Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения

Роберт Дарнтон

Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения

УДК 655.42(44)«179»

ББК 76.183(4)521

Д20

Редакторы серии «Интеллектуальная история» Т. Атнашев и М. Велижев Перевод с английского М. Неклюдовой

Роберт Дарнтон

Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения / Роберт Дарнтон. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Интеллектуальная история»).

В конце XVIII века, задолго до появления современного авторского права, вдоль французских границ существовал целый мир книжного пиратства. Швейцарские и голландские издатели нелегально печатали запрещенные и чрезвычайно популярные произведения Вольтера, Руссо, Дидро и других философов Просвещения, снабжая ими французских читателей, чьи потребности не могла удовлетворить монополия парижских книготорговцев. Опираясь на уникальные архивы одного из крупнейших швейцарских издательств, знаменитый историк Роберт Дарнтон воссоздает захватывающую историю книжного рынка предреволюционной Франции – мира авантюристов, идеалистов, контрабандистов и предпринимателей. Автор показывает, как именно книжное пиратство способствовало распространению идей Просвещения и подготовило интеллектуальную почву для Французской революции.

В оформлении обложки использован фрагмент титульного листа «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера, 1751.

ISBN 978-5-4448-2987-5

© Oxford University Press, 2021

© М. Неклюдова, перевод с английского, 2026

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2026

© OOO «Новое литературное обозрение», 2026

Предисловие

В конце жизни, подводя итог многолетней борьбе с предрассудками, невежеством и несправедливостью, Вольтер писал: «Весь ведомый нам мир управляется книгами»1. Книги стали движущей силой Просвещения, хотя условия существования книжного дела при Старом порядке были – с современной точки зрения – совершенно невыносимыми: ни свободы прессы, ни копирайта, ни роялти и отчислений, ни ограниченной ответственности компаний. Авторы, за редкими исключениями, не могли прокормиться литературным трудом; банковская система только становилась на ноги, наличных денег остро не хватало, а бумажные купюры, чью стоимость гарантировало бы государство, еще не вошли в оборот. Как получилось, что, несмотря на все препятствия, книги смогли сделаться силой, с которой приходилось считаться?

Историческая загадка, если не знать, как работала книжная индустрия, и именно ей посвящено мое исследование2. Речь пойдет об издателях, их образе мыслей и о тех стратегиях, с помощью которых они превращали интеллектуальный капитал в коммерческую прибыль. Конечно, силу книг напрямую определяет их содержание: блестящий язвительный ум Вольтера, мучительная страстность Руссо и смелость мысленных экспериментов Дидро давно признаны в истории литературы. Но в ней часто не находится места тем посредникам, без которых сочинения этих авторов не дошли бы до читателя. В первую очередь издателям, чья деятельность равно принадлежит литературной, политической и экономической истории.

По мнению многих историков, издатель стал самостоятельной фигурой, отличной от книготорговца и типографа, лишь в первой половине XIX века3. На самом деле на излете Старого порядка представителей этой профессии было достаточно и во Франции, и во многих странах Западной Европы. Другое дело, что в концептуальном плане понятие «издатель» и связанный с ним комплекс идей (представление об интеллектуальной собственности, пиратстве и проч.) имели расплывчатые очертания.

В самом общем смысле «публиковать» – значит «делать публичным»4, поэтому можно утверждать, что издатели существовали с того момента, как началось распространение информации. Но термин «éditeur», то есть «издатель», вошел в широкий оборот лишь в XIX веке5. Хотя в профессиональной среде его начали использовать уже в 1770‑е годы, общеупотребимым оставалось обозначение «libraire», то есть «книготорговец»6. В «Энциклопедии» Дидро слово «éditeur» фигурирует лишь в старом значении: так называют того, кто подготавливает рукопись к печати, то есть в нашем понимании не издателя, а редактора (то же различие есть в английской практике: издатель – «publisher», редактор – «editor»).

