Сказания Междукняжья. Раскайся

Лутар только широко улыбался в ответ, пусть рассказ Яшика и не сулил ему ничего хорошего.

Оказалось, за ним явился слуга самой Нави — навец, один из ловцов сбежавших душ, тех, что смогли обойти законы мироздания и улизнуть из Нави, уже будучи ею поглощенными или вот-вот должными переступить порог между миром живых и мертвых. В отличие от Собирателей душ, навцы не охотились за теми, кому не суждено упокоиться из-за неправильной или насильственной смерти.

Согласно правилам магического мира, не имели навцы права и преследовать души, за которые был уплачен назначенный Навью выкуп, как в случае с Лутаром. Но, видимо, появление Вех нарушило привычный ход вещей куда серьезнее, чем всем думалось, и навцы распоясались.

— Не волнуйся, дед Борун покумекает и сообразит, как тебя сберечь, — дополнил свой рассказ Яшик, когда заметил тревогу на лице Лутара. — Да и Кромешник на нашей стороне. Как-нибудь прорвемся, клыкастый.

Лешачонок подмигнул упырю и легонько толкнул его плечом. Лутар тяжело вздохнул. Скорее бы Веяна вернулась.

Глава 5. Как же быть?

Берг не находил себе места после разговора с Отцом Зрящим, хотя прошло уже несколько дней с той беседы. Не помогали ни тяжелые тренировки, ни долгие молитвы. Зачем по-прежнему преклонял в храме колени перед Праматерью, Берг и сам не очень понимал, но эти привычные действия, вбитые в голову с ранних лет, дарили некое ощущение стабильности и покоя, столь ценное для него в разваливающемся на части мире. Жаль, умиротворение это длилось ненадолго.

Нынешней ночью Берг тоже не сомкнул глаз. Мысли то и дело возвращались к Веяне, а стоило смежить веки, и пред очами возникали души убиенных им, которые не оставляли единца ни на миг.

Берг устал.

Коль бы мог, прямо сейчас отправился сражаться с Вехами, чтобы вышибить запалом битвы из башки всю дурь, но, увы, пока не разрешится дело с Веяной, из Надмирного града его не выпустят. Пару раз возникали порывы улизнуть тайком и не возвращаться, пока все не будет кончено с ведьмой. Ну, в самом деле, не откажется же Отец Зрящий от чтения ее памяти только из-за отсутствия Берга?

Ан нет, так единец не поступил бы никогда. Поклялся выполнять все приказы Вящего Совета — держи слово и не смей давать слабину.

Берг и без того корил себя, что скрыл от Межимира одну крайне важную вещь.

«Чистая кровь, чистая. Нужен только ты, Умраново отродье», — эти слова, произнесенные Вехой в сражении при Стародубках, единец хорошо запомнил, но осознавал, что расскажи он о них Отцу Зрящему, и тот запрет его в Сторожном монастыре.

Хранить такой секрет от читающего мысли бога было очень нелегко, однако Берг не мог допустить, чтобы Межимир прознал о стремлении Вех поймать потомка Умрана. Тем более до сего момента единцу всегда удавалось избежать плена. Ну не мог Берг позволить себе сидеть сложа руки, когда его братья гибнут в схватках с черными вихрями, должен был делать хоть что-то.

Не раз и не два приходило ему на ум пойти к Веяне и расспросить обо всем, узнать, почему именно он нужен Вехам. Ведьма наверняка ведает что к чему. Но Берг отмахивался от этих мыслей. Если ее до сих пор не разговорили лучшие дознаватели Братства, то с ним она беседовать и подавно не станет.

За окном забрезжил рассвет. Берг проворочался в постели еще с час и встал. Его опочивальню, порушенную в гневном припадке в день беседы с Межимиром, уже привели в порядок. Но комната будто лишилась прежнего уюта. Или для Берга сейчас попросту нигде не было места?

Он умылся приготовленной слугами с вечера водой, натянул на себя простую полотняную рубаху да штаны и вышел в коридор.

По дому уже разносились шаги и тихие голоса холопов. С улицы слышалось завывание ветра. Сегодня был только первый день зимы, но месяц декар уже разбушевался не на шутку и снега за ночь намело по щиколотку.

Со второго этажа, где находились комнаты господ, Берг спустился на первый и отправился в трапезную. Запах Велимира учуял еще на лестнице, поэтому, застав его здесь в столь ранний час, ничуть не удивился.

Велимир, тоже в простецкой рубахе и штанах, сидел в одиночестве за огромным дубовым столом, за которым некогда семейство Умрановых собиралось полным составом едва ли не каждый день: сам Велимир, Мирослава Никитична, Берг и его старшие сестры с мужьями да детьми и, конечно, приемыш Лутар.

