Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения

Этот запрос не мог быть удовлетворен в рамках унаследованной от предшествующего столетия структуры книготорговли. К 1750 году число читателей увеличилось, и им был нужен широкий выбор наименований по минимальной цене. Печатать книги за пределами Франции было дешевле, чем в Париже, где издателям, как правило, приходилось платить авторам за рукописи и следовать стандартам качества, определенным в королевских эдиктах. Между тем заграничные типографы перепечатывали книги, которые заведомо хорошо продавались, и у них было меньше затрат на работу и бумагу. К тому же они легко избавлялись от того, что сами называли «типографическими излишествами», – широких полей, просторных пробелов между строками и буквами, использования новых литер, иллюстраций, примечаний и приложений. Пиратские издания практически никогда не воспроизводили оригинал один к одному; типографы порой урезали оригинальный текст или, наоборот, делали в него вставки, если им казалось, что это поможет увеличить прибыль. В сущности, с них в истории печати начинается новый этап, связанный с производством удешевленных изданий для массовой аудитории. Но для выхода на эту аудиторию было необходимо переправить книги через границу, чтобы они разошлись по книжным лавкам Франции. Это было непросто и недешево, но пиратам помогали провинциальные книготорговцы, которых монополисты-парижане оставили не у дел. К середине XVIII века торговля столичными качественными и дорогими изданиями была отодвинута на второй план ростом массового национального рынка, возникшего из партнерства заграничных издателей и провинциальных продавцов.

Это утверждение, как мы убедимся, нуждается в нюансировке, но достоинство его заключается в том, что именно так видел ситуацию Кретьен Гийом де Ламуаньон де Мальзерб, который, будучи главой Дирекции, руководил книжным делом с 1750 по 1763 год. В 1759 году по просьбе дофина – сына Людовика XV, которому не суждено было царствовать, – Мальзерб составил пять конфиденциальных «Записок о книгопечатании». Он, конечно, не мог прямо потребовать отмены почти вековой системы управления книжным делом, а потому указывал на ее крайнюю неэффективность. Получение привилегии предполагало такие жесткие нормы и процедуры, что оставляло за бортом значительную часть современной словесности. Позднее в «Записке о свободе печати» он будет утверждать, что человек, читающий лишь книги с привилегией, «на столетие отстает» от интеллектуальной жизни. Для того чтобы компенсировать неповоротливость официальной системы, Мальзерб ратовал за использование «негласных разрешений» – законной уловки, которая восходила еще к 1709 году и позволяла публиковать книги без привилегии. «Негласное разрешение» означало, что сочинение было одобрено цензором, но факт одобрения не оглашался, и на титульной странице обычно указывалось, что оно напечатано не в Париже, а за пределами Франции. Если вдруг выяснялось, что его содержание задело влиятельную персону – епископа, крупного магистрата парижского парламента или придворного с большими связями, то книгу без шума изымали из продажи, тем самым избегая компрометации королевских чиновников. В период директорства Мальзерба количество «негласных разрешений» резко возросло: в среднем за год выдавалось уже не 14 штук, как раньше, а 79, что составляло почти 30% от всех одобренных книг33.

Период, когда Мальзерб стоял во главе Дирекции, справедливо считается ключевым для Просвещения. В момент назначения на этот пост ему было только 27 лет, и он сочувствовал многим идеям философов, а в ряде случаев лично защищал их. Самый знаменитый инцидент такого рода произошел в 1759 году, когда на «Энциклопедию» ополчились буквально все власть имущие, от папы римского до парижского парламента, королевского совета и Сорбонны, не говоря о влиятельных членах духовенства, в особенности иезуитах. После выхода седьмого тома королевский совет отменил выданную ранее привилегию, а Мальзерб тайно предупредил Дидро, что полиции приказано провести обыск у него в кабинете и конфисковать имевшиеся там бумаги. Дидро, испугавшись, что пропадут все его рабочие материалы, спросил совета, где их можно спрятать. В ответ Мальзерб предложил в качестве надежного тайника собственную резиденцию, где, как он заверил философа, никто не подумает их искать34. Хотя этот эпизод пересказывался столько раз, что приобрел очертания мифа, нет сомнений, что Мальзерб действительно покрывал Дидро. Благодаря этому последний смог продолжить работу и в 1765 году напечатать в Париже – указав на титуле Невшатель – оставшиеся десять томов «Энциклопедии». Однако решающую роль здесь, скорее всего, играли соображения политического и экономического порядка. Отозвав привилегию, Мальзерб не позволил парижскому парламенту вмешаться в управление книжным делом, которое находилось в ведении короны. Одновременно он спас от разорения консорциум издателей «Энциклопедии», во главе которого стоял Андре-Франсуа Ле Бретон, один из по-настоящему крупных предпринимателей в рядах парижской Гильдии. «Энциклопедия» была коммерческой инициативой, которая, меняя владельцев и пройдя через огромное количество переизданий, принесла миллионы ливров дохода – по мнению ее акционеров, больше, чем какое-либо издание за всю историю французского книгопечатания.

