться в перманентную собственность. Не было такой идеи и в кодексе 1723 года, который, по мнению составителей «Записки», был написан под диктовку Гильдии и в ее интересах и представлял собой собрание пестрых мер, беспорядочно сваленных в одну кучу. Монарх жаловал привилегии на определенный срок; попытки увеличить его за счет продлений (за исключением тех случаев, когда текст сочинения был расширен не менее чем на треть) нарушали базовые принципы организации книжного дела, существовавшие с момента изобретения книгопечатания. Аргументы вполне традиционные, которые провинциальные издатели повторяли на протяжении десятилетий, однако в «Записке» они приобретают новую тональность – резкую, гневную, исполненную сознанием несправедливости, – и в ход начинает идти политическая риторика. Рейды по своим магазинам провинциалы описывают как сражения в торговой войне, направленной на их уничтожение, а свое положение характеризуют как «обессиленное, униженное, почти полностью сокрушенное под грузом самого отвратительного и непрекращающегося преследования». Выступая в защиту своего дела, они требуют «равенства и свободы»65.

Это воззвание к принципам подкреплялось соображениями экономического порядка и ядовитыми замечаниями по поводу нравов парижских издателей, якобы разительно отличавшихся от провинциальных. Так, если верить «Записке», парижане были начисто лишены предприимчивости и существовали исключительно за счет привилегий. Ее составители признавали, что парижская книготорговля – дело непростое, с большим количеством разных участников: в общей сложности 220 издателей и типографов, из которых 120 активно торговали книгами. Среди последних не менее половины специализировались на букинистике, редких изданиях и услугах, связанных с продажами целых библиотек. Оставшиеся 60 занимались «обычной книготорговлей», где доминирующую роль играли 12 или 16 издательских домов, владевших монополиями, распространявшимися на все королевство. Эта малочисленная элита «литературных деспотов» разными способами выдавливала с рынка более мелких парижских торговцев, в частности закрывая им доступ к информации из коммерческой переписки. Они же возглавляли кампанию по борьбе к контрафактными изданиями, которыми торговали провинциальные лавки. А еще они были ленивы – бездельничали сидя дома, предаваясь развлечениям городской жизни, и купались в роскоши исключительно за счет монополии.

Провинциальные издатели, как утверждали составители «Записки», напротив, работали денно и нощно, «постоянно ища и создавая новые возможности для дела, извлекая прибыль как из мелких, так и из крупных сделок, ничем не пренебрегая, всем пользуясь, сочетая экономность и бережливость с любовью и ответственным отношением к своему делу». Устав от преследований со стороны парижан, самые предприимчивые из них перенесли свои типографии и магазины за границу и разбогатели, снабжая Европу французской литературой и наводняя Францию дешевыми, зачастую контрафактными изданиями. По мнению составителей «Записки», хотя спрос на книги неслыханно возрос, парижские издатели даже не пытаются на этом заработать, предпочитая получать доход прежним образом, поддерживая высокие цены на свои публикации и ограничивая размер тиражей. Государство оказывает им поддержку, уменьшая количество типографов и отказываясь реформировать книжное дело. В результате заграничные издатели берут за свои книги половину той цены, которую выставляют парижане, и французская экономика не получает дохода от развития столь важной индустрии. Противостояние между парижанами и провинциалами достигло такого уровня, что проблема состоит не в количестве контрафакта в провинциальных магазинах, а в самой организации книжного дела. Подводя итог, составители «Записки» подчеркивали, что новый кодекс должен отменить прежние монополии и определить новые правила игры, которые давали бы всем равный шанс на получение выгоды66.

Многие из перечисленных проблем были учтены в шести эдиктах от 30 августа 1777 года, но столь специфическим образом, что недовольными остались абсолютно все, а количество споров только возросло. Власть к тому времени начала беспокоить общественная реакция на принимаемые ею решения, поэтому в королевских эдиктах не просто оглашалась монаршая воля, но объяснялось (в преамбуле) назначение вводимых изменений. Кроме того, эдикты 1777 года даже стилистически разительно отличалась от более ранних постановлений, касавшихся устройства книжного дела. В кодексе 1723 года чувствовался дух кольберизма XVII века с характерной заботой о высоких стандартах качества, которым противопоставлялась «погоня за выгодой»67. Новый кодекс заявлял о намерении правительства «способствовать умножению коммерческой деятельности», осуждал монополию, одобрял «конкуренцию», поддерживал полезные для публики коммерческие «спекуляции», способствующие понижению цен, и предлагал меры, чтобы «положить конец отчуждению парижан от провинциальных книготорговцев». В нем также декларировалось намерение наделить авторов правом продавать собственные сочинения, причем книготорговцам поручалось распространять такую продукцию. Более того, в эдиктах 1777 года было впервые использовано выражение «авторские права», хотя продвигаемая Гильдией идея литературной собственности одобрения не получила68.

