Прости, моя Победа

Рихтер всегда была красивой. Всегда! Сколько я себя помню, даже с подростковыми прыщами и вся в зеленке от ветрянки, которой мы болели вместе. В школе кто-то за сочетание цвета волос и глаз называл ее ведьмой, за что сразу получал от меня по лицу. Какая из нее ведьма? Она же – нежность в чистом виде.

А внутри этой нежности – отравленный клинок. Об этом тебе, Мирон, думать надо.

— Мир?

Надо собрать мозги в кучу. О чем там она спрашивала?

— Букет.

Вика коротко кивнула и скрылась за стеклянной дверью, а я отвернулся, пытаясь привести мысли и чувства в порядок.

Мне плевать на Рихтер. Я выкинул ее из своей жизни ровно тогда, когда она додумалась лечь под другого мужика. Я прожил без нее три года и семь месяцев. Я переболел, пережил, зализал раны и жил дальше. Да, с доверием теперь проблемы, но это уж как получилось.

У нее – своя жизнь, в которой Вика, вот открытие, работала. Помнится, раньше она вообще не собиралась этого делать: хотела путешествовать и заниматься домом. Я ее поддерживал: знал, что легко смогу ее всем обеспечить. Не от того, что она – белоручка. Просто потому, что моя женщина не должна возвращаться домой загруженная и уставшая.

Возможно, в этом и была моя ошибка? Что дал слишком много свободы?

Но, учитывая прошлые интересы Ви, какой-то странный выбор места для трудовой деятельности. Отец вполне мог записать ее на любую должность в своей фирме, где младшая Рихтер гребла бы деньги лопатой, ничего при этом не делая. С дипломом юриста Вика вообще могла пойти открыть собственную практику: родители точно помогли бы.

Но флористика? Вообще не вязалось.

Неужели так на нее повлияла потеря ребенка?

Эту тему я так и не прояснил для себя, хотя вопрос зудел на подкорке. С Кристиной Рождественской попытался завязать разговор, но как только она поняла, что речь пойдет про Вику, сразу сдала назад.

— Нет-нет, Мир, прости, но тут я – пас, — она даже подняла руки, отгораживаясь от меня. — Она не хочет видеть тебя в своей жизни, и я считаю это правильным решением. Так что держись от нее подальше, вам обоим будет от этого лучше.

«Она не хочет видеть тебя в своей жизни». Можно подумать, я туда рвался!

— Белые или розовые Ирине Викторовне не очень понравятся, поэтому красные, — раздался в стороне знакомый голос, заставивший меня вздрогнуть.

Вика выходила из холодильника, удерживая в руках две огромные охапки каких-то цветов. Очевидно, тащить их ей было тяжело, и я с трудом удержался от желания помочь.

Тормози, Мир. Вы не в тех отношениях. Вы даже не друзья. Вы никогда дружить не умели.

— На твой вкус, — отмахнулся я от всего сразу: и от собственных мыслей, и от возможных вопросов.

Рихтер кивнула, а я… отвернулся. Смотреть на нее, такую близкую и такую далекую, было куда больнее, чем я готов был себе признать.

Держись, Мир. Это просто гребанные цветы. Пикнешь картой и забудешь обо всем.

Пять минут. Пять минут ведь я смогу потерпеть?

Глава 7. Мирон

Я не собирался следить за Рихтер, но в моменте осмотра зала взгляд как-то сам собой соскользнул к стойке, на цветы, инструменты. А после – женские пальцы.

И почему-то там и остался.

Вика работала без слов. Сорвала упаковочную бумагу с рулона, разложила перед собой на мраморной поверхности, затем – один за другим – брала стебли в левую руку, правой выравнивала, поворачивала, прикидывала. Движения четкие, до автоматизма отработанные. Она наклонилась к цветам, и рыжие пряди выпали из косичек, рассыпавшись по щекам – она даже не попыталась откинуть их назад, настолько была сосредоточена на деле. Кончик языка чуть выступал между губами, как в детстве, когда она решала трудную задачку по математике.

Меня это всегда бесило и одновременно умиляло. Сейчас – второе перевесило.

Она добавляла какие-то другие цветочки – мелкие, голубые, – и стебли с зелеными листами. Поворачивала, смотрела со всех сторон, что-то передвигала и продолжала. Словно ритуал какой-то, который понимала только она.

И от которого не мог оторваться я.

