Прости, моя Победа

Это было ее самое нелюбимое прозвище, которое никто больше не вспоминал. Кроме самой Рихтер.

Я пожал плечами. И выдал первое, что пришло на ум:

— Ты – моя Победа.

— Это не комплимент, — не оценила Ви.

— Это факт, — отрезал я. Когда Вика приходила на мои баскетбольные матчи, я всегда выигрывал. Всегда.

Она, вероятно, подумала о том же, поэтому упрямо сжала губы и отвернулась к окну, снова притягивая книжки к груди.

— Вообще-то, Костя пригласил меня на свидание, — не глядя в мою сторону, призналась Рихтер, провоцируя меня догнать остолопа и отпинать его по первое число. — И я хотела на него пойти.

— Сходи лучше на свидание со мной, — я не задумывался о том, о чем говорил. Просто говорил. — Хочешь – в кино, хочешь – в кафе.

Вика закатила глаза, но все-таки переключила внимание с внутреннего двора на меня.

— Может, ты еще и парнем моим будешь? — усмехнулась она.

Я удивился. Искренне. Потому что в голове звучал только один вопрос:

А кто, блин, если не я?!

Мне казалось, это понимали все вокруг, поэтому и не подходили к Рихтер ближе, чем позволяли правила приличия и длина моей руки. Даже до Кости бы дошло, просто он слишком туп, чтобы допереть до этого раньше.

Одна Вика, чтоб ее, не понимала. Или делала вид?

А я просто брал и делал: наклонялся и касался своими губами ее губ. Неумело и немного неловко, потому что я ни с кем никогда не целовался.

— Такой ответ тебя устроит?

Она стояла и смотрела на меня широко распахнутыми глазищами. Рот чуть приоткрыт, взгляд – шальной. Косички. Ни тогда, ни сейчас не видел никого красивее.

Ви так долго молчала, что я собирался уже плюнуть на все и уйти, как вдруг:

— Не поняла, если честно, — тихо прошептала она и облизала губы. — Не мог бы ты повторить?

Я повторил – и это уже было больше похоже на настоящий поцелуй, особенно когда книжки Рихтер грохнулись на пол, чудом не задев наши ноги, а ее руки легли мне на грудь.

Даже сейчас, сидя в машине под окнами нашей общей квартиры, я помнил вкус Викиных поцелуев. Казалось, оближись – и сможешь его почувствовать.

Это было теплое воспоминание. Теплое и болезненное.

В бар к парням я так и не вернулся – колесил по знакомым маршрутам, а домой завалился уже под утро. Успел порадоваться, что завтра не нужно было идти на работу.

Тогда я еще не понимал, насколько хреново мне будет в четырех стенах. Потому что Рихтер, к присутствию которой в своих снах я вроде бы уже привык, вдруг начала из них выбираться.

Я лежал в постели и вспоминал, как она доверчиво прижималась ко мне, обнимая бицепс своими худыми ручками.

Я делал себе кофе и думал о том, как она всегда ворчала, если я добавлял в маленькую чашку сразу две ложки сахара.

Я смывал с себя эти мысли в душе, но ощущал фантомные прикосновения не капель к своей спине, а ее пальцев.

Я не хотел признаваться, что мне было одиноко без нее, поэтому просто сбегал из квартиры на вечернюю пробежку.

Сказать, сколько раз мне показалось, что я видел ее в толпе?

Восемь. Восемь женщин, в которых я находил ее черты. Прическу, поворот головы, походку. Даже дурацкий похожий плащ.

Это все злило. Настолько, что ближе к ночи я отправился в ближайший клуб, чтобы забыться в объятиях другой женщины.

Я даже нашел кого-то. Мы целовались, сидя на диване, она забралась мне на колени, потянулась рукой к паху, дотронулась. И организм тут же дал команду в мозг: это не та рука. Не то прикосновение. Не та сила сжатия, не те стоны, не те, черт бы их побрал, губы!

Все было не то. Вся моя жизнь превратилась в гребаные флешбэки. И я не знал, как из них выбираться.

Возможно, решение вернуться было ошибочным. Еще более ошибочным, чем изначально уходить.

В итоге лучшее, что я смог придумать, это загрузить мозг работой.