Учитывая, что эдикты затрагивали множество аспектов книгопечати и книготорговли, о каждом из шести стоит сказать отдельно.

Первый усиливал контроль над наемными работниками, обязав их регистрироваться в ближайшей синдикальной палате; предполагалось, что после уплаты взноса в 30 су (чуть меньше, чем их дневной заработок) им будут выдавать бумажное разрешение на работу – cartouche, которое надо будет предъявлять при смене места работы. Прежний хозяин должен его подписать, тем самым удостоверяя свое согласие, а далее работник обязан предоставить документ для регистрации в синдикальной палате на новом месте.

Второй эдикт обязывал парижскую синдикальную палату два раза в год устраивать публичные аукционы для распродажи содержимого книжных складов, целых привилегий и их долей. Ранее это были закрытые мероприятия, что позволяло парижанам установить монополию практически на все привилегии. Открывая провинциальным книготорговцам доступ к аукционам, эдикт поощрял развитие печатной индустрии за пределами Парижа.

Третий эдикт ужесточал требования к получению звания мастера.

Четвертый усиливал регулирование книжной индустрии, упразднив гильдии в Лиможе, Ренне и Витри, где торговля практически отсутствовала, и учредив их в пяти городах – Безансоне, Кане, Пуатье, Страсбурге и Витри, расположенных на пересечении важных путей книготорговли. Помимо прочих обязанностей, синдикам гильдий поручалось производить досмотр всех поступающих книг и конфисковать запрещенные и пиратские издания. В таких рейдах их должны были сопровождать специальные полицейские инспекторы, которые также имели право проверять местные книжные лавки и типографии.

Пятый ограничивал срок действия привилегии кончиной автора, а также уточнял, что купивший привилегию издатель мог владеть ею не менее 10 лет. При этом была отменена возможность ее продления, за исключением тех случаев, когда объем нового издания был увеличен более чем на четверть. Издатели были обязаны представить Невилю документальные подтверждения своих прав на обладание привилегиями, и при условии их исправности владельцам была обещана возможность получения «последней и окончательной привилегии». При этом идея бессрочной привилегии была решительно отвергнута.

Шестой эдикт легализовал – при условии соблюдения ряда процедур – продававшиеся по всей Франции пиратские издания. Книготорговцы должны были в определенный срок (обычно в течение двух месяцев после регистрации эдикта местной гильдией) заявить об имевшихся у них контрафактных изданиях; их титульные страницы должны быть проштампованы синдиком гильдии и заверены местным инспектором книготорговли. После этого ими можно было открыто торговать, как если бы это были книги, защищенные привилегиями. По истечении срока амнистии все контрафактные издания – как новые, так и старые – подлежали конфискации. Владелец привилегии мог, заручившись согласием инспектора, провести обыск в лавке, где, по его информации, были пиратские перепечатки принадлежавшего ему сочинения. Если он их обнаруживал, то имел право конфисковать и потребовать выплату неустойки. Если же контрафакта не было, то неустойка выплачивалась владельцу лавки.

Практически все положения кодекса вызывали дискуссии, но предметом ожесточенных споров стали последние два эдикта. Пятый подтверждал давнюю позицию монархии в отношении привилегий: «Его Величество удостоверяет, что в книжном деле привилегия есть милость, основанная на справедливости». Авторы заслуживают вознаграждения за свой труд, а потому они и их наследники могут владеть привилегиями сколько угодно. Однако позволить издателям прибегать к продлению привилегий, чей срок действия уже завершился, «значало бы превращать милость в законную собственность». Даже в тех случаях, когда один издатель получает законное право на продление привилегии, более чем на четверть увеличив объем издания, все прочие типографы могут перепечатывать прежние версии сочинения. Иначе говоря, эдикт создавал гигантскую сферу общественной собственности, включавшую значительную часть старой литературы, равно открытую для парижских и для провинциальных издателей. Последние также получали возможность приобретать привилегии (или их доли) на полугодовых аукционах, ранее для них недоступных. Исправляя недостатки кодекса 1723 года, ущемлявшего права провинциалов, новый кодекс был обречен на яростное противодействие со стороны парижан.