Несмотря на связи с энциклопедистами, Мальзерба не стоит считать «пятой колонной» Просвещения. Сын Гийома де Ламуаньона де Бланмениля, канцлера Франции, то есть главы всей судебной системы, он верно служил интересам государства. Еще возглавляя Дирекцию книготорговли, он сменил отца на посту первого президента Податной палаты, в юрисдикции которой находились все налоговые дела, и налоги, по-видимому, занимали его больше книг. Более того, в книжном деле он, похоже, разбирался не слишком хорошо, в основном полагаясь на своих крайне малочисленных сотрудников и не поддерживая постоянных контактов с синдикальными палатами провинциальных гильдий, которые должны были регулировать книготорговлю за пределами Парижа. Его главной заботой было не столько ослабление цензуры, сколько экономическая состоятельность отрасли. Он терпеть не мог «отвратительную монополию»35 Гильдии и сожалел о том, что многие типографы оказались за пределами Франции, что привело к оттоку капитала и росту продаж пиратских изданий, в особенности в провинциях, сильно пострадавших от парижского господства. Однако, несмотря на благие намерения, Мальзерб не смог изменить систему. В 1763 году, когда он оставил свой пост, она была практически такой же, как во время его прихода в 1750‑м.

Когда в 1763 году во главе Дирекции встал Антуан Реймон Габриэль де Сартин, насущная необходимость реформировать книжное дело, избавив его от злоупотреблений и несправедливостей, была более чем очевидна. В качестве подготовки к формированию нового кодекса книжной индустрии Сартин организовал массовую перепись типографий и книжных лавок по всей стране. Королевские интенданты и их подчиненные – subdélégués, как правило, местные чиновники без жалованья – заполняли анкеты с детальной информацией о печатных станках, типографских наборах, работниках, типах продающихся книг, примерной величине капитала, репутации книготорговцев и уровне развития книжного дела в их провинции. Хотя государство и ранее проводило подобные инвентаризации, в том числе в 1701 году, ему никогда не удавалось собрать такое количество сведений об этой крайне влиятельной – несмотря на устаревший устав и правила регулирования – индустрии36.

С момента прихода Сартина в Дирекцию будущий кодекс оказался в центре борьбы разнообразных интересов. Записка Дидро – вернее, поданная Гильдией ее отредактированная версия – стала лишь началом битвы за то, кто сможет повлиять на решение властей. Как уже говорилось, чиновники Дирекции отнеслись к ней скептически, прекрасно понимая, чьи интересы она продвигала. К тому же им приходилось учитывать целый ряд других факторов, в первую очередь проблему пиратства. За полвека провинциальные книготорговцы привыкли все больше полагаться на контрафактную продукцию, между тем как парижские издатели продолжали расширять свою монополию на привилегии, а спрос на недорогие книги неуклонно рос.