Я отменил себе выходные, а когда поинтересовался у отца, могу ли приехать в офис в воскресенье, он даже обрадовался. В отличие от меня, он всегда был трудоголиком – и он, и мама. В детстве я куда чаще видел гувернантку, чем родителей, поэтому, видимо, и предпочитал общество друзей посиделкам в пустом доме. И однажды дал себе и Вике обещание, что никогда не поставлю работу на первое место.

Как круто могли измениться жизненные приоритеты, да?

Не могу сказать, что работа помогала идеально, но моментов мнимого «узнавания» действительно становилось меньше. В офисе почти не было рыжих, маленьких и зеленоглазых. Общался я в основном с мужчинами. По городу больше не ездил, ограничившись маршрутом дом-работа.

Никаких шансов обмануться, казалось бы. И все равно в лифте я ощущал запах похожих духов. В отражении в стекле кабинета видел призраков за спиной, которые подходили ко мне, обнимали за талию и прижимались щекой к лопаткам. На светофорах ловил себя на мысли, что постоянно рассматривал пешеходов.

Я давал себе установки – и они работали. Но сбоили.

— Ты какой-то измотанный, — заметил в четверг отец после совещания. — Плохо спишь?

— Запоздалая акклиматизация, наверно, — соврал я.

Отец покивал своим мыслям, но лечить меня не стал.

— Завтра отмечаем юбилей фирмы, ты помнишь? — уже на выходе из кабинета догнал меня его вопрос. — Ты должен там быть.

У меня не было никакого желания присутствовать на этом празднике жизни, но я понимал, что отсутствие вернувшегося наследника будет воспринято превратно, особенно после того, как ради меня отцу и вовсе пришлось придумать новую должность – помощник первого заместителя. Ясен пень, что доброжелателей у меня от этого не прибавилось, а завистников и без этого было полно. Давать им поводов зубоскалить еще больше – не в моих интересах.

Я планировал пробыть на банкете всего пару часов: дождаться конца официальной части, помелькать в толпе и отчалить. Но когда бы все шло по моим планам?

Все началось с украшения столов: на всех стояли маленькие букетики, из которых ненавязчиво, но различимо торчала визитка: «Viron». Буквы с самого начала показались мне знакомыми, но, когда сложились в слово, я сильнее сцепил челюсти.

И здесь Рихтер.

К моему счастью, ее самой не было: у официантов я узнал, что оформлением занималась отдельная команда, которая уехала за полтора часа до начала празднования. Никто не задержался.

Дальше – стандартный вопрос: «Шампанское?». Я – кивнул, молодой человек склонил бутылку над бокалом, а я рассмотрел этикетку.

Новый флешбэк: я и Вика в кафе напротив Эйфелевой башни, пьем именно этот напиток. Ви смеется и говорит, что завтракать в Париже вином и круассанами – мечта всех ее подружек, которая сбылась почему-то у нее. Я тогда пообещал ей, что исполню любую ее мечту, и мы долго целовались, сидя в обнимку на одном стуле.

Пришлось заменить шампанское на виски под неодобрительным взглядом отца.

Потом были разговоры – много, разных, на совершенно посторонние темы. Начальник отдела снабжения жаловался, как его жена разбила подаренную машину, а я вспоминал, как учил Вику водить. Старший бухгалтер нахваливала бутик, в котором покупала платье, а у меня перед глазами Рихтер, выходящая из кабинки в очередном умопомрачительном наряде.

Я никогда не видел проблем сходить со своей девушкой на шопинг. Мне нравилось смотреть, как она выбирает себе наряды – особенно если поход в магазин включал в себя отдел нижнего белья.

Начальник службы безопасности хвастался дочерью, окончившей школу с золотой медалью, а я слышал у себя в голове насмешливый голос Вики: «Ну и что ты будешь делать с этой позолоченной ерундой? Давай хоть на стенку повесим, будем детям показывать и говорить, какой у них умный отец».

Мы. Хотели. Детей. Наших. Двоих: мальчика и девочку. Попозже, не сразу, но…

Через два часа я никуда не уехал: я банально спивался, стараясь не показывать вида. Куда бы я ни шел, с кем бы ни разговаривал – везде Рихтер и наше с ней прошлое. Оно стояло за моей спиной и все сильнее стягивало удавку на шее, не давая вдохнуть полной грудью. Оно давило бетонной плитой на плечи, прижимая к земле.

Оно меня просто уничтожало. И я ничего не мог с этим сделать.

Я смотрел на свое отражение в туалетном зеркале, упирался руками в мраморную раковину и понимал, что все. Это клиника, Мирон Андреевич. Пора признаться, что сам ты не справляешься.