А вот давая определение «contrefaçon», то есть пиратству, «Энциклопедия» очевидно оказалась на спорной территории7. По ее утверждению, так называется перепечатка книги «в ущерб тому, кто владеет ею по праву собственности, полученному от автора, собственности публично заявленной и подтвержденной привилегией короля или равнозначной грамотой, скрепленной королевской печатью». Иначе говоря, пиратство было связано с проблемой интеллектуальной собственности. В этом вопросе создатели «Энциклопедии» разделяли точку зрения парижской гильдии книготорговцев: автор обладает таким же непререкаемым правом на собственное сочинение, как если бы речь шла о владении землей, а потому может полностью передать это право книготорговцу, который затем выставит опубликованное сочинение на продажу8. Получалось, что выданная книге привилегия как бы подтверждала уже существовавшую правовую реальность, то есть была проявлением справедливости, а не воли короля (власть с этим, конечно, не соглашалась). В статье «Энциклопедии», посвященной глаголу «contrefaire» (подделывать), опять-таки присутствует идея непререкаемого права собственности, но при обсуждении деятельности пиратов это право, по-видимому, ставится под сомнение:

Помимо наказаний, такая незаконная коммерция навлекает настоящее бесчестье, ибо рвет самые почтенные узы общества – деловое доверие и добросовестность. Впрочем, наказания и бесчестье возможны только между подданными одного государя, ибо между двумя иностранцами обычай как бы узаконил эту несправедливость9.

Если пиратство навлекает бесчестье, это значит, что речь идет не о нормативных стандартах, а об общественных конвенциях. И хотя такая деятельность нарушает общечеловеческие принципы справедливости, она «как бы» законна за пределами юрисдикции того государства, где была осуществлена оригинальная публикация. Как мы видим, новаторская, еще не устоявшаяся концепция интеллектуальной собственности была чревата противоречиями и непоследовательностью, а потому не могла служить эффективным оружием против пиратства.

В 1797 году к запутанной проблеме авторских прав обращается Кант. Четырьмя годами ранее он опубликовал знаменитое эссе «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?». Теперь в «Метафизике нравов» он задается по сути смежным вопросом: «Что такое книга?» Ответ на него был напрямую связан с проблемой пиратства. Кант не считал, что написание книги есть создание собственности. Для него сочинение – это выражение мыслей автора, свободно высказанных им в письменной форме. Когда автор предоставляет издателю-книготорговцу полномочие (mandatum) на распространение сочиненной им книги, то последний выступает не в качестве собственника, а в качестве агента, которому автор доверяет действовать от его лица. Пират – неправомерный издатель, он же перепечатчик – игнорирует такое делегирование полномочий. Он похищает у правомерного издателя выгоду, совершая то, что «по закону запрещено», но не нарушая естественного права собственности10. Хотя кантовская точка зрения не повлияла на дебаты по поводу копирайта, она свидетельствует о том, насколько неоднозначным было представление о книге в условиях, когда пираты играли ведущую роль в циркуляции идей.

Пираты не занимались философией и вряд ли читали Канта, но концепция книги как формы выражения мыслей, а не формы собственности им не была чужда, поскольку из нее следовало, что, умножая количество изданий, они способствуют обращению идей, а распространяя труды философов – поддерживают Просвещение. Именно так рассуждал Фортунато Бартоломео де Феличе, сторонник Просвещения и пират, печатавший контрафактные издания в Ивердоне (Швейцария):

Но я смотрю на книги с более благородной точки зрения [чем те, кто видит в них лишь товар], поскольку считаю, что хорошие книги принадлежат не столько книготорговцам, сколько человечеству, которое нуждается в просвещении и в наставлении в добродетели… Книготорговец или печатник, который при помощи контрафакта быстрее и больше распространяет хорошие книги, заслуживает благодарности человечества11.

