Прости, моя Победа

— Для этого не обязательно разговаривать, — ответил я, разглядывая проходящих мимо людей. — Игнорирование мне нравится больше.

Папа покачал головой, но промолчал. Я уже был уверен, что мы наконец-то перестали мусолить мои оконченные отношения с Рихтер, но спустя полминуты отец добавил:

— Тебе ведь до сих пор больно, — так тихо и так уверено сказал он, словно сам был на моем месте. — И ей больно, Мирон. Поговорите. Вам обоим станет от этого легче.

Несмотря на то, что логика в этих словах была, я предпочел отрицательно махнуть головой.

— Я так не думаю.

— Зря.

И на этом тема наконец-то себя изжила: разговор снова вернулся в рабочее русло, а Рихтер… ушла. Я и не заметил, когда.

Однажды я видел ее на улице – стоял в пробке, а она размеренно шла по тротуару в своем пальто. Ее волосы развивал ветер, но Вика этого словно и не замечала. Шла, глядя под ноги, в ушах – наушники. Руки в карманах, через плечо – миниатюрная сумка.

Сигнал стоящей позади машины выдернул меня из омута, в который я погружался каждый раз, когда Вика оказывалась рядом. Я проехал прямо, она – свернула направо, теряясь среди улиц.

В пятницу мы с Олегом и Мотом договорились сходить в бар посмотреть футбол. Забронировали столик, расположились с комфортом, пили пиво и обсуждали матч. Как вдруг дверь распахнулась, пропуская внутрь стайку девушек.

Олег среагировал на них первым, что не удивительно: он все никак не вырос из пубертата, поэтому стремился проводить ночи в женской компании, каждый раз – разной. Но его голодный взгляд погас слишком быстро.

— Попадос, — проворчал Устинов, вынуждая нас всех обернуться в сторону барной стойки.

А там – да, она. Рихтер. С косичкой, вежливой улыбкой, черной водолазкой в облипку и узких джинсах.

— Можем уйти, — тут же предложил Матвей.

— Не проблема, — повторил я ему то, что уже говорил на дне рождения его сына. А себе запретил даже смотреть в ту сторону.

Но с самовнушением у меня были огромные проблемы.

— Два-ноль, Мир, — в какой-то момент пнул меня под столом Олег. Я вздрогнул и перевел на него взгляд.

— Что?

Матвей тяжко вздохнул и покачал головой. Устинов улыбнулся во все тридцать два.

— Ты уже второй гол пропускаешь, потому что пялишься на свою бывшую.

— По-моему, нифига она не бывшая, — выдохнул Рождественский. — Пора уже признать, что наш Мир нихрена не переболел своей рыжей болезнью.

— Да она у него врожденная, по ходу, — поддакивал Олег.

В чем-то они были правы. В том, что Рихтер – это болезнь. От которой я уехал лечиться в Австрию. Принимал внутрь европейский воздух, прикладывал к себе других женщин. А в итоге засыпал в одиночестве и страдал галлюцинациями во снах, встречая там каждый раз одно и то же лицо. Иногда – счастливое, иногда – заплаканное. Но всегда – знакомое до дрожи.

Я уговаривал себя, что излечился, когда закрылся ото всех и сосредоточился на работе. Поэтому, кстати, со мной и не стали продляться: потому что не семейный. Таким за бугром доверяли почему-то больше.

А я, кажется, вообще перестал верить в такое понятие, как «семья». Разочаровался в нем, когда та, кого я считал своей семьей, воткнула нож в спину.

Теперь же она сидела у бара с подругами, которых я не знал. Улыбалась, шутила. Но мне и отсюда было видно, что глаза у нее потухшие.

Прямо как у меня.

— Может, вам просто переспать надо? — ворвался в мои мысли насмешливый голос Олега.

— У тебя на все проблемы одно решение, — осадил его Мот, потягивая свое пиво.

— Ну а что? — Олежка обернулся к нему. — У Мира явно гештальт не закрыт. А так покувыркаются, поставят красивую точку и разойдутся, как в море корабли.

— Советчик из тебя откровенно хреновый, Олежек, — усмехнулся я, все-таки переключая внимание на друзей. — Искренне сомневаюсь, что у меня встанет на Рихтер после того, что было.

— Ой ли, Мирончик, — с наглой ухмылкой протянул он.

Не хотелось признавать, что в чем-то этот зубоскал был прав. Не в том, чтобы переспать. В том, что на Вику у меня встанет в любом состоянии. Даже с учетом глубокой обиды и бесконечной боли внутри.