Не менее болезненным стал для Гильдии шестой эдикт, амнистировавший подпольное книгопроизводство, с которым парижане боролись на протяжении десятилетий. В сущности, он подтверждал, что пиратство стало неотъемлемой частью провинциальной книготорговли, и признавал неспособность властей обеспечить исполнение существующих законов. Политика была вынуждена считаться с экономической реальностью: конфисковать значительную часть книг, продававшихся в лавках по всей Франции, было невозможно. Даже если бы удалось организовать рейды по складам и типографиям всего королевства, то книжному делу был бы нанесен такой ущерб, что это привело бы к его полному разорению. Парижане считали, что стали жертвами обратного действия переработанных законов, и не верили, что новые правила положат конец пиратству. В эдикте же утверждалось, что корнем проблемы была монополия Гильдии на привилегии и с ее отменой исчезнет и пиратство – конечно, при условии соблюдения соответствующих полицейских мер.

В целом благодаря этим эдиктам книготорговля должна была стать более открытой, а система ее регулирования пришла бы в соответствие с экономическим развитием отрасли. Однако, как это было свойственно большей части законов Старого порядка, новый кодекс оказался внутренне противоречив и содержал в себе как прогрессивные, так и архаические элементы. С одной стороны, книги рассматривались как товар, предназначенный для свободной рыночной торговли. С другой – их законный статус по-прежнему определялся королевской милостью (что весьма далеко от современного понимания копирайта). Конкуренция поощрялась, но одновременно увеличивалась зависимость книгопечатания и книготорговли от цеховой системы предшествующего столетия. Тем не менее, несмотря на непоследовательность, эдикты свидетельствовали о фундаментальном изменении государственной политики. Они восстанавливали нарушенное прежним законодательством равновесие и ограничивали господство Гильдии, показав, что после полувековых протестов голос провинциальных издателей был наконец услышан.

Вплоть до начала октября 1777 года публика мало что знала об этих эдиктах; о последовавших затем дискуссиях можно судить по двум источникам: дневнику Симеона-Проспера Арди (отошедшего от дел книготорговца и бывшего адъюнкт-синдика Гильдии) и «Тайным запискам к истории французской Республики словесности», собранию сплетен о текущих делах, которое составляли два хорошо осведомленных литератора третьего ряда, Матье-Франсуа Пиданса де Меробер и Бартелеми-Франсуа-Жозеф Муфль д’Анжервиль. Оба документа подробно, день за днем фиксируют все то, что занимало парижскую публику, и, несмотря на идеологические различия (Арди был янсенистом и сторонником парижского парламента, Меробер и Муфль д’Анжервиль симпатизировали философам), равно поддерживали Гильдию против Ле Камю де Невиля и провинциальных издателей69.

По приказу генерал-лейтенанта полиции 23 октября все шесть эдиктов были официально зарегистрированы в синдикальной палате Гильдии и вступили в силу в пределах ее юрисдикции. Тем самым правительство избежало процедуры их прохождения через парижский парламент, который, как это часто бывало в случае эдиктов по налогообложению и другим общественным вопросам, мог выступить против их регистрации. Парижские книготорговцы немедленно подняли шум, утверждая, что их лишили самого ценного имущества и что книжному делу грозит упадок70. 30 октября четыре влиятельных вдовы книготорговцев Гильдии, включая вдову Десен, в траурных одеждах отправились к королевскому двору в Фонтенбло, чтобы подать петицию. Их наряды символически отсылали к «смертельному удару»71, который, по мнению членов Гильдии (среди которых был и Арди), был нанесен книжному делу. Хранитель печатей Арман Тома Ю де Миромениль счел эту публичную демонстрацию оскорбительной, а потому принял их холодно и предостерег против публикации петиции, заявив, что власти не потерпят обсуждения эдиктов в печати.

С 1757 по 1774 год Миромениль занимал должность первого президента руанского парламента и осуществлял надзор за книжной торговлей в Нормандии, а потому в известной мере сочувствовал попыткам местных издателей и торговцев противостоять господству парижан72. В 1774 году, когда он был назначен хранителем печатей, в его подчинении оказалась вся книжная индустрия Франции. Во главе Дирекции он в 1776 году поставил еще одного нормандца – Невиля, вместе с которым пресекал любые попытки Гильдии нейтрализовать майские эдикты 1777 года. Невилю в то время было всего 28 лет, и, хотя он продолжил реформистский курс своих предшественников, Мальзерба и Сартина, его легко было обвинить в юношеском честолюбии и злоупотреблении властью. По рукам начали ходить сатирические стишки, высмеивавшие его невысокое происхождение, попутно задевавшие и Миромениля. Арди считал, что это часть кампании по их дискредитации в глазах двора, и жадно записывал слухи о неизбежной опале обоих реформаторов.