Все знали, что признаваемое на территории того или иного государства право на литературную собственность не действует за его пределами, но оставалось непонятным, как с этим бороться. В 1748 году во время дипломатических консультаций по заключению Второго Ахенского мира было предложено запретить контрафактные издания на международном уровне и тем самым решить проблему пиратства12. Однако дело закончилось ничем, что объяснялось не только отсутствием общего соглашения по копирайту. В Европе раннего Нового времени еще не были четко определены такие понятия, как «книга», «авторство», «издательская деятельность», «пиратство»; их смысловое наполнение оставалось расплывчатым.

Концептуальная неустойчивость отнюдь не препятствовала тому, чтобы рядом с законной книжной индустрией возник огромный пиратский промысел. Наоборот, пока правомерные издатели выпускали продукцию высокого качества для немногочисленной богатой элиты, пираты процветали за счет массового сегмента рынка, поскольку растущая читательская публика испытывала потребность в недорогих изданиях. Эти два публикационных режима во многом связаны с конфликтом между парижскими и провинциальными книготорговцами. Уже к концу XVII века централизаторская политика государства привела к тому, что доминирующее положение в книжной индустрии заняла парижская гильдия книготорговцев и печатников. Ее члены монополизировали книжные привилегии (функциональный эквивалент копирайта; объяснение этого и других терминов см. ниже в разделе «Техническое примечание: терминология, институты и практики») и едва не удушили издательскую деятельность в провинциях, где могли выходить только книги определенных видов – сочинения местных авторов, богослужебные и народные книги. К 1777 году государство провело ряд малоэффективных реформ, в которых чувствовалось желание поддержать провинциальных издателей и книготорговцев. Однако это не прибавило любви к парижанам со стороны провинциальных книготорговцев, которые на протяжении XVIII века все больше полагались на поставки от издательств, печатавших французские книги за пределами Франции. От Амстердама до Брюсселя, через Рейнскую область и Швейцарию вплоть до Авиньона (тогда находившегося во владении папы римского), по всей этой стратегически важной территории, которую я для краткости называю «Урожайной дугой», издатели были готовы перепечатывать любые сочинения, если их можно было хотя бы с минимальной выгодой продать во Франции.

Вдобавок заграничные издательства брались публиковать все то, что не могло прорваться сквозь французскую цензуру. За единичными исключениями (в том числе «Энциклопедии») ими была напечатана основная масса сочинений французских просветителей, которые затем контрабандой доставлялись во Францию и расходились по сети подпольной торговли, покрывавшей все королевство. Просвещение стремилось к распространению света разума, то есть являлось кампанией по пропаганде идей, а не только по их словесному выражению. Французские сочинения, печатавшиеся в типографиях за пределами Франции, были буквальным воплощением Просвещения: преодолевая границы, они придавали его идеям ту всепроникающую силу, которая ощущалась даже при Старом порядке. Однако сочинения философов составляли лишь небольшую часть книжного рынка. Пиратская продукция была существенно дешевле тех книг, которые законно издавались в Париже, что объяснялось более низкой стоимостью бумаги и труда рабочих, равно как и отсутствием необходимости платить авторам. В результате между заграничными издателями и провинциальными книготорговцами возник естественный альянс, эффективность которого была крайне высока. Пираты осуществили по меньшей мере половину коммерческих публикаций (без учета народных книг, благочестивой литературы и летучих листков), достигших французских прилавков между 1750 и 1789 годами. Документально подтвердить эту оценку я не могу, но она основана на многолетнем исследовании обширного корпуса сохранившихся материалов. В любом случае вряд ли кто-то усомнится в важности изучения индустрии книжного пиратства, которая интересна и сама по себе (тем более что о ней не так много известно) и в качестве иллюстрации процесса выхода литературы на широкую аудиторию.