Сука, почему кругом она?!

Я пересел. Согнал Олега с его насиженного места и оказался спиной к Рихтер и ее компании. Стало чуточку легче: я даже смог сосредоточиться на футболе и неспешной беседе с Мотом. Назад не смотрел и спустя полтора часа уже был уверен, что меня отпустило.

Пока Устинов, слегка нахмурившись, не спросил:

— Если я скажу, что какой-то мутный тип клеится к Рихтер, что ты будешь делать?

Я сразу понял, что это не теоретический вопрос. Развернулся так резко, что в шее что-то хрустнуло, но было уже плевать, потому что я получил подтверждение недавним словам: Вика, полное отсутствие ее подружек поблизости и мутный тип.

Мне хватило двух секунд, чтобы понять: его общество Ви неприятно. Она сидела с неестественно прямой спиной, плечи напряжены, руки слишком сильно сжимали бокал. Какого черта она до сих пор там торчала и выслушивала урода, что наклонился слишком близко к ней, пристроив руку на низкую спинку ее браного стула?

— Мир, не стоит, — попытался остановить меня Матвей, но…

Это рефлекс. Условный.

Я никому не давал Вику в обиду. Вероятно, искоренить в себе желание защищать ее мне будет даже сложнее, чем разобраться с тем, чтобы ее хотеть.

— Давай без драк! — уже в спину мне бросил Олег. — Только новую рубашку надел…

Приятно знать, что друзья тебя не оставят. Даже если мой поступок они не одобряли.

Меня переполняло чем-то темным, жгучим, ядовитым. Разорвать. Уничтожить. Только того мужика, что лез к Рихтер? Не уверен. Возможно, еще и самого себя.

Ведь я точно об этом пожалею. Пожалею ведь?

— Оставь девушку в покое, — приказал я, останавливаясь за спиной Рихтер.

Мужик поднял на меня глаза – наглые, заплывшие, с явным алкогольным туманом. Рука его так и осталась на спинке стула Вики, и от этого пальцы сами сжались в кулаки.

— А тебе какое дело? — буркнул он, но голос дрогнул. Ростом я его перекрывал с запасом, да и настроение у меня было соответствующее. Даже в пьяном состоянии он должен был понимать, что я и неприятности сейчас – слова-синонимы.

— Последний раз повторяю. Свали.

Вика обернулась. Изумрудные глаза – огромные, испуганные. Не от мужика. От меня. Как будто я был тем, кого стоило бояться.

— Мир, не надо, — тихо сказала она. — Я сама…

— Ты сама что? — перебил я, не отводя взгляда от ее «собеседника». — Будешь еще час выслушивать его бред?

Она не ответила – ей нечего было сказать такого, чтобы меня переубедить. Зато пьяный придурок начал вставать.

— Слышь, ты…

— Я. Сказал. Свали, — шагнув вперед, я перегородил ему обзор на Вику. Нехрен пугать ее еще больше. — Пока я в настроении.

Мужик что-то проворчал – неразборчиво, но явно не комплимент. Его взгляд скользнул мне за спину – не на Рихтер, а на Мота и Олега, неотрывно за нами наблюдающими. Придурок понял, что я не один – и это сыграло свою роль.

Послав меня в задницу, он отступил и, развернувшись, двинулся прочь. Я проследил за ним взглядом, пока тот не растворился у выхода, и только тогда перевел внимание на Вику.

Она смотрела на меня. Бледная. Дрожащая. С бокалом в руках, который, кажется, вот-вот выскользнет из пальцев.

— Не стоило, — выдохнула она наконец. Так тихо, что я еле расслышал за грохотом из телевизора. — Но спасибо.

— Пожалуйста.

На этом все должно было закончиться: я выполнил свою миссию, геройский подвиг совершен, можно идти почивать на лаврах. Но я стоял. Смотрел в глаза эти изумрудные, на губы тонкие, искусанные. На шею лебединую. И шага в сторону сделать не мог.

А Вика смотрела на меня, снизу вверх, напугано, но все равно знакомо.

Черт его знает, что происходило в тот момент между нами. И кто меня дернул сказать:

— Я отвезу тебя домой.

Она вздрогнула и сразу же отдалилась: и физически, и духовно.

— Не надо, я дойду сама.

— Сиди здесь, — я пропустил ее слова мимо ушей. — Схожу за ключами.