Берг замер в дверях. В трапезной было мрачно, свечей никто не зажигал, а тусклого света с улицы не хватало, чтобы как следует осветить просторное помещение. Мелкий снег с дождем при каждом новом порыве ветра бился в окна со звуком бросаемой в стену крупы. Огонь в очаге едва тлел, и в комнате царила неприятная, сырая прохлада.

На столе перед Велимиром стоял кубок, рядом — початая бутыль вина. По правую руку от отца Берг увидел еще один наполненный кубок, а подле него лежал любимый гребень Мирославы Никитичны.

Берг тяжело и шумно вздохнул, привлекая внимание погруженного в свои мысли Велимира. Тот встрепенулся и поднял взор на сына. Поразительно, но для человека, утонувшего в скорби, вершитель не выглядел ни осунувшимся, ни постаревшим с горя, ни даже просто усталым. Наоборот, Велимир будто помолодел на несколько лет, а в темных глазах горело нечто сродни воодушевлению. Берга этот взгляд изрядно тревожил. Он прекрасно понимал, что причина такой ненормальной бодрости и собранности кроется отнюдь не в освобождении от жены-колдовки, а в жажде мести. Да, именно желание отомстить Межимиру за смерть Мирославы Никитичны давало Велимиру силы жить дальше и не опускать руки ни перед какими трудностями.

— Еще не утреневал? — Берг привалился плечом к дверному косяку и сложил руки на груди.

— Так вот же, — Велимир кивнул на кубок и, взяв тот за ножку, медленно покрутил его из стороны в сторону.

— То не еда, — недовольно покачал головой Берг.

— Ничего другого в горло не лезет. — Велимир провел рукой по волосам, взъерошив их. — Такого за ночь нагляделся, сыне, что жрать еще не скоро захочется.

— Беженцы? — Берг невольно посмотрел в окно.

Ясное дело, ничего, окромя уже впавшего в зимнюю спячку сада, он не увидел, но звериным нутром улавливал присутствие сотен чужаков, толпившихся под стенами Надмирного града. Если чуток напрячь воображение, единец легко мог представить стихийные лагеря с простолюдинами, молящими о спасении Безокую Праматерь и Вящий Совет.

— Они самые. — Велимир осушил кубок и налил себе еще. — Кучу малышни из какого-то приюта при одном из дальних монастырей привезли. Все седые, тощие и беззубые. Суставы скрюченные. У половины бельма старческие на глазах, да и остальные едва видят. Рыдают, просят унять боль в телах одряхлевших, зрение вернуть, — вершитель умолк на миг, тоже уставился в окно и продолжил бесцветным голосом: — Лекари малышню осмотрели. Большинству из них не боле седмицы осталось.

Берг не нашелся, что ответить. Все это он видел уже не раз и единственное, на что был способен, — беситься от бессилия перед жуткой напастью. Единец прошел в трапезную и сел на стул слева от отца. Они молчали долго. Велимир не мигая глядел на красную жидкость в кубке, Берг — на матушкин гребень.

— Она умеет возвращать отнятое Вехами время, — наконец нарушил тишину Берг.

Велимир встрепенулся и непонимающе уставился на сына. Тот уточнил:

— Веяна. Я сам видел.

— Отец Зрящий знает?

Берг пожал плечами и, облокотившись о стол, уперся лбом в сплетенные пальцы.

— Я не обсуждал это с ним.

И снова тишина, и снова Берг заговорил первым.

— Бать, — поднял он голову и заглянул отцу в глаза.

— Чего?

— Почему не винишь меня, — Берг указал на гребень матери, — и делаешь вид, что между нами все как прежде?

Этот вопрос вертелся на языке еще со дня казни Мирославы Никитичны, но Берг не решался его задать. Ему хватало и того, что сестры больше не желали с ним видеться и запрещали встречаться с племянниками. Когда Велимир просто принял произошедшее как данность и не стал допытываться у Берга о мотивах его поступков, последний выдохнул с облегчением и счел, что лучше будет и вовсе не поднимать эту тему. Велимир был жив, здоров и даже сохранил место вершителя — о большем Берг тогда и не мечтал.

Межимир счел Велимира не более чем марионеткой в руках Мирославы Никитичны и Баюна. К такому выводу бог пришел после того, как на одном из допросов Мирослава Никитична созналась, будто годами тайно опаивала мужа отваром дурман-травы, дабы ослабить его связь с Межимиром и взять под свой полный контроль. Служители Житницы чар обследовали Велимира и действительно нашли в его теле отголоски слабой, дурманящей ворожбы.

Берг с малолетства восхищался матерью, но в тот день зауважал ее во сто крат сильнее. Мирослава Никитична всегда была дальновидна. Берг был уверен: взаправду порабощать Велимира она и не думала, да и никакая дурман-трава не ослабила бы в нужной мере заклинание самого Межимира. Наверняка Мирослава Никитична хотела таким образом обезопасить мужа, чтобы в случае чего взять всю вину на себя, и ведь не просчиталась.