Итак, книжное пиратство – явление отнюдь не периферийное; напротив, оно заслуживает центрального места в социокультурной истории13. К 1750 году эта индустрия достигла такого размаха, что начала разрушать традиционные для Франции режимы публикации. Издатели-пираты действовали вне законодательного поля, по крайней мере французского. Случалось, что книготорговцы Лиона, Руана и ряда других провинциальных центров тайком печатали и продавали собственные пиратские издания, но в основном контрафакт им поставляли многочисленные издательства, расположенные за пределами Франции. Последние иногда попадали в немилость у местных властей, которые, обнаружив атеистические или подстрекательские памфлеты, могли действовать не менее жестко, чем французское правительство, даже если крамольная продукция шла исключительно на экспорт. Но в целом пиратство было экономически выгодно для таких независимых городов, княжеств и автономных муниципалитетов, как Женева, Невшатель, Буйон, Маастрихт и Амстердам, а потому пользовалось покровительством местных властей. К тому же, в отсутствие международной системы копирайта, перепечатка французских книг за пределами Франции не считалась противозаконной.

Как правило, издатели «Урожайной дуги» не испытывали особенного давления, помимо давления рынка, и были готовы пойти ва-банк, лишь бы удовлетворить читательский спрос. По сравнению с ними парижские издатели, жившие на доход от привилегий, кажутся сущими рантье. Конечно, были парижане, которые активно участвовали в рискованных издательских схемах, а среди зарубежных издателей встречались те, кто обходил стороной наиболее опасные секторы индустрии. Но в целом книжным пиратам был свойствен дух смелого предпринимательства. Хотя зачастую они вели вполне добропорядочный образ жизни и пользовались уважением в своих родных местах, их беззастенчивая погоня за прибылью соответствует тому, что Макс Вебер назвал «авантюристическим» или «грабительским» капитализмом14. Характер этого явления не до конца ясен, поскольку детальному изучению его механизма препятствует скудость источников. Однако, притом что эта книга посвящена внутренней кухне книжного пиратства, моей путеводной звездой был не только Вебер, но и Бальзак, вернее, его «Утраченные иллюзии», где запечатлена отчаянная погоня за престижем и прибылью профессионального книжного сообщества начала XIX века. В эпоху Просвещения эта среда, состоявшая из авторов, издателей и книготорговцев, была ничуть не менее яркой, и жизненные перипетии ее членов заслуживают внимания не только ради более глубокого понимания культуры XVIII столетия, но сами по себе, как части полотна человеческой комедии Старого порядка.

В центре моего исследования – книжная индустрия Франции и прилегающих к ней регионов; я лишь изредка обращаюсь к опыту Англии и Германии, где те же проблемы решались иными способами15. Начальные главы посвящены краткому очерку истории парижской книгопечати и книготорговли, формирование которых не сводилось к государственному управлению и корпоративизму. Обе профессиональные сферы обладали сложным устройством, в особенности с учетом человеческого фактора, что в высшей степени актуально в случае пиратов, которые могли в одной среде считаться патрициями, а в других – бандитами. Об их личных и деловых биографиях, восстанавливаемых по множественным рукописным источникам, рассказывается в следующих главах. Поскольку пути многих персонажей часто пересекались, это позволяет проследить, как формировались коммуникационные сети, и выявить общие закономерности работы системы производства и распространения книг.

Последние главы посвящены деятельности одного издательства, Типографического общества Невшателя [Société typographique de Neuchâtel]: его архив – единственное в своем роде собрание документов XVIII века, которое сохранилось почти полностью и достаточно обширно (около 50 тысяч писем), чтобы по нему можно было судить о внутреннем функционировании пиратского книгоиздания и в целом о работе книжной индустрии. Конечно, это источник со специфическим уклоном, что я старался учитывать. К счастью для нас, многие персонажи с примечательными досье в Невшателе оставили свой след в архиве Бастилии, бумагах парижской гильдии, отчетах парижской полиции, документах о банкротствах и других государственных архивных фондах Франции.