У меня не было никакой уверенности, что она послушается, и, наверное, я испытал бы облегчение, если бы Рихтер сбежала, пока я на нее не смотрел. Но по напряженным взглядам, которыми на меня смотрели Матвей и Олег, я понял: она никуда не делась.

— Уверен? — единственное, о чем спросил Мот.

— Просто довезу до дома, — отмахнулся я, подхватывая ключи и телефон. — И вернусь.

— Да лучше останься у нее переночевать, — не смолчал Олег, за что был послан выставленным в лицо средним пальцем.

Еще бы на него это подействовало.

Вика не сдвинулась с места: так и сидела, сложив руки на коленках. Я кивнул ей в сторону выхода – она молча поднялась, подхватила с вешалки плащ и, накинув его на плечи, двинулась за мной. Ни с кем не попрощалась – странно.

Мы вышли на улицу. Холодно, сыро, под ногами лужи отражали огни вывесок. Я направился к машине, она – в полшага сзади. Не рядом. Это все воспринималось странно, неестественно. Но пока сердце требовало идентичности воспоминаниям, мозг не давал забыть, что между нами по-прежнему лежали три с половиной года одиночества, тонны несказанного и одна фраза в ванной: «Это не твой ребенок».

Я отжал сигнализацию – машина приветливо моргнула фарами. Открыл перед Викой дверь – тоже привычка. Она не подняла лица, лишь молча заняла свое место. А когда я опустился на свое, ее взгляд уже был устремлен в противоположную от меня сторону.

— Адрес? — спросил я, заводя двигатель.

— Не изменился.

Черт. Я надеялся на другой ответ. Тут же ехать всего минут семь.

— Почему не переехала?

Я бы не смог жить в квартире, которая всегда была нашей, и по документам, и по атмосфере. Там же все напоминало о ней! Мне даже город напоминал о ней. Поэтому я сменил страну.

— Сначала некуда было, — вдруг ответила Вика, хотя я уже не ждал от нее ответа. — Потом привыкла.

Ровно. Даже безэмоционально, словно действительно… привыкла.

Но меня больше задело ее «некуда». Значит, действительно порвала все связи с родителями – или они с ней, иначе с легкостью могла бы выбрать себе любую жилплощадь, от студии до загородного дома. У нее же отец – строитель, ему половина местных высоток принадлежала.

Больше никто не говорил. Не о чем? Есть. Но лично мне – не хотелось. Ей, наверное, тоже, поэтому в салоне моей тачки было так паршиво.

Девятнадцать лет. С четырех мы – вместе. Детсад, школа, дома по соседству. Университет. Это не просто любовь, это долбанная жизнь, которая связала нас якорными канатами. Цепями.

А что сейчас между нами? Пропасть. Черная дыра. И от этого внутри – долбанное торнадо.

Но, видимо, прав был Матвей, когда называл меня мазохистом. Потому что несмотря на весь раздрай в душе, на всю тяжесть, скопившуюся под потолком, на все заверения здравого смысла… я не хотел, чтобы эта поездка заканчивалась.

Глупо, да?

Глава 9. Вика

Если закрыть глаза и не думать, вполне можно было почувствовать себя в прошлом.

Тот же автомобиль. Тот же запах – кожаной отделки, одеколона. Словно Мир только-только получил эту машину в подарок – она все еще пахла именно так, как из салона. Но уже немного обжитая хозяином.

Нет, никаких украшений на приборной панели или ароматизаторов на зеркале заднего вида – Мирон их ненавидел. Но красная подушка в виде маленького сердечка до сих пор лежала на заднем сиденье, я успела ее заметить.

Это я принесла. Сказала, что так Суворовский Мерседес будет казаться не таким мрачным. Мирон долго ворчал, грозился выкинуть на первой же заправке. Но покорно возил несчастный аксессуар, а я, когда мне было особенно грустно, прижимала подушку к себе и крепко-крепко обнимала.

Так Мир понимал, что мне – плохо, и либо останавливался, чтобы поцеловать, либо сворачивал к ближайшему магазину с мороженым.

Сейчас мне тоже этого хотелось: подушки, объятий, мороженого. Но я даже на секунду глаз прикрыть себе не позволяла, чтобы вернуться в воспоминания.

Мой психотерапевт заключил, что я – слишком впечатлительная, поэтому такие даже мысленные экскурсы в прошлое для меня ничем хорошим не закончатся. Я заблужусь в собственных воспоминаниях, потеряю связь с реальностью и снова окажусь там, где мне оказываться не хотелось. Поэтому мы учились фокусироваться на настоящем: том, что было буквально под рукой.