Но Миромениль и Невиль твердо стояли на своем. 9 ноября 1777 года депутация Гильдии вручила Мироменилю составленный юристами меморандум с требованием отзыва эдиктов. В поддержку книгоиздателей высказался ректор университета, к которому они продолжали быть формально причислены. Большая группа вдов книготорговцев выступила с протестом, также подготовленным правоведами и, вопреки запрету, напечатанным. В синдикальной палате прошло несколько «генеральных ассамблей» Гильдии, члены которой 14 декабря проголосовали за то, чтобы подать Мироменилю еще одну петицию. Он отказался принять ее и предупредил, что их протесты на него не подействуют. Но члены Гильдии продолжали упорствовать, выпуская юридические «мнения» с призывами к пересмотру эдиктов. К концу года все легальные каналы сообщения оказались перекрыты, за исключением одного: через голову Миромениля обратиться к королевскому совету – высшему совещательному органу, под чью юрисдикцию попадали дела, которые король оставлял на собственное усмотрение73.

Пока хозяева искали правовые лазейки, чтобы обойти закон, работники типографий начали угрожать остановить работу. Вводимые эдиктом правила они объявили рабством, поскольку новый порядок сильно ограничивал их возможности уходить от хозяина и по собственному желанию менять работу. Они тоже наняли юриста для составления протеста на имя Миромениля и, по слухам, обещали прикончить каждого, кто подчинится требованиями эдикта, зарегистрируется в синдикальной палате и возьмет разрешение на работу. Однако к январю 1778 года несколько работников все же зарегистрировалось, и сопротивление начало сходить на нет, отчасти благодаря вмешательству генерал-лейтенанта полиции Жана-Шарля-Пьера Ленуара, который, совместно с хозяевами, смог разрядить ситуацию. В конечном счете требование получать разрешение на работу осталось на бумаге и на практике не было реализовано, возможно не без попустительства Ленуара74.

Когда порядок в типографиях был восстановлен, официальные представители Гильдии продолжили борьбу за собственные интересы. Они не желали ставить штампы на контрафактные книги из магазинов, которые находились в юрисдикции парижской синдикальной палаты. Одному из синдиков Гильдии, Гийому Дебюру, было предписано проштамповать пиратские издания у версальских книготорговцев. Несмотря на угрозы со стороны Миромениля, он отказался и 23 января 1778 года был заключен в Бастилию. Это вызвало всеобщее негодование и обвинения в злоупотреблении властью; Гильдия провозгласила Дебюра героем и мучеником за правое дело. Его жена и теща, одна из самых бравых вдов книгоиздателей по фамилии Барруа, посетили его в тюрьме, вызвав всплеск всеобщей симпатии, который усилил публичное «брожение». Гильдия направила в Версаль очередную депутацию с прошением об освобождении Дебюра и об отмене требования о проштамповке пиратских изданий в пределах ее юрисдикции. Сначала Миромениль отказался пойти на уступки, но 29 января Дебюр все же вышел на свободу, и правительство объявило, что отныне штамповать книги будут инспекторы по делам книготорговли; официальные представители Гильдии, таким образом, освобождались от этой обязанности. В итоге штамповка в пределах Парижа либо имела крайне ограниченный характер, либо совсем не проводилась: данные по этому поводу разнятся75.

Еще более болезненным был вопрос о характере привилегий. Представители Гильдии хотели, чтобы за авторами было признано безусловное право на обладание собственными сочинениями, рассчитывая доказать, что при покупке привилегии это право переходит к издателю, который далее им распоряжается. Они попытались привлечь на свою сторону Французскую академию, надеясь, что это поможет повлиять на решение властей. 7 и 23 февраля 1778 года Академия провела заседания, на которых обсуждалась проблема авторских прав. Большинство ее членов придерживалось мнения, что издательские привилегии должны иметь ограниченный срок действия, однако консенсуса достичь не удалось. В конечном счете Академия не стала выступать с заявлением, обратившись вместо этого к властям за разъяснением одного из положений эдикта, согласно которому авторы обладают неотчуждаемой привилегией на собственные сочинения, как бы нанимая издателей и книготорговцев для их печати и распространения. Миромениль подтвердил, что целью эдикта была защита авторов от «жадности книготорговцев», и, расценив запрос Академии как знак ее поддержки нового кодекса, 30 июля 1778 года выпустил дополнительный эдикт. В нем, помимо реитерации положений эдиктов 1777 года, говорилось, что авторы могут передавать права на печать и распространение своих сочинений, не утрачивая при этом своей бессрочной привилегии76.