Но Бергу было мало разгадать замысел матери: сегодня вдруг стало жизненно необходимым узнать, что на уме у отца. А Велимир меж тем не спешил с ответом. Взял гребень покойной жены и задумчиво повертел вещицу в руках.

— Какой мне смысл в чем-то тебя винить, Вьюжик? — Вершитель нежно провел пальцами по резному узору на гребне и слабо улыбнулся. — Я не имею на это никакого права. Не после того, как убил вот этими вот руками, — он продемонстрировал ладони Бергу, — Сивера и Ладу, оставив Лутара сиротой. Не я ль вел Ратмира, друга своего лучшего, на костер и приказал тебе сгубить его жену и малолетнюю дочь? Не я ль, видя, как стала ненавистна тебе оборотничья суть после убийства брата, все равно велел тебе вступить в Братство? Ты всего-навсего поступил так, как должно поступать любому единцу. Не мне тебя судить. И я, и твоя мать понимали, чем рискуем, когда дерзнули пойти против Межимира. Мы сделали свой выбор, ты сделал свой. От этого ты не перестанешь быть моим любимым и драгоценным чадом.

Берг громко сглотнул ком в горле, ощущая, как к глазам ни с того ни с сего подступили слезы.

— Неждан, — прошептал он, кашлянув в кулак. — Брата звали Неждан, но ты никогда не зовешь его по имени.

Велимир только усмехнулся невесело и постучал гребнем по столешнице. Лицо его посуровело, из взгляда исчезла задумчивость, он будто одним махом отсек воспоминания о погибших сыне и жене. Теперь перед Бергом сидел привычный ему вершитель: собранный, грозный, мрачный.

— Значит, утверждаешь, будто твоя ведьма может возвращать из Нави пожранное Вехами время?

Бергу не понравилось, что отец, как и множество раз до этого, сменил тему разговора, стоило произнести имя брата, но ворошить прошлое дальше и сам сейчас был не в настроении. Он потянулся через стол, взял кубок, предназначавшийся покойной Мирославе Никитичне, осушил его в несколько глотков и ответил:

— Говорю же, я уверен в этом.

— Отчего же докладываешь о таком только теперь? Да еще не Отцу Зрящему, а мне?

Оказалось, объяснить Велимиру причину, по которой скрыл сие знание от Межимира, куда труднее, чем думалось. Берг уже начал жалеть, что вообще полез к отцу с разговорами, но идти на попятную было поздно.

Единец взял бутыль, намереваясь снова наполнить свой кубок, но та оказалась пуста. Он громко кликнул слугу и велел принести еще вина. Мальчонка, прибежавший на зов хозяина, кинулся исполнять поручение. Когда в коридоре стих звук его торопливых шагов, Берг решился посмотреть в глаза отцу.

— Я, кажись, люблю ее, бать. Ненавижу дрянь этакую за то, что ведьма, но люблю куда сильнее. Сука! — Берг вдруг с силой швырнул кубок об пол, порывисто встал и прошелся из стороны в сторону.

Велимир наблюдал за сыном молча, давая тому время собраться с мыслями.

— Дурак я последний, — заговорил Берг уже спокойнее и пнул носком сапога кубок, который со звоном откатился к стене. — Напредставлял себе всякого. Думал, отдам ее Межимиру. Он у нее силу отнимет, и станет Веяна обычной девкой. А там уж я как-нибудь да заберу ее себе, прощение выпрошу, и заживем мы счастливо.

Берг перестал ходить из угла в угол и остановился позади стула, на котором ранее сидел, взялся за спинку и покачал головой.

— Не слабоумный ли я у тебя, бать, а? Тогда казалось, славно все порешал. А что в итоге? И Вехи никуда не делись, и она в клетке сидит, истерзанная вся, едва живая. Срань сратая.

Берг смотрел в пол и больше не двигался. В этот момент вернулся мальчик-слуга. Поставил перед господами бутылку, увидев на полу кубок, быстренько поднял его и принес Бергу новый. Поинтересовался, не нужно ли достопочтенным господарям чего еще, и, убедившись, что других поручений не будет, ушел, закрыв за собой дверь в трапезную.

— Ну-у-у, — протянул Велимир, разливая вино по кубкам, — все люди, влюбившись, умом скудеют подле тех, кто сердцем их завладел. Не ты первый, не ты последний. Да и кто знает, как бы все обернулось, поступи ты иначе. К тому же не о чувствах твоих я спрашивал, а о том, отчего же про способность девки в Навь за временем ходить умолчал?

Вершитель придвинул кубок к сыну и жестом велел сесть обратно. Берг противиться не стал и опустился на стул, хлебнул вина.

— Истощает ее сильно такое колдовство. Она потом на ногах едва стоит. Предела Веяны я не ведаю, но сдается мне, помрет она раньше, чем хотя бы с десяток людей спасет