Несколькими годами ранее произошел случай, наглядно показавший, до какой степени эти факторы – спрос и пиратство – дестабилизировали книжный рынок37. В сентябре 1752 года синдики Гильдии узнали, что некий Луи-Венсан Ратийон, бывший переплетчик, ставший книгоношей, занимается подпольной торговлей контрафактными изданиями. Полиция провела обыск на складе, где он хранил свои книги, и изъяла 97 пачек контрафактной продукции, а также его бухгалтерские книги и корреспонденцию. Сам Ратийон оказался в Бастилии. Он выдал имена своих поставщиков, и полиция постепенно выявила обширную сеть распространения пиратской продукции, в которую были вовлечены книготорговцы из Парижа, Версаля, Руана, Дижона, Амьена и Блуа. Один из ее участников, Робер Машюэль из Руана, печатал контрафактные издания в собственной типографии. Другие получали книги от него и от типографов из Фландрии и Авиньона (который, как уже было сказано, на тот момент был папским владением). Обыски в Руане показали, что торговля контрафактными изданиями охватывала «почти все города королевства», как констатировали полицейские отчеты38. По сравнению с предшествующими полицейскими мероприятиями это был крупный прорыв в борьбе парижских книготорговцев с незаконной конкуренцией.

Синдики Гильдии поспешили подать прошение о более жестких мерах по искоренению пиратства, которое, по их словам, сильно вредило их отрасли. Уличенные провинциальные торговцы были сурово наказаны: одних оштрафовали, других отправили в тюрьму, а Роберу Машюэлю запретили заниматься книжным делом. Тем не менее далеко не все демонстрировали раскаяние. Так, Франсуа Девант из Дижона, выплативший 500 ливров штрафа, в свое оправдание сказал, что установленные Гильдией высокие оптовые цены заставили его искать более дешевых поставщиков и начать торговать по демпинговым ценам, благодаря чему круг покупателей расширился, а книжное потребление увеличилось, что было не только в его интересах, но и в интересах читателей39.

Гильдия побуждала Дирекцию принять более действенные меры, но и сама не сидела сложа руки. В июне 1754 года ее члены проголосовали за ежегодный взнос в количестве 50 ливров с человека в фонд финансирования проверок и рейдов по провинциальным книжным лавкам. Вскоре на юг Франции был командирован Мишель-Антуан Давид, синдик Гильдии и один из издателей «Энциклопедии». Поездка оплачивалась фондом Гильдии; ее целью было прекращение пиратской торговли, связанной с книжной ярмаркой в Боклере, в непосредственной близости от Авиньона. Хотя кодекс 1723 года позволял официальным представителям Гильдии проводить проверки в Париже, за его пределами таких полномочий они не имели. Однако Давид заручился поддержкой королевской канцелярии и мог рассчитывать на помощь местного интенданта. 22 июля он организовал рейд по ярмарке, в результате которого было выявлено около 80 контрафактных изданий: не слишком богатая добыча, как он сам признавал, всего по несколько экземпляров каждого наименования. Дальнейшее расследование заставило его прийти к выводу, что ярмарка в Боклере перестала быть основным центром распространения пиратских изданий из авиньонских типографий. Большая их часть – по оценкам осведомителей Давида, стоимостью примерно 200 тысяч лиров в годовом исчислении – продавалась многочисленными книгоношами, которые покупали товар прямо у авиньонских печатников и распространяли по всему югу Франции. В своем отчете Давид указывал, что конец такой торговле может положить только организация тщательного досмотра по всем дорогам, которые ведут из Авиньона. Гильдия включила его рекомендации в записку, поданную в Дирекцию в сентябре, и продолжала их продвигать при дальнейшем лоббировании своих интересов. По ее мнению, в ситуации свободного рынка книги с привилегиями не могли соперничать с контрафактом. Авиньонцы и издатели за пределами Франции имели преимущество за счет более дешевого производства, а также отсутствия необходимости покупать рукописи у авторов. Единственным решением проблемы пиратства было ужесточение контроля40.