Вика обрезала стебли под углом, скрепила лентой, обернула композицию в крафтовую бумагу – один слой, чуть внахлест – еще один, другого цвета. Пальцы скользили по бутонам легко, почти нежно – словно она боялась их повредить. Вика никогда не была такой с цветами. Вообще. У нас дома стояли букеты, которые привозили я или курьеры, и обычно на них никто не обращал внимания. Мы могли неделю не менять воду в вазе и даже не заметить, что розы уже сгнили, пока приходящий клининг не выкидывал их за нас. Но сейчас…

Сейчас Вика едва ли не боготворила растения в своих руках.

Так что же с ней стало за эти годы?

Рихтер выбрала еще одну ленту и проворно скрепила ей композицию. Подняла готовый букет, поправила один лепесток, провела большим пальцем по обертке. Потом – короткий вздох, как у художника, закончившего картину, едва заметная удовлетворенная улыбка и – поворот ко мне. Я не успел отвести взгляд. Наши глаза встретились.

Внутри что-то дернулось. Старое. Теплое. То, что я давно закопал под тоннами злости и обиды.

Раньше мне нравилось просто смотреть на нее. Завтракать в одной кухне, лежать рядом в кровати, пока она листала ленту в телефоне. Слушать, как она напевала под душем. Наблюдать, как она чистила апельсин – аккуратно, спиралью, будто ошибись она – и весь мир рухнет. В такие минуты я чувствовал себя на своем месте. Целым.

И сейчас – черт возьми – я почувствовал то же самое. Тишина, ее руки, ритм дыхания. Гипноз.

Но это неправильно.

Она мне изменила. Она меня предала. Она выбрала другого и вытерла о меня ноги. Я не имел права получать от нее удовольствие – даже такое крошечное, даже невольное. Наблюдение за Викой, это тепло в груди – все это принадлежало другому человеку. Тому Мирону, которого больше не существовало.

— Готово, — произнесла давно уже не моя Победа, опуская букет на стойку ближе ко мне.

— Красиво, — мазанув взглядом по цветам, ответил я и потянулся за телефоном. — Картой оплачу?

— Да, конечно.

Вика заправила вылезшие из прически прядки за ушки, снова становясь девчонкой из моего прошлого, и вытащила откуда-то из-под столешницы терминал. Уверенно ввела сумму – очевидно, делала это неоднократно. Сколько она здесь работала? Явно не пару месяцев.

Она поставила устройство и подвинула ко мне, но смотрела при этом куда-то в сторону. Я решил ответить тем же, поэтому внимательно следил, как с моего счета списалась внушительная сумма.

Охренеть. Я все еще спускал бабки на Рихтер. Словно и не уезжал никуда.

— Чек нужен?

— Нет, спасибо.

— Тебе спасибо, что выбрал «Вирон». Будем рады снова видеть в числе клиентов.

Какой-то странный разговор у нас получался. Вроде бы, вполне соответствующий моменту и обстоятельствам, а все равно с ощущением полного отрыва от реальности. Словно не мы. Не там. Не о том.

Я подхватил букет со стойки – приличный, а ведь Рихтер заложила сюда меньше половины от пачки. Как же она тащила эту махину сама? Она же миниатюрная и худая, в ней сил…

Стоп! Опять не о том.

Я отвернулся, чтобы уйти – самый правильный вариант. Не прощаясь, не продолжая диалог и не задавая вопросов, которые глупое сердце задать очень хотело. Но я уговаривал себя: меня ждали дела. Родители и Рихтеры.

— Черт, — последняя мысль заставила остановиться на полпути.

Если я притащу цветы только для матери, но обделю ее подругу, обе сгнобят меня за столом недовольными взглядами.

Пришлось обернуться.

Другая Рихтер вопросительно приподняла бровь.

— Что-то еще? — ровно поинтересовалась она, аккуратно собирая оставшиеся цветы.

— Да. Нужен еще букет для твоей мамы.

Казалось бы, вполне обычная фраза, правда? Но Вика вздрогнула – настолько внезапно и так заметно, что я невольно нахмурился. Один из стеблей в ее руках переломился, и, кажется, Ви это расстроило.

— Хорошо, — кивнула она, но теперь ее голос звучал в разы глуше и тише. — Пару минут.

Она куда быстрее собрала все, что было разложено на столешнице, вернула в холодильник, а после…

Ушла. Спряталась за той самой занавеской, из-за которой выходила. Спустя пару секунд ко мне вышла другая девушка – улыбчивая и совершенно незнакомая.