С этими материалами я работал более полувека и надеюсь, что мне удалось отдать должное их богатству. Этот труд – итог моего исследования, в котором я попытался показать глубину предмета, не претендуя на то, чтобы его исчерпать, потому что история всегда остается бездонной.

Техническое примечание: терминология, институты и практики

Если есть слово, лучше всего отражающее разнообразие и сложность социального устройства Франции при Старом порядке, то это «привилегия». Оно происходит от латинского термина «privilegium», то есть «личное право», и обозначает исключительные права отдельного человека или группы людей, которых лишены все прочие. Хотя привилегированными именовались благородное и духовное сословия, исключительными правами обладали отнюдь не только они. Система привилегий охватывала практически все общество, включая ремесленные гильдии и крестьянские общины из земель, освобожденных от налога на соль [Pays de franc-salé]. Обществу Старого порядка была чужда концепция всеобщего права, перед которым все равны; оно имело иерархическую структуру и воспринимало неравенство как естественное положение вещей, идущее от Бога. Просветители, в первую очередь Руссо, опротестовывали законность привилегий, с которыми затем покончила революция 1798 года. Но строительным материалом для институтов той системы, которую революционеры позднее определили как «порядок», служили именно привилегии.

В книжной индустрии привилегии были трех видов. Прежде всего, они появлялись в публикациях, принадлежащих к легальному сектору. Выдавали их от имени короля, о чем сообщалось на титульной странице книги, а в ее начале (или в конце) печатался полный текст привилегии. Для того чтобы получить такую привилегию, автор – а чаще всего издатель, приобретший у него рукопись, – должен был предоставить сочинение главе Дирекции книготорговли, который передавал его цензору. Если цензор не находил ничего предосудительного, то сообщал об этом директору, который в свою очередь давал одобрение и переправлял досье в королевскую канцелярию хранителю печатей. После прохождения этого этапа книге выдавалась королевская привилегия [privilège]: в точном смысле слова это было распоряжение короля, обращенное к должностным лицам и заканчивавшееся стандартной фразой «ибо такова наша воля». Для вступления в законную силу привилегия должна была быть зарегистрирована, то есть скопирована в регистр парижской гильдии книготорговцев. В результате держатель привилегии приобретал исключительные права выпускать и продавать указанную в ней книгу, как правило, в течение нескольких лет. Однако срок этот мог быть увеличен за счет так называемых «продлений» [continuations], и книготорговцы нередко утверждали, что их права не имеют срока давности.

Действительно, торговцы воспринимали привилегии как разновидность собственности, продавая ее доли и передавая по наследству, как если бы это был материальный объект. Однако власти настаивали, что привилегия есть милость короля, а потому по его воле может быть ограничена или прекращена. Такая концептуализация привилегии была далека от идеи копирайта. Даже с учетом того, что первый закон о копирайте, Статут королевы Анны, принятый английским парламентом в 1710 году, на протяжении всего XVIII столетия оспаривался в судах, по сравнению с французскими эдиктами о привилегиях он принадлежал к другому концептуальному порядку, равно как и принятый в Дании первый континентальный закон о копирайте 1741 года. Для того чтобы подчеркнуть особый характер французской книжной привилегии и не путать специфическое значение этого термина с обычным словоупотреблением, я буду выделять его курсивом.

Второй вид привилегии был связан с самими книготорговцами, поскольку они принадлежали к привилегированной профессии. В соответствии с королевскими указами, чтобы заниматься своим ремеслом, они должны были пройти период ученичества, выполнить целый ряд требований, выдержать экзамен, получить статус мастера и стать членами гильдии. Такая система почти не допускала исключений: небольшому количеству книгонош позволялось торговать книгами вразнос; власти сквозь пальцы смотрели на мелких торговцев-букинистов [bouquinistes], устанавливавших свои прилавки в местах, защищенных собственными привилегиями [lieux privilègiés], – скажем, в парижском Пале-Рояле. Кроме того, некоторые провинциальные книготорговцы могли приобрести особый патент, называвшийся «brevets de libraire». Но в принципе законно торговать книгами могли лишь члены гильдии в статусе мастера. В 1781 году в парижской гильдии состояло 148 мастеров-книготорговцев и печатников, из них 36 вдов, к которым статус мастера перешел после смерти мужа. Обычно это были крепкие и поднаторевшие в бизнесе женщины.

