Прости, моя Победа

Мы еще немного обсудили мои бутики, а после я засобиралась домой.

— Уверена, что не хочешь остаться? — уточнил Андрей Геннадьевич, когда я уже поднялась на ноги. — Я приглашаю.

— Спасибо, дядя Андрей, но я пас.

Я постаралась, чтобы мой отказ не звучал грубо или резко, но Суворов вдруг растерял все свое добродушное настроение и спросил в лицо:

— Из-за Мирона?

Я вздрогнула и сглотнула, что не осталось незамеченным: отец Мира раздосадованно покачал головой.

— Вика, вам надо поговорить, — заявил он тоном, не терпящим возражений.

— Мы поговорили пару дней назад, — призналась я, лишь бы закрыть эту тему.

— Очевидно, не о том, раз ты шугаешься от одного только имени, а мой сын выглядит так, словно его поезд переехал.

Пришлось прикусить язык, чтобы вопрос, уже готовый сорваться с губ, остался внутри. Я не должна интересоваться, почему Миру плохо. Это не обязательно должно быть связано со мной – у него может быть целый миллион причин для плохого настроения или самочувствия. Куда более актуальных причин, чем невеста-предательница.

— Я пойду, Андрей Геннадьевич, — в итоге выдавила из себя, опуская дверную ручку. — Спасибо за встречу, и поздравляю с юбилеем компании.

Он что-то ответил, но я не расслышала: прижала к себе папку посильнее, вызывала такси и, уперевшись взглядом в ковер под ногами, двинулась на выход. Я не должна была об этом думать, но… думала, конечно. Невозможно не думать о самом важном человеке, который страдал. Даже если страдал он не из-за меня. Или наоборот – из-за меня.

Все, чего я хотела, это чтобы Мирон был счастлив. Раньше думала, что смогу сделать его таким, но теперь… теперь признавалась, что не справилась. И искренне желала ему того же счастья с кем-то еще.

Да, причиняя этим боль себе. Но лучше страдать буду я, чем он.

Я к этому привыкла. Справлюсь. У меня есть кошка и запись к психотерапевту через две недели. А этого вполне достаточно.

Но этого оказалось катастрофически мало, когда выступившая из-за угла фигура преградила мне путь, а я в очередной раз не успела уклониться.

Я еще не подняла глаз, а уже знала, кого перед собой увижу. Потому что эта дрожь по телу, это сбившееся дыхание и сошедшее с ума сердце всегда реагировали подобным образом только на одного человека в моей жизни.

Я замерла. Застыла. Я так не хотела его видеть, чтобы не раниться еще больше. Я так хотела его видеть, потому что уже была ранена достаточно. Но сейчас… мне потребовались все свои силы, чтобы посмотреть Миру в лицо.

Какой же он красивый. И уставший. Его отец был прав: выглядел Мирон неважно. Круги под глазами, щеки слегка впали. Взгляд… потерянный. Или сумасшедший, я так и не поняла.

Кончики волос влажные. Галстук ослаблен. Воротник рубашки чуть загнулся, хотелось его поправить – аж кончики пальцев сводило. Пиджак расстегнут.

Как же Мирону шли костюмы! И как он не любил их в детстве. Ходить на занятия в форме для него было настоящей пыткой, и он с радостью являлся бы в гимназию голым, чем в брюках и рубашке. Галстук и вовсе называл удавкой и вечно получал выговор за то, что не носил его.

В один из дней он возмущался особенно сильно, заворачивая рукава до локтя. А я поправляла ему воротник и честно призналась в том, что давно крутилось в голове.

— А мне нравится, как на тебе сидят рубашки. Сразу хочется затащить в постель и сорвать с тебя все.

Это было задолго до того, как мы впервые переспали. Но желание… оно не спрашивало про возраст или планы. Оно просто было.

С тех пор Мирон не носил рубашки только дома. А я всегда таяла, когда видела своего делового Мира в костюме.

Таяла и сейчас. Потому что именно таким я его и помнила. Без холода в глазах. Без ядовитых фраз. Близкого. Родного. Целующего меня так, что мир кружился перед глазами.

Только когда папка выпала из моих ослабевших рук, я поняла, что мне это не кажется. Что не было никакой интрузии, не было никакого флешбэка. Был Мир – мой Мир.

И его губы на моих губах.