— Добрый вечер, чем могу вам помочь?

Я… подзавис. Какого хрена только что произошло? Почему моей матери Вика собрала крутой букет якобы из любимых цветов, а для своей прислала сменщицу?

И почему меня вообще это колышет?

Я повторил требование другой девушке. Она задала кучу раздражающих вопросов: кому дарите, с какой целью, какой возраст, бюджет, повод. Вика работала лучше, на опережение. Такой подход мне нравился больше.

В результате флористка покивала головой и пообещала собрать достойный букет, вытащив несколько вазонов из холодильника. И да, она тоже перекладывала бутоны, осматривала композицию, заворачивала в крафт. А я за ней наблюдал.

Но это как смотреть на работу художника и подражателя: один творил, а второй просто повторял. Возможно, поэтому второй букет обошелся мне гораздо дешевле?

Только всю дорогу до родительского коттеджа я думал вовсе не об этом, а о том, что за неполные четыре года я точно что-то пропустил. И это «что-то» не давало мне покоя.

К моменту, когда передо мной приветливо распахнулись знакомые ворота, все действующие лица были уже в сборе, так что мне пришлось парковаться по принципу «куда приткнешься». Ничего, успокаивал я себя. Сегодня заберу свою малышку, а завтра отцовский водитель вернет это корыто арендодателю. И все, свобода.

Отец встретил на пороге – и очень в тему, потому что от букетов у меня уже отваливались руки. Но отреагировал он на них странно.

— О, смотрю, заезжал в «Вирон»? — усмехнулся старший Суворов, кивая на цветы для матери. — Вика всегда держит ранункулюсы для твоей матери.

— Вика держит? — повторил я, замирая перед открытой дверью.

— Да. Это ее бутик. Не знал?

В очередной раз за этот день я почувствовал себя потерянным в этом мире. В целом, не было ничего удивительного в том, что Рихтер завела себе игрушку – быть владелицей какого-то салона красоты, магазина дизайнерских шмоток или даже цветочки – это очень даже в ее характере. Но самой работать? Да еще и руками?

Я точно в этой вселенной проснулся?

— А она будет? — поинтересовался я, расслышав голоса Рихтеров в глубине дома.

Отец растерял свою улыбку – еще одна странность в копилку.

— Нет. Вики не будет.

Не скажу, что этот факт меня расстроил, скорее наоборот. Вчера было очень не в кайф весь праздник сидеть и делать вид, что мы не знакомы. Повторять то же самое в родном доме мне не хотелось.

В холле привычно пахло домом: этот ни с чем не сравнимый аромат сразу всего – и маминых духов, и клининга, и блюд из доставки. И чего-то еще, присущего только этому месту. Хочешь или нет, а тут начинаешь чувствовать себя иначе. Не таким одиноким. Не таким брошенным. Любимым.

Особенно когда из гостиной выходила мама в своем строгом деловом костюме и приветливо распахивала объятия.

— Мирон, дорогой! Как я скучала!

— Привет, мам!

Моя мама – председатель городского суда, и этим все сказано. Суровая, строгая, часто – безэмоциональная. Но каждое ее слово – взвешенное и обдуманное, поэтому, если она говорила «скучала», значит, действительно это испытывала.

Она обнимала меня за шею и целовала в щеку, ничуть не смущаясь моего высокого роста: во-первых, на ней каблуки, а во-вторых, если Елене Альбертовне что-то нужно, то ее и танком не остановить. А я все равно улыбался, потому что тоже скучал.

— Это тебе!

Мама почти покраснела – этого не видно на коже, но можно считать по глазам, – и приняла букет, тут же зарываясь в него носом.

— Боже, какие красивые! Откуда вы с папой только берете такую красоту в это время года?

Я невольно обернулся на отца. Он тоже улыбнулся, но глаза – холодные. Мама что, не знала, что букет из салона Вики? Серьезно?

И словно в подтверждение моих мыслей папа едва заметно отрицательно махнул головой.

Я начинал чувствовать себя посреди вселенского заговора, не меньше.

— Пойдем скорее, наверняка голодный! — насладившись букетом, мама под руку принялась утаскивать меня дальше. — Я заказала твою любимую утку из «Ла Кларанс». Ты не против?

И зачем спрашивать, если блюда уже расставлены на широком столе?

— Нет, мам. Не против.