Провинциальные книготорговцы видели проблему иначе. Они не защищали пиратство, но оспаривали парижское понимание привилегии. В своих записках и петициях они трактовали запретительные меры как злоупотребление властью со стороны Гильдии. Так, в мае 1761 года Жан-Батист Гарнье, один из самых влиятельных парижских книгоиздателей, организовал проверку деятельности богатейшего и уважаемого лионского книготорговца и типографа Жана-Мари Брюизе. Для наблюдения за операцией были делегированы жена Гарнье и его помощник; они заручились поддержкой полицейского инспектора и команды агентов, которые окружили дом Брюизе, его книжную лавку, типографию и два склада, перекрыв все входы и выходы, и провели обыск. Искали якобы контрафактное издание религиозного «Трактата о доверии к Богу»41. В 1752 году Гарнье приобрел привилегию на это сочинение сроком на шесть лет. Полагая, что действие привилегии истекло, Брюизе переиздал его и, как следует из его возмущенного обращения к Гильдии, был уверен в своей правоте. Он настаивал, что проблема имеет принципиальный характер: действительно ли срок привилегий ничем не ограничен или же после его истечения сочинения возвращаются в общественную собственность? Лионец горячо протестовал, что Гарнье не только придерживался крайне спорного мнения по этому поводу, но учинил над ним отвратительное насилие. За полицейским рейдом на его собственность наблюдала толпа в 300 человек, сбежавшихся со всех концов города. Поползли слухи, что Брюизе хотят обанкротить, кредиторы стали грозить отказом от дальнейшего финансирования, а конкуренты приобрели несправедливое преимущество, поскольку на всеобщее обозрение была выставлена его деловая бухгалтерия и переписка. За урон, нанесенный его репутации, чести и деловому кредиту, он требовал возмещения в 20 тысяч ливров и возвращения 14 конфискованных экземпляров якобы контрафактного «Трактата о доверии к Богу», поскольку ничего более полиция не нашла42.

С точки зрения Брюизе, урон был тем более тяжким, что одновременно несколько парижских книгопродавцев обвинили его в пиратском издании «Портативного словаря вопросов совести». Они владели привилегией на этот трактат, действие которой заканчивалось в 1762 году, но сочинение не допечатывалось уже в течение четырех лет. Брюизе, заручившись разрешением Дирекции, перепечатал исправленную версию издания, которое было выпущено в Авиньоне43. Как он доказывал в еще одной петиции в Дирекцию, парижане не понесли ни малейшего ущерба; их целью было утвердить свое господство над провинциальными издателями, обратив их в «позорное рабство». Брюизе утверждал, что, возвышая свой голос против организованных ими гонений, он выражает общее мнение «провинциальных книготорговцев, не желавших унижаться перед столичными издателями, стремившимися заставить их заниматься подлым ремеслом книгонош»44.

За отсутствием документов мы не знаем, чем закончился этот спор. Но архивы свидетельствуют о том, что после 1763 года, когда Дирекцию возглавил Сартин, количество конфликтов лишь возросло, поскольку парижские и провинциальные книгоиздатели отстаивали свои позиции внутри государственной бюрократической системы45. Все участники отрасли знали о подготовке нового кодекса и надеялись сделать его благоприятным для себя. В 1769 году еще один представитель лионской династии Брюизе, Пьер Брюизе-Понтюс, подал в Дирекцию «Записку о контрафактах», согласно которой торговля пиратскими изданиями приобрела такой размах, что стала главной составляющей всей провинциальной индустрии. Любая попытка пресечь ее при помощи силы, как того хотят парижане, приведет к разорению большинства провинциальных книготорговцев. Поэтому, когда Дирекция определяет правила индустрии, ей надо считаться с экономической реальностью. В короткой перспективе пиратство стоит терпеть, избавляясь от него постепенно при поддержке синдиков провинциальных гильдий и удушив их конкурентов, незаконных книгонош46.

В ответ парижане усилили давление. В 1773 и 1775 годах они организовали больше рейдов на лионские книжные магазины, чем в 1761 году. Так, в августе 1773 года вдова Десен – в Гильдии было немало вдов, она принадлежала к числу самых бравых и опытных, – заручившись разрешением генерал-лейтенанта полиции, отправила агентов в Лион для обыска лавок Реньо и Дюплена. Но те обнаружили очень мало контрафактных изданий, поэтому в ноябре она лично возглавила повторный рейд, приведя с собой целый отряд полицейских агентов и приставов. Судя по жалобе лионцев, типографии и склады Реньо, Дюплена, Барре, Граби и ряда других были окружены, все входы и выходы перекрыты и проведен тщательный обыск, который продолжался с двух часов дня 2 ноября до трех часов утра 3 ноября. Хотя в нем участвовало 33 человека, по словам лионцев, ничего незаконного они по сути не обнаружили. Одна типография действительно перепечатала сочинение, чья привилегия принадлежала вдове Десен, но, поскольку срок привилегии уже два или три раза продлевался, лионцы считали ее истекшей. Они продолжали протестовать и в 1774 году, выступая с петициями, которые находили поддержку у их собратьев из Руана, Тулузы, Марселя и Нима.