Ребра сумки. Тонкая веревочка на запястье. Прохладная ткань плаща. Это – мое «здесь» и «сейчас».

И Мирона в этом не было.

Он – единственный триггер, который нам так и не удалось проработать. Слишком глубокая рана – как если бы из груди вырвали какой-то жизненно важный орган. Доктор говорил, если разобраться в причине, станет легче, но со мной не сработало.

Я понимала, что виновата сама. Что если бы я не молчала, все сложилось бы иначе. А я промолчала дважды: сначала, когда все это случилось, и позже, когда узнала про беременность. Не нашла в себе сил признаться, и это стало ключевой ошибкой.

Ее я принимала. Но ее последствия… они душили меня даже по прошествии стольких лет.

Легче мне не становилось. А с возвращением Мира, кажется, все только усугубилось.

Воспоминания, которые я гнала от себя, наступали на пятки: безжалостно, неумолимо, снова и снова возвращая меня в день, когда я сидела одна на полу в душевой, обхватив себя руками, а горячая вода лилась сверху, застилая глаза наряду со слезами. Я оставила телефон на стиральной машинке – это целых три метра! Но все равно видела, как он вибрировал на углу, сообщая о все новых непринятых вызовах.

В это время мне звонил только один человек, чтобы сделать мой мир чуточку светлее. Но в тот день даже свет от телефонного экрана не мог прогнать тьму.

Не знаю, откуда я нашла в себе силы отправить голосовое. Полчаса собиралась с духом, убеждала голос звучать естественно, соответствующе словам. Но к концу сообщения он все равно сорвался на всхлипы, только Мирон наверняка списал это на разлуку.

«Прости, родной, мы что-то так посидели, что я вырубилась, едва добралась до дома. Позвони мне завтра, пожалуйста. Я буду очень-очень ждать. Люблю тебя, мой Мир!»

После я до самого утра слушала на повторе его ответ, а горькие слезы так и катились из глаз, не высыхая даже на минуту.

«Позвоню, малыш. Сладких снов. Люблю тебя и безумно скучаю, моя Победа».

Его голос звучал у меня в ушах прямо сейчас. Словно все это происходило буквально минуту назад.

— Вика?

Прикосновение к плечу настолько неожиданное и такое обжигающее, что я невольно вздрогнула и вплотную прижалась к двери. Перед глазами прояснилось: никакого светлого кафеля, все тот же черно-коричневый салон Мерседеса. И Мирон, сидящий напротив, хмурый, с протянутой рукой.

Я не выносила больше чужих прикосновений. Теперь в моей жизни имелся весьма ограниченный круг лиц из числа тех, кому я могла это позволить: сотрудницы на работе, если это необходимое касание. Кристина. Даня и другие малыши. Но остальные… меня передергивало, даже если кто-то задевал плечом в толпе. Сейчас, конечно, воспринималось уже не так ярко, как раньше – тогда я могла погрузиться в интрузии и довести себя до панической атаки. Со временем я научилась контролировать отклики своего тела и разума.

Но Мирон… с ним никогда не работали никакие установки. Он – это объект вне классов и делений. В моем мире ему не нашлось бы никакого описания или характеристики, способной отнести его хоть к какой-то категории.

Поэтому его прикосновение обжигало – сильно, до боли. Но воспринималось как самая желанная вещь на свете.

Я бы отдала все за то, чтобы он меня сейчас обнял. Но вряд ли мой психолог одобрил бы подобные порывы.

— Ты в порядке? — произнес Мирон тем же голосом, который я помнила, но дотронуться больше не стремился. Вероятно, счел меня ненормальной, даже не предполагая, насколько в этом прав. — Ты… плачешь?

Я тут же провела пальцами по щекам – на одной, правой, действительно нашлась мокрая дорожка, которую я не почувствовала.

Одна часть меня захотела признаться во всех ужасах, что пугали меня до сих пор. Другая – смотрела в холодные глаза и понимала, что не найдет в них поддержки.

Мы теперь чужие люди. Чужие настолько, что эмоциональная близость – слабость, которую мы не можем себе позволить.

— Перенервничала из-за того мужика в баре, — я попыталась изобразить улыбку, но в этот раз даже не смогла дать себе оценку, получилось или нет. — Не обращай внимания.