В гостиной, совмещенной со столовой, нас, как и предупреждал отец, уже ждали Рихтеры: Генрих и его жена Марина, родители Вики. Они вежливо мне улыбались и выглядели точно такими же, какими я их помнил. Он – чуть полноватый, с аккуратной бородкой и седеющими волосами. Она – олицетворение светской львицы: ухоженная, изящная, миниатюрная и рыжеволосая, из тех женщин, чей возраст без паспорта не угадаешь.

Оба смотрели на меня так, будто перед ними любимый сын.

— Мирон, с возвращением! — первым вперед, как обычно, выступал Генрих Германович и протягивал мне руку, однако только рукопожатием не ограничился, а еще и похлопал меня по спине. — Прекрасно выглядишь! Австрийский воздух пошел тебе на пользу.

Пошло на пользу мне отсутствие вашей дочери. А воздух тут совсем не причем.

— Здравствуй, Мироша, — подплывала следом Марина Григорьевна и по-свойски расцеловывала меня в щеки. — Рада тебя видеть!

От отцовского покашливания я вспомнил про второй букет и сразу же вручил его несостоявшейся теще.

— Это вам, теть Марин.

— Ой, не стоило, — отмахнулась она, но цветы приняла. — Смотрю, ты остался таким же галантным.

Да, остался. Это все влияние Вики: она мне с детства твердила, что приходить на встречу с женщинами без подарка – это дурной тон. Поэтому на свидания с ней я всегда таскал либо шоколадки, либо цветы, либо еще какие-то подарки.

Въелось, видимо, до самых костей.

— Давайте за стол! — тут же принималась командовать мама. — Мирон еще не ужинал.

И сказать бы ей, что я сыт, но госпожу Суворову это все равно не остановило бы. Моя мама – домашний тиран. С этим и я, и отец давно уже смирились.

Дальнейший вечер проходит весьма предсказуемо и ровно так же, как проходил всегда: родители обсуждали что-то свое, периодически задавая мне вопросы про Австрию и работу, но в большей степени были сконцентрированы на своих темах. Раньше это не вызывало никаких эмоций, потому что я легко мог найти, чем себя отвлечь. Например, сидящей по правую руку от меня девчонкой.

Но сегодня рядом никого не было. И обсуждения, не имевшие за собой никакого практического смысла, раздражали.

Я особо и не вслушивался. Потягивал свою воду с лимоном, смотрел по сторонам, изредка кивая или улыбаясь, если нужно было. Беседа шла о ком-то из детей общих знакомых, и я не уделял ей внимания, пока не раздался вопрос:

— Ну а ты, Мирон, — улыбалась мне госпожа Рихтер. — Не женился случайно на какой-нибудь немке?

— Нет, — ответил я и усмехнулся. — На женитьбу у меня с некоторых пор аллергия.

Должен признаться: я не думал о том, что и кому говорил. Просто выплюнул то, что первым пришло на ум, но оно упало на стол как атомная бомба.

Атмосфера сразу же изменилась: стала тяжелой, вязкой, напряженной. Улыбки женщин – приклеенными. Взгляды мужчин – нахмуренными.

И я готов был к тому, чтобы меня отчитали за неподобающие намеки, но…

— Думаю, я должен извиниться за поведение нашей дочери, — вдруг произнес Генрих Рихтер, глядя в упор на меня. — Ее поступок, Мирон, невозможно оправдать. Поэтому от моего лица и от лица Марины прими наши искренние извинения и сожаления о том, что Виктория оказалась неподходящей для тебя кандидатурой.

Со стороны это, наверное, выглядело трогательно. Родители невесты, кающиеся за оступившуюся дочь. Но у меня внутри что-то екнуло – не облегчение, а скорее неловкость.

— Генрих, не ты виноват, — вступилась мама, вытирая губы салфеткой. — Мы все понимаем. Виктория поступила недостойно. Семьями дружим столько лет, а она… — мама покачала головой, и в ее голосе прозвучало искреннее осуждение. — Нет, так нельзя. Ты воспитывал ее лучше.

— Воспитывал, — усмехнулся Генрих Германович, но усмешка вышла горькой. — А она выбрала свой путь. Мы с Мариной давно смирились: наша дочь нас подвела. И тебя, Мирон. И себя саму.

— Она знала, на что шла, — тихо, но твердо добавила Марина Григорьевна. — Мы ее не оправдываем. Никогда не оправдывали.

Я видел, как мой отец отвел глаза и отложил вилку. Он не произнес ни слова, но я интуитивно почувствовал, что он если не поддерживал, то точно не возражал против подобных формулировок.