— Я дико скучаю по Виктории Рихтер.

Я произнес это вслух. Впервые за четыре долбанных года. Не задумываясь о том, слышит меня кто или как это может быть воспринято. Я признался в своей слабости и своей боли. И сделал это дважды.

— Потому что я все еще ее люблю.

Мне не стало от этого легче. Пальцы сами собой сжались в кулаки, скулы напряглись, зубы впечатались друг в друга. Я всегда думал, что любить – это кайф, но сейчас эта любовь делала мне больно. Она ломала мне кости, она выворачивала внутренности, стягивала их в узел и выдирала без наркоза.

Я подыхал от этой любви. И не знал, как с этим справиться.

Я хотел сдохнуть прямо в той пафосной уборной. Но я должен был возвращаться обратно, вежливо улыбаться и делать вид, что внутри меня нет выжженной пустыни.

Я ополоснул лицо холодной водой, прикрыл на миг глаза, напоминая себе, что я все еще не сомневался в выбранном решении. Отрепетировал ту самую улыбку и двинулся на выход.

Девять шагов до поворота. Ароматические галлюцинации, на которые я уже привычно не обратил внимания. Шаг в сторону.

Столкновение. Разряд тока по телу. Сбитое дыхание.

Вика Рихтер. Зеленые глаза. Две косички. Прижатые к груди… нет, не книги. Папки с документами. Приоткрытый рот.

Кажется, в тот момент моя психика окончательно схлопнулась, потерявшись среди «тогда» и «сейчас». Меня повело. Контроль… исчез.

За свои действия я больше не отвечал. Совсем.

Глава 11. Вика

Когда я вышла из клиники, мне пришлось заново учиться жить в мире, где не было Мирона. Приходить в пустую квартиру и не ждать, что повернется ключ в замке. Самой носить сумки с продуктами до дома. Разбираться в квитанциях, цоколях у лампочек и том, где у нас лежали отвертки.

Это был очень долгий путь к самостоятельности, который я с тем или иным успехом прошла под надзором кошки.

Теперь мне предстояло учиться жить в мире, где Мирон был, но не со мной.

Это представлялось куда более сложной задачей. Как минимум потому, что я вообще не понимала, с какой стороны к ней подойти.

Раньше я позволяла себе вспоминать наше общее прошлое – те самые светлые моменты, которые у нас с Миром были. Их было много! Господи, просто миллионы. Как он держал меня за руку. Как тихо звал по имени. Как улыбался, пряча лицо у меня в волосах.

Летом Мир всегда покупал мне мороженое – обычный рожок, который как-то умудрялся довезти до дома нерастаявшим. Зимой и осенью – теплый пунш. А каждую весну покупал мне новый шарф, потому что я постоянно простывала. Теперь каждый из них заботливо был сложен на отдельную полку в шкафу – я их больше не носила. Но иногда, когда было особенно тоскливо, забиралась на подоконник, заворачивалась в один из них и долго смотрела вниз, на засыпающий город. Маркиза сидела на моих коленях, и мне казалось, что все обязательно станет лучше.

Я не боялась вспоминать Мирона. Не боялась представлять, как он бы вернулся, а я – приняла бы его. Без вопросов. Без осуждения. Просто забыв обо всем. Первое время я всерьез задумывалась о том, чтобы и самой поступить так: бросить все и отправиться к нему в Австрию. Выяснить адрес было бы не трудно – Крис вряд ли отказала мне в такой просьбе. Решиться – страшно, но возможно.

Только сначала у меня не было на это денег. Потом – времени. И в какой-то момент я поняла, что поезд ушел. Если и совершать подобное безумство – то сразу, а не по прошествии такого количества времени. Даже если бы я отправилась сразу, как закончила лечение, это все равно было бы поздно.

Поэтому я разрешила себе воспоминания. И они не причиняли мне боль по одной простой причине: я верила, что повторить их невозможно. Ведь Мирон – где-то там. А я – здесь.

А теперь я понимала, что между нами гораздо меньше, чем пара тысяч километров. Что узнать его адрес – все еще не проблема, но теперь добраться можно было за несчастные минуты. Час – если Мир поселился за городом у родителей. Одна поездка на такси или прогулка по городу. Мелочь, если подумать.

Позвонить в его дверь. Сказать, что я скучала. Признаться, что до сих пор его люблю.