Мирон все еще смотрел на меня, сохраняя излишне серьезное выражение лица. О чем он думал в тот момент? О том, что я врала? Или о том, что я – странная? Или в очередной раз убеждался, что поступил правильно, когда ушел?

Я не знала. Но глаз оторвать от него не могла. Смотрела, смотрела, смотрела… как на любимую картину, которая наконец-то ожила. Как на старые фото, которые до сих пор хранила в нашей квартире: ни одну не убрала, хотя в процессе терапии врач предлагал мне избавиться от вещей, которые напоминали о прошлом. Я часто замирала у стены напротив фоторамок с коробкой в руке, но так и не смогла снять ни одну. Это ведь наша жизнь. Счастливая. Пусть хоть изображения о ней напоминают.

А сейчас картинка – живая. Но улыбки, как на тех снимках, нет. И любви во взгляде. И теплоты. И хоть какой-то эмоции.

Потому что я не заслужила. Я все сломала. И теперь расплачивалась за это сполна.

— Мы приехали, — нейтральным голосом сообщил Мирон, и только тогда я поняла, что машина давно уже не двигалась, а двор за окном действительно тот, в котором когда-то жили мы.

А теперь жила я.

— Спасибо, что подвез.

Нужно было уходить, потому что делать здесь мне было больше нечего. Но найти в себе силы потянуть ручку я не могла.

Еще секунду, говорила я себе. Вдохну поглубже его запах, чтобы остался на подольше. Запомню, какого это: снова быть рядом, пусть и не касаясь друг друга.

Снова удостоверюсь, что ничего уже не вернуть.

— Вик, — вдруг донеслось слева, когда я уже почти уговорила себя уйти. Я резко развернулась, но Мирон не смотрел на меня: он положил одну руку поверх руля и изучал что-то за лобовым стеклом. — По поводу Рождественских.

— Говори.

Лишние две минуты. Даже если он попросит сейчас отказаться от дружбы с Кристиной и обязанностей крестной для ее сына.

— Надеюсь, ты не ждешь, что я прекращу общение с лучшим другом, — все так же не глядя на меня, продолжил Мир. — Равно как и я не вижу смысла просить тебя о таком в отношении Крис.

На грудь стало давить меньше: Мирон не покушался на мою дружбу. А я, конечно же, никогда бы не рискнула требовать от него разойтись с Матвеем.

— Поэтому мы не можем исключить встречи, как на дне рождения у Дани, — подводил к основному Суворов. — Не знаю, как тебе, но мне бы точно не хотелось, чтобы все сидели напряженные и переживали на тему того, поцапаемся мы с тобой или нет.

— Я не собираюсь с тобой цапаться, — призналась тут же, заправляя волосы за ухо. — Мне… не в чем тебя обвинять.

Мирон усмехнулся – и отвернулся к своему окну.

— Хотел бы я сказать так же, — куда тише, чем все остальное, произнес он, не догадываясь, сколько ножей одной фразой втыкал мне в сердце. Я знала, что он считал меня виноватой – на его месте я бы тоже считала, но… знать и быть готовой к боли – это все еще разные вещи. — Поэтому предлагаю договориться. Забыли все, что между нами было. Теперь мы просто знакомые, имеющие общих друзей. И ведем себя соответствующе.

Я представила себе это: очередной ужин у Рождественских, общий стол, я и Мирон на разных его концах. Улыбаемся, делаем вид, что между нами ничего нет и ничего не было. И все вроде бы не плохо, но… в какой-то момент Мир придет не один, и место рядом с ним займет другая девушка, которую он представит своей. А я так и останусь одна между Кристиной и Даней.

И это не просто больно – это чувства в ошметки. Как мне сидеть и смотреть на его новую жизнь, в которой мне уже нет места? Как радоваться – за него, за крестника, за подругу, — когда несчастное разбитое сердце, так и не склеенное до сих пор, снова обратится в острые осколки? Как мне жить, зная, что Мирон меня… «забыл»?

Я представила – с этим проблем никогда не было. И поняла, что не хочу. Ни такого будущего, ни такого предложения.

— Прости, Мир. Но я не смогу, — выдохнула я и пулей выскочила из машины, сразу же направляясь к подъезду.

Я не хотела, чтобы он меня уговаривал или обвинял. Не хотела снова оказываться в том состоянии, где кто-то ставил бы меня перед выбором: забыть Мира или страдать по нему.

Лучше я буду страдать, глотая слезы в лифте и после, в объятиях кошки. Чем забуду хотя бы одну минуту, что провела рядом с ним.