Тем временем парижане составляли контрпетиции, а вдова Десен добилась от парижской полиции санкции на проведение третьего рейда. Она наняла людей, которые должны были шпионить за лионскими книжными лавками, и в октябре 1775 года большой отряд полицейских агентов совершил новый набег под предводительством ее парижских партнеров, Дидо-младшего и Фурнье. Снова типографии и склады нескольких лионских книготорговцев были окружены и полностью обысканы; полиция заглянула даже в карманы печатников и в их личные бумаги, но не нашла ни одного контрафактного издания. Последовала новая волна протестов от лионцев и их союзников из других городов, теперь совершенно убежденных в том, что парижане хотят подорвать независимость провинциальной книготорговли, захватить ее и превратить провинциалов в продавцов неоправданно дорогих парижских изданий47.

Бои вокруг привилегий подогревались еще одной экономической проблемой, также ставшей предметом напряженной лоббистской кампании, – введением налога на бумагу и ввозных пошлин на книги48. Эти меры затрагивали основы издательской индустрии, неравномерно влияя на разные ее сектора. Хотя в ряде европейских стран гербовые сборы на бумагу существовали с 1620‑х годов, французские книги, в силу королевских эдиктов и кодекса 1723 года, налогом не облагались. Однако во время Семилетней войны между Францией и Англией (1756–1763), спровоцировавшей катастрофический дефицит бюджета, возросла необходимость в новых источниках пополнения казны49. Британия, чье фискальное положение было не менее тяжелым, в 1765 году попыталась ввести гербовый сбор на бумагу в своих американских колониях, что привело к первым крупным протестам против ее господства. Ситуация во Франции была не столь взрывоопасной, но налог на бумагу не мог не вызвать заметного недовольства. Впрочем, главные противники налоговых новшеств – французские парламенты – как раз лишились своего политического влияния. С декабря 1770 года канцлер Рене-Никола-Шарль-Огюстен де Мопу, в чьем ведении находилась вся юридическая система королевства, провел ряд мер по их радикальной реорганизации. Это позволило генеральному контролеру финансов аббату Жозефу Мари Террэ осуществить задуманную им финансовую реформу. Одним из первых его шагов стало введение гербового сбора на бумагу, который был утвержден 1 марта 1771 года, на пике политических волнений50.

В зависимости от величины тиража и качества материала стоимость бумаги составляла не менее половины общих затрат книжного производства. Налог первоначально равнялся 20 су за пачку в 500 листов, но в январе 1782 года был увеличен до 30 су. По подсчетам издателей, на практике это означало, что пачка хорошей «овернской бумаги» стоила 11 ливров, тогда как заграничным типографам аналогичное количество обходилось в 8 ливров. Более того, французские экспортеры бумаги вообще не платили налогов. Тем самым на плечи французских издателей ложилось тяжелое налоговое бремя, что ставило их в невыгодное положение по сравнению с заграничными конкурентами, у которых стоимость производства и так была ниже. К тому же, занимаясь пиратством, они не были обязаны платить авторам. Для внедрения этих мер правительство объявило о создании новых отрядов своих агентов, которые должны были заниматься сбором налога, а также надзирать за типографиями и книжными лавками и крупно штрафовать за нарушения51.