Так просто, если подумать.

Но теперь еще более невозможно, чем раньше.

Потому что «тогда» у меня оставалась надежда, что Мирон меня примет. А сейчас я не сомневалась, что этого не будет.

Я помнила его холодный, пробирающий насквозь взгляд. Помнила его тихое «Забыли все, что между нами было». Знала, что это значило.

Для него все кончилось. Он не видел возможностей отыграть или вернуться назад – к тому моменту, где мы еще были счастливы. Он хотел идти вперед, и я не могла его в этом винить.

Хотела бы, да. Но не могла.

В том, что с нами произошло, моей вины было несоизмеримо больше. Это – данность, которую я никогда не смогу изменить.

Поэтому мне стоило заново учиться жить. В мире, где даже призрачной надежды больше не было.

Я понимала, что не справлюсь сама, и поймала себя на желании возобновить терапию. Но мой психотерапевт, как назло, оказался в отпуске: предстояло ждать две недели. Пришлось выкручиваться самостоятельно, а для этого я знала только один действенный способ: работать.

Обычно я готовила отчет для инвестора в конце мая, но сейчас решила перенести срок на пораньше. Несколько дней я посвятила цифрам, таблицам, диаграммам. Погрузилась в выписки, сравнения, аналитику. Засиживалась допоздна на кухне, обложившись бумагами, ноутбуком и чашками из-под кофе.

Маркиза смотрела на меня с осуждением, но терпеливо сворачивалась клубочком на диванчике рядом, а не на своем любимом месте на кровати. Ждала, пока я, с трудом держа открытыми покрасневшие глаза, доползала до спальни и падала на покрывало. И устраивалась под боком, тихо мурлыча.

Наверное, это был первый мой отчет, который я подготовила так быстро. Но, когда я уже собиралась привычно привезти его в офис Андрея Суворова, вдруг вспомнила, что там теперь обитал и другой Суворов.

Тот, который мой Мир.

Встречаться с ним я не хотела – отчаянно трусила, что в очередной раз его холодный взгляд пробьет мне грудную клетку насквозь, а эту рану я уже не смогу залечить. Поэтому я дождалась вечера, и лишь тогда набрала единственный номер в моем быстром наборе.

— Виктория! — Андрей Геннадьевич ответил после третьего гудка – я не помнила еще ни одного раза, чтобы он не взял трубку. С того самого дня, как я позвонила ему и призналась, что готова принять его помощь, он стал единственным человеком, которому я могла доверять. — Надеюсь, ты решила порадовать старика своим звонком просто так?

У нас всегда были хорошие отношения. Родители дружили – тут без вариантов. Я чувствовала, что Суворовы меня любили, но от дяди Андрея этой любви всегда получала чуточку больше, чем от его жены. Елена Альбертовна казалась мне женщиной холодной, а ее муж воспринимался улыбчивым солнышком. И даже сейчас, слыша его голос в трубке, я невольно улыбалась.

— Хотела узнать, как у вас дела, — поддержала я позитивное начало беседы. — И сказать, что у меня готов новый отчет за прошлый год.

На том конце провода раздалось тихое цоканье.

— Ты же знаешь, мне они не нужны, — кажется, в сотый раз попытался отказаться Андрей Геннадьевич, но я была неумолима.

— Они нужны мне. Скажите, когда у вас будет возможность посмотреть – я привезу.

Старший Суворов не признавал электронные документы – говорил, у него строчки в глазах сливались, поэтому мы всегда обсуждали с ним годовые итоги «Viron» при личной встрече. Возможно, об этом дядя Андрей просил только для того, чтобы удостовериться: я в порядке и больше не собиралась впадать в депрессию. Я не винила его в этом. Мне и самой не хватало живого общения, а это – прекрасная возможность чуть-чуть прикоснуться к своему прошлому. Счастливому прошлому.

— Приезжай в понедельник в офис, — привычно предложил Суворов. — После обеда, найду для тебя окошко.

— А можно не в офис? — сильнее сжимая телефон пальцами, попросила я, постаравшись не выдать охватившую меня дрожь.

Не знаю, удалось или нет – дядя Андрей всегда был на редкость проницательным, но молчал он долго. На заднем фоне я слышала играющую музыку и чьи-то разговоры – вероятно, он был на каком-то мероприятии, а тут я со своими отчетами. Как обычно – не вовремя.