Третий вид привилегий имел корпоративный характер. Гильдии не только обладали исключительными правами на занятие книготорговлей, но были освобождены от уплаты части налогов и управляли своими делами при помощи выборных уполномоченных, синдиков [syndics] и адъюнктов [adjoints], и общих собраний, что было свойственно и другим корпорациям. Кроме того, они были наделены рядом полицейских функций, в том числе имели право на досмотр ввозимых книг, книжных лавок и типографий. Всем этим занимался управляющий совет гильдии, именовавшийся синдикальной палатой [chambre syndicale]; такое же название носило помещение, где происходили досмотр книг и другие деловые операции. В 1777 году власть учредила 20 синдикальных палат, каждая из которых имела собственную юрисдикцию; в совокупности они покрывали всю территорию Франции. Как показано в главах 1 и 2, парижская гильдия, или Общество книготорговцев и печатников Парижа, подмяла под себя книжную торговлю по всей стране и часто входила в столкновение с провинциальными гильдиями. Для краткости и чтобы отличать ее от других, в дальнейшем я буду именовать ее Гильдией (с прописной буквы).

Вся книготорговля находилась в ведении особого подразделения королевской канцелярии, носившей название Дирекции книготорговли (Direction de la librairie; далее – Дирекция). В числе ее функций были цензура, выдача привилегий, надзор за деятельностью синдикальных палат и разрешение конфликтов внутри индустрии. Кроме того, Дирекция сотрудничала с книжными инспекторами, приписанными к городской полиции. Одной из главных ее обязанностей было искоренение торговли пиратскими изданиями, тогда чаще всего именовавшимися «контрафактными» [contrefaçons]. Но штат Дирекции был укомплектован недостаточно, и ее чиновники порой имели смутное представление о том, что происходит за пределами Парижа.

Сотрудничество Дирекции с полицией было обусловлено попытками воспрепятствовать циркуляции запрещенных книг, оскорблявших религию, государство, нравственность или высокопоставленных особ. На профессиональном языке издателей и книготорговцев они именовались «философскими книгами» [livres philosophiques], хотя полиция обычно называла их «дурными книгами» [mauvais livres], а по временам – «каштанами» [marrons]. Эти обозначения будут сохранены в тексте и в цитатах, чтобы подчеркнуть свойственные той эпохе практики, и также выделены курсивом. Я старался минимизировать присутствие французского языка, поэтому все цитаты даются в переводе. Их оригиналы, некоторые в более полном виде, равно как и более подробное описание ряда технических аспектов книжной индустрии, можно найти во французском варианте этой книги, вышедшем в переводе Жана-Франсуа Сенэ в издательстве «Галлимар».

Один технический аспект стоит упомянуть сразу: это практиковавшаяся издателями меновая торговля. Закончив печать тиража, они нередко обменивали значительную его часть, иногда доходившую до половины, на равное по стоимости количество книг из ассортимента дружественного издательского дома. Обмен снижал риск того, что тираж напечатанного издания останется нераспроданным, одновременно расширяя ассортимент. Счет меновым сделкам, как правило, велся в типографских листах [feuilles] и записывался в особый табель. Лист был базовой единицей, с помощью которой издатели производили расчет стоимости производства и прибыли. Оптовые партии книг отправлялись к заказчикам в виде стопок непереплетенных листов, упакованных в тюки; переплетали их либо розничные продавцы, либо сами покупатели.