Слух о готовящемся налоге дошел до членов Гильдии еще до его публичного объявления, вызвав их бурные протесты и петиции на имя канцлера и генерального контролера финансов. В них подчеркивалось, что, коль скоро вся Европа читает по-французски и спрос на французские книги постоянно растет, правительство должно оказывать им протекцию как инструменту распространения французской культуры. Введение гербового сбора вытеснит издательское дело за пределы королевства и приведет к упадку всех связанных с ним ремесел. Доход от налога не способен компенсировать общие экономические потери, которые могут составить не менее 10 миллионов ливров в год52. После публикации эдикта 1 марта 1772 года Гильдия подала еще один формальный протест, на сей раз возражая против того, чтобы налог распространялся на всю печатную продукцию, даже саму эфемерную, и чтобы им задним числом облагались уже отпечатанные книги. Кроме того, она указывала на затруднительность его сбора и утверждала, что он приведет «к полному разорению типографов и книготорговцев и упадку книжного дела в королевстве», способствуя процветанию заграничных издательств53.

Протесты Гильдии влились в общий хор возмущения политикой Мопу и Террэ. Как утверждал один из новостных листков того времени, гербовый сбор на бумагу и другие вводимые ими меры вызвали настоящий «поток» памфлетов54. 11 сентября 1771 года правительство выпустило постановление, которое вроде бы благоприятствовало французским издателям и одновременно умножало доходы казны: ввоз в страну любых французских и латинских книг был обложен пошлиной – за каждые 100 ливров веса (около 50 килограммов) взималась сумма 60 ливров55. Однако Гильдию это отнюдь не обрадовало; более того, по ее мнению, такая мера могла окончательно погубить индустрию. Французские книготорговцы хотели покончить с пиратством, а не с сотрудничеством с иностранными издателями. Значительная доля их коммерции зависела от меновой торговли – обмена изданиями с заграничными типографами. Эта система оказалась под ударом из‑за повышения ввозных пошлин, за которым неизбежно следовало сокращение экспорта, поскольку обмены становились невыгодными для их партнеров. К тому же пошлины объективно поощряли пиратство. В ситуации, когда книготорговцы за пределами королевства не могли использовать меновую торговлю для получения французских изданий, им ничего не стоило начать их перепечатывать, полностью захватив европейский рынок французской печати56.

Под напором протестов правительство начало постепенно сдавать позиции. 24 ноября 1771 года ввозные пошлины были понижены до 20 ливров; двумя годами позже, когда стало ясно, что этого недостаточно для восстановления межграничной торговли, их урезали до 6 ливров 20 су57. В конце концов 23 апреля 1775 года они были отменены. К тому времени на престол взошел Людовик XVI, прежние министры были отправлены в отставку, а генеральным контролером финансов стал Анн Робер Жак Тюрго, который, стремясь немного высвободить индустрию из-под ограничений, вернул беспошлинную торговлю книгами. Если в предшествующих эдиктах пошлины объявлялись способом защиты французского книгоиздания, то в эдикте 1775 года подчеркивалось, что «книготорговля заслуживает особой защиты в виду ее пользы для литературы и общественного образования»58. А вот гербовый сбор на бумагу так и не был отменен, протесты против него присутствуют в наказах Гильдии, поданных ею перед созывом Генеральных штатов в 1788 году, то есть практически накануне революции59.

На протяжении четырех лет, с 1771 по 1775 год, власти издавали эдикт за эдиктом, а книготорговцы, возражая против каждой новой меры, сочиняли «меморандум за меморандумом»60. Судя по сохранившимся в фондах Дирекции материалам, самым болезненным ударом для них оказался введенный 1 марта 1771 года гербовый сбор на бумагу. По словам одного раздосадованного издателя, «с тех пор швейцарцы, сообразив, что могут продавать книги на 50% дешевле нашей цены, нас грабят и разоряют»61. А ведь стоимость производства за пределами Франции была ниже еще до введения налога: «Для швейцарцев все добыча, они выпускают пиратские издания книг хороших и дурных, больших и малых»62. На гербовый сбор жаловались и провинциальные торговцы, хотя им скорее были на руку экономические преимущества, полученные их заграничными поставщиками, и в своих протестах они избегали упоминаний пиратства. Таким образом, правительственные пошлины и налоги не только вредили книжному делу в целом, но и усугубляли конфликт между провинциалами и парижанами.