Ведь все мои самые лучшие моменты – это о нем. Мои осколки счастья, которые я иногда перебирала, как Кай из сказки, и пыталась сложить из них то самое слово.

Вечность. Где я и мой Мир были бы вместе.

Глава 10. Мирон

Я не понимал, как отнестись к поступку Вики.

С одной стороны – разумной и практичной, – то, что она не согласилась, меня раздражало. Не злило, а именно зудело где-то на подкорке ощутимым неудовлетворением. Ведь я предложил правильный вариант! Простой, но действенный!

С другой стороны, я был вынужден признать, что «просто» этот план звучал только на бумаге. Как улыбаться человеку, который был твоей вселенной, а потом обернулся безжалостной черной дырой? Как делать вид, что у вас все хорошо, если внутри сердце кровоточило каждый раз, стоило только Рихтер оказаться поблизости?

Но самое хреновое, что была и третья сторона, которую я очень не хотел признавать. И эта сторона отвечала за облегчение. Глупое, нелогичное и совершенно неуместное.

Ви отказалась. Значит, для нее тоже все не прошло.

В этом облегчении была ненужная мне надежда, которую я с остервенением выкашивал в себе практически каждый день с моего возвращения на родину. Надежда на то, что между мной и Ви что-то может быть.

Мой мозг отказывался это принимать. В его понимании Рихтер – предатель. Женщина, которая разрушила все самое ценное, нежное и трогательное, что было в моей жизни. Убийца нашей семьи, которая пусть и не была оформлена документально, но существовала всегда, с того момента, как я впервые поцеловал свою Победу.

Кажется, тогда я первый раз ощутил, что такое ревность. Я прекрасно помнил, как вышел с тренировки по баскетболу и заметил Рихтер у окна в коридоре. Форменная юбка, белая блузка, галстук в цветах нашей частной гимназии. Неизменные две косички, за которые давно уже никто не пытался дернуть: все знали, что за это я дерну кому-то кулаком в лицо.

Она улыбалась, прижимая к груди какие-то книжки. А напротив нее стоял Костя – придурок из параллельного класса, который перевелся пару недель назад. Он еще не понял, что к Рихтер подходить нельзя, поэтому улыбался и что-то ей втирал, подписывая себе этим смертный приговор.

А потом поднял руку и аккуратно заправил Вике выбившуюся прядку волос за ухо.

Я бросил спортивную сумку посреди коридора, но даже не услышал, с каким грохотом она упала. Притопил вперед, чтобы услышать окончательно выбесившее меня:

— Так как насчет кино, карамелька?

— А как насчет выбитых зубов, придурок?

Я толкнул его руками в грудь, отгоняя сразу на несколько шагов от Рихтер.

— Мирон!

— Ты долбанулся, Суворов?

— Какая она тебе карамелька, дебил? — я не обратил никакого внимания на прозвучавшие фразы. — Свалил от нее! Чтобы я тебя рядом больше не видел!

Каждое свое слово я сопровождал тычком и был готов к тому, что Костя ответит хоть на один. Но он оказался тем еще ссыклом, не способным ни на что, кроме как отталкивать мои руки.

— Сумасшедший! — в итоге выдал он, развернулся и ушел, успев переброситься какими-то загадочными взглядами с Викой. Я уже дернулся, чтобы за это настучать ему по башке, но именно в тот момент Ви ударила меня книжкой по спине.

— Ты чего устроил?

Я обернулся. Она смотрела на меня снизу, насупившись. Щеки красные, глаза – блестящие. Косички еще эти по обе стороны от лица.

Я тогда представил, как она в таком виде пошла бы в кино с Костей. Как улыбалась бы ему, как смеялась над его тупыми шутками. Как разговаривала бы с ним вместо того, чтобы разговаривать со мной.

И понял, что хрена с два я дам этому случиться.

— Он назвал тебя карамелькой! — возмутился я, сжимая пальцы в кулаки. От одного только воспоминания они начинали чесаться.

— Это не оскорбление, если ты не знал! — в тон ответила Рихтер. — Мне, может, понравилось, или ты этого не допускаешь?

Я фыркнул.

— Как может понравиться такой бред? Ты кто угодно, но не карамелька.

Она надула губы и наверняка захотела сложить руки на груди, но все еще держала в них учебники.

Обиделась.

— И кто же я тогда? — задрала подбородок, посмотрела с вызовом. — Ведьма?