— С нашей стороны претензий к вам нет, — с вежливой улыбкой отозвалась мама и накрыла своей ладошкой ладонь Марины Рихтер. — Вы всегда были и остаетесь нашими друзьями. А что до Виктории… — она пожала плечами. — Думаю, мы все вынесли собственные выводы из сложившейся ситуации.

Все кивали. Все однозначно были на моей стороне. Родители Вики – ее же родители – говорили о ней в прошедшем времени, как о человеке, который «подвел», «поступил недостойно», «выбрал свой путь». Видимо, мне должно было стать легче, и в каком-то смысле даже стало: я не один против всего мира, меня не осуждали, меня жалели и поддерживали.

Но внутри билось возмущение: за что они так с ней?

Я смотрел на Генриха и Марину и не понимал. Это же их дочь. Единственная. Они растили ее, любили, гордились. А теперь сидели за столом друзей и открыто принижали ее – без злости, даже с грустью, но так уверенно. Как будто давно вынесли приговор и смирились. Как будто Вика для них уже не та, кого надо защищать.

Мне было не по себе. Потому что я помнил, насколько Вика была семейной девочкой: с какой теплотой отзывалась об отце, как часами могла разговаривать с матерью по телефону, как обожала их традицию воскресных обедов, на которые всегда тащила меня. А теперь ее семья открыто выступала против. Что это могло значить для нее?

— Спасибо, — сказал я наконец, потому что молчать было уже неловко. — Ценю. Но давайте сменим тему.

Мама тут же подхватила идею, завела разговор о театре и ближайших постановках, и напряжение потихоньку рассеялось. Я поднес к губам стакан и сделал глоток. Вода казалась горьковатой.

Уезжая, я дал себе зарок не интересоваться жизнью Виктории Рихтер. Но сейчас я уже начал сомневаться, что это было правильным решением.

Я понимал, что упустил что-то важное. И теперь мне очень хотелось узнать, что именно.

Глава 8. Мирон

Никогда не верил в судьбу и предопределенность. В моем понимании человек сам управлял своей жизнью, и только его поступки, желания и стремления могли формировать путь, по которому он шел.

Лично мои поступки, желания и стремления укладывались в одну простую истину: держаться от Виктории Рихтер подальше.

Тогда какого хрена мы постоянно пересекались?

После того «семейного» ужина у меня был короткий разговор с Матвеем и Олегом касательно событий, произошедших с Рихтерами в мое отсутствие. Короткий – потому что ничего толкового друзья сказать мне не могли.

— С тех пор, как вы расстались, я с Викой не общался, — пожал плечами Устинов и самоустранился из диалога, уделив все свое внимание какой-то девчонке за соседним столиком пафосного ресторана.

Пришлось переключаться на Рождественского, потому что он точно не мог ответить так же: мы оба знали, что его жена и Рихтер – подружки.

— Мир, тебе зачем это? — скривившись, поинтересовался Мот. — Понять не могу, тебя до сих пор не отпустило, или ты заделался в мазохисты? Хочешь, чтобы по тебе опять прошлись в грязных сапогах?

— Причем тут это? — отмахнулся я. — У меня родаки с Рихтерами через день ужинают вместе. Я хочу понимать, что мне еще от этих посиделок ждать.

Матвей долго смотрел на меня, пристально, проникновенно. Не знаю, что он пытался во мне найти – не было там ничего. Поэтому, видимо, смирился и признался:

— Бабские сплетни не собираю, — отвернувшись в сторону зала, проговорил Рождественский. — Знаю только, что они не общаются. Вообще. Вроде как даже денег перестали Вике давать, она где-то полгода на мели сидела. Откуда в итоге взяла бабки на свои цветы – без понятия. Помог, видимо, кто-то.

Такого поворота я не ожидал. Одно дело – не одобрять поступок дочери и осуждать ее за это, но другое – полностью прекращать общение и оставлять без средств к существованию. Вика же не работала ни дня в своей жизни! Даже подработками никакими не увлекалась – в универе только волонтерила на праздниках, но это чисто раз или два. Как она вообще могла без денег прожить? Полгода!

— И давно они разошлись? — уточнил я, хотя примерно понимал, что услышу в ответ.

— Сразу после твоего отъезда.

Тогда я в первый раз ощутил это: укол чего-то, похожего на вину. Мог ли я своим решением сломать не только собственную жизнь?