— Можно и не в офис, — внезапно задорно ответил Суворов. — Сможешь в ресторан подъехать? Недалеко от твоего дома. Я скину адрес. Буду тут еще пару часов, если приедешь – пообщаемся где-нибудь в укромном уголке.

Вариант показался мне хорошим, поэтому я согласилась, а спустя пару минут уже вызывала такси. Даже наряжаться особо не стала, так и осталась в косичках, с которыми обычно ходила по дому, только костюм сменила на водолазку и джинсы. Подхватила папку, телефон и с воодушевлением отправилась на встречу.

Подвох я почувствовала в тот момент, когда увидела смутно знакомую вывеску и табличку «Закрыто на спецобслуживание» на двери заведения. Неуверенно вошла внутрь и сразу же наткнулась на девушку-хостес, которая уточнила, являюсь ли я сотрудником фирмы «Легат». Я мысленно обругала себя, рассмотрев баннер за ее спиной: детище Андрея Геннадьевича сегодня отмечало тридцать лет с даты основания. Вот что за музыка играла на заднем фоне: компания праздновала день рождения.

В этот раз дядя Андрей ответил после первого гудка, но до того, как я успела извиниться, что отвлекла, и сообщить, что мы можем встретиться позже, он уверенно бросил:

— Подъехала? Подожди минуту, я сейчас выйду.

И бросил трубку.

Я переминалась с ноги на ногу под заинтересованным взглядом сотрудницы ресторана и не могла не думать ни о чем, кроме того, был ли Мирон здесь. Ведь это фирма его отца, в которой он теперь работал – Крис ненавязчиво сообщила мне все подробности в одном из прошлых разговоров. Андрей Геннадьевич собирался уходить на пенсию, а кому еще оставлять семейный бизнес, как не сыну?

Так что да, наверняка Мирон был здесь. За стенкой. Сидел за столиком – один? С кем-то? Общался. Радовался. Улыбался.

Как бы я хотела, чтобы он сейчас вышел. И не выходил никогда.

Но вместо него через минуту появилась его постаревшая копия – с неизменной улыбкой, радостным блеском в глазах и раскрытыми объятиями.

— Молодец, что приехала! — сграбастав меня в медвежьи объятия, сообщил дядя Андрей, сразу же отстраняясь.

— Вы не сказали, что у вас тут мероприятие, — смутившись, призналась я. — Я бы ни за что…

— Даже не продолжай! — перебил меня Суворов. — Ты меня ни от чего не отвлекаешь. И раз я тебя позвал, значит, я хотел тебя видеть. Так что давай без лишних терзаний, Вик. Пошли, попробуем найти тут тихое местечко.

Все та же хостес выделила нам один из кабинетов, где мы с дядей Андреем расположились за столом. Без лишних слов мужчина притянул к себе мою папку, уверенно перелистывая страницы.

Когда он забрал меня из больницы и привез домой, Суворов замер в дверях и поинтересовался, чем бы я хотела заниматься. Он предлагал восстановиться в университете или доучиться в другом городе, готов был и без образования предоставить хорошее место в своей фирме. Или вложиться в дело, которым было бы интересно заниматься мне. Я тогда ничего ему не ответила, но через пару дней он приехал снова с пакетом продуктов и тем же вопросом.

— У тебя в клинике было много занятий, — напоминал он, попивая чай на моей кухне. — Может, какое-то из них тебе понравилось достаточно, чтобы дальше в этом развиваться?

Он был прав – от неврозов лечили разными методами. Музыкой, книгами и даже физическим трудом. Но из всего, что там предлагали, мне больше всего понравилось заниматься с растениями.

Там это называли «цветочной медитацией»: нас усаживали посреди большого зимнего сада, выдавали корзины с цветами и просили составить букет. Сначала я не понимала, какой в этом смысл, и просто складывала стебли как попало. Мне казалось, это просто способ занять руки, чтобы не думать о плохом. Но психолог, наблюдавшая за нами, однажды сказала: «Посмотри, ты берешь две розы и просто ставишь их рядом. А можешь ли ты почувствовать, как им хочется стоять? Может, одной нужно быть чуть выше, чтобы увидеть солнце, а другой – чтобы спрятаться в тени листа?»

Это звучало безумно, но в этом что-то было. Я начала прислушиваться не к голове, а к кончикам пальцев. И постепенно хаос в корзине и в голове начинал обретать порядок.