Гордость быстро забила этот тонкий голосок. Я все сделал правильно. Если бы остался с Викой в одном городе, нам обоим было бы в разы хуже.

А на следующий день мы с ней столкнулись… в кофейне. Я ехал на работу и тормознул у ближайшей из тех, чье название помнил. Посреди города. Просто от балды: увидел знакомую вывеску и остановился. Вошел внутрь с мыслями о капучино, и… остолбенел, когда точно у стойки увидел знакомые рыжие волосы.

Я со спины ее мог узнать. По одному только плетению косички – в этот раз единственной.

Она как раз забирала свой кофе и оборачивалась. Взгляд – вниз, под ноги. Даже не смотрела, куда шла. А я – не отступил. Итог закономерен.

— Ой! Простите! — врезавшись в меня, произнесла Рихтер, прежде чем поднять глаза. И сразу же застыла, словив узнавание.

Я тоже словил: от запаха ее духов. Или это лосьон для тела? Никогда в этом не разбирался. Но пахло… прошлым. Очень теплым, нежным и трогательным прошлым.

Трогательным – от слова «трогать». Поэтому сгробастать Рихтер в объятия и прижать к себе хотелось с такой силой, что даже ладони зачесались.

Я отступил первый. Она шагнула в другую сторону.

— Прости, — шепотом бросила она и ушла.

Весь день я возвращался мысленно к этой встрече – прикидывал, как мы могли так столкнуться, обитая в совершенно разных районах города, крайне далеких от кофейни. Я даже проверил адреса цветочных магазинов Вики – около кофейни не было ни одного. Так как она там оказалась?

Поняв, что найти ответ мне не по силам, я постарался абстрагироваться. Осваивался на новом рабочем месте, обустраивал хату, закупался продуктами. Никаких больше рыжих макушек. Никакого сбившегося с ритма сердца.

Через два дня мы с отцом обедали вместе в итальянском ресторане – мой родитель слишком его нахваливал. Всего два квартала от офиса – мы даже дошли до него пешком. Сидели, обсуждали дела, кушали. Я слушал объяснения по поводу нового контракта, скользил взглядом по залу, не ища ничего конкретного.

Но находил, да. То, чего вообще не должен был видеть.

Вика сидела за столиком с какой-то женщиной, они оживленно что-то обсуждали. На ней была красивая белая блузка с кружевными вставками, которая выгодно оттеняла цвет ее волос и глаз. В этом наряде Рихтер казалась особенно красивой.

Господи, да кому я врал? Она выглядела охрененно. Всегда. В дизайнерских шмотках и моих потасканных майках.

Но сейчас это была какая-то незнакомая мне Вика Рихтер. Собранная, сосредоточенная. Деловая. Не девчонка, которую я таскал на руках и прижимал к себе по ночам. Взрослая, самостоятельная женщина.

— Ты с ней хоть поговорил?

Вопрос отца заставил нахмуриться и отвернуться от Вики. К обсуждению контракта он точно не относился.

— Ты о чем?

— О Вике, — папа указал взглядом в сторону ее столика. — Вы поговорили после того, как ты вернулся?

— Нам не о чем разговаривать, — отрубил я и вернулся к своей пасте.

Увы, отец не посчитал тему закрытой.

— Учитывая, как вы расстались…

— Мы расстались, потому что она мне изменила! — еще более жестко напомнил я. — И залетела от другого мужика.

— Ты не знаешь подробностей.

В отличие от меня, родитель говорил спокойно и даже мягко, словно я – псих какой-то, который мог сорваться от одной неосторожно брошенной фразы.

— А ты знаешь? — усмехнулся я, откладывая приборы и складывая руки на груди.

— Вика знает, — так же ровно ответил Суворов. — Не хочешь у нее спросить?

— Я не хочу иметь с ней ничего общего!

— Поэтому ты добрых пять минут не мог оторвать от нее глаз?

Парировать было нечем, и от этого внутри самого себя было тошно. Я не хотел ничего общего с Рихтер, но стоило ей появиться поблизости, как взгляд не мог от нее отлипнуть.

Мы были вместе девятнадцать лет, почти ежедневно. За три года такое не забудешь.

— Мы слишком часто сталкиваемся, — в итоге ответил я, отворачиваясь к окну.

— У вас один круг общения, — краем глаза я видел, как отец пожал плечами. — Вы постоянно будете сталкиваться в одних и тех же местах, это неизбежно. Вы должны как-то научиться… сосуществовать во всем этом.