В какой момент мои композиции перестали походить на тихий ужас и стали олицетворять искусство? Я не поняла. Но мой психотерапевт, прошедший со мной все стадии лечения, однажды признался, что у меня действительно талант.

Об этом я вспоминала, когда говорила:

— Мне нравятся цветы. Кажется… у меня получаются красивые букеты.

Тогда я не знала, что спустя неделю Андрей Суворов вернется ко мне с предложением попробовать открыть свой цветочный бутик. Он принес мне готовый бизнес-план, но сразу предупредил, что мне придется всем заниматься самой. Он дает деньги и возможность, но остальное – с меня.

Я согласилась скорее от безысходности, чем действительного желания, но, когда он ушел, а я погрузилась в изучение бумаг, идея медленно разгорелась во мне до состояния пожара.

Мне пришлось многому учиться и многое познавать на собственном опыте. Хватало и ошибок, и неудач. Но Андрей Геннадьевич во всем меня поддерживал, а когда я бездарно слила деньги на аренду, не проверив арендодателя, а тот меня обманул, Суворов просто перевел мне новую сумму и посоветовал хорошего адвоката.

— Не жалей денег на свое дело, Вика, — говорил он мне тогда. — В данном случае экономия не сработает. Порой лучше переплатить, но спать спокойно, чем сохранить что-то, а потом потратить в два раза больше.

Я запоминала не только его советы, но и все те суммы, которые Суворов в меня вложил. Колоссальные суммы, которые я сразу пообещала ему вернуть, как только это будет возможно. Дядя Андрей, конечно, отказывался, но я стабильно раз в месяц переводила ему часть прибыли. Да, это смешные цифры по сравнению с долгом. Но я чувствовала, что это правильно. А он мне позволял.

— Мне кажется, или в прошлом отчете вот эти цифры были ниже? — ткнув пальцем в одну из диаграмм, поинтересовался Суворов.

— Я сменила поставщика, — тут же пояснила я. — Он больше берет за доставку, но его цветы всегда доезжают свежими, как будто их только срезали. Из-за этого продажи выросли, а количество брака – снизилось.

— Умница, — совершенно искренне улыбнулся мне дядя Андрей. — Даже не сомневался, что ты справишься. И особенно порадовался, когда увидел твои букеты в оформлении ресторана сегодня.

Меня вдруг осенило: вот откуда название заведения показалось мне знакомым! Не так давно они заказали у нас цветочное оформление сразу нескольких банкетов.

— Если бы я знала, что это для вас, сделала бы скидку, — честно призналась я.

— Я у тебя ничего не заказывал, — подмигнул мне Суворов. — Мы оплачивали банкет под ключ, и я рад, что за цветами ресторан обратился именно к тебе. Растешь, фрау Рихтер.

Я смущенно улыбнулась, откидывая косички за спину. Он прав: бизнес, задумывавшийся как побег от реальности, действительно рос, а вместе с ним росла и я. Не только как предприниматель, но я как человек, который верил в свои силы. Впервые я занималась тем, что мне нравилось, и это дело приносило не только удовольствие, но и прибыль.

Мне было чем гордиться. И я гордилась.

— У тебя много заказов из области, — уже на другой странице с анализом клиентов акцентировал внимание Суворов. — Не хочешь открыть новые филиалы?

— Я думала об этом, — призналась ему. — Но пока не уверена, что морально готова к такому шагу.

Впрочем, это неплохая возможность хотя бы на время сбежать из города, где теперь жил Мирон.

Дядя Андрей покивал на мои слова, но переубеждать не стал. Он никогда не давил, только направлял или раздавал бесплатные советы – очень ценные.

— Если надумаешь, я помогу, — заявил он.

Пару лет назад я бы категорично отказалась. Но сейчас… сейчас я думала не как гордая девочка.

— Я посчитаю все и приду.

Оставшиеся бумаги Суворов просматривал в тишине, внимательно скользя взглядом по строчкам. А когда закрыл папку и придвинул ее ко мне, на его лице светилась привычная улыбка.

— Вижу, что мои вложения не пропали даром, — именно этой фразой заканчивал он каждую нашу встречу.

А я отвечала одно и то же:

— И я верну их вам до последней копейки.

Это уже что-то вроде нашей личной шутки, но с большой долей правды. Если мои дела и дальше будут идти так же, я смогу закрыть долг за два с половиной года. Но если действительно соберусь расширяться… возможно, возвращать остаток суммы мне придется уже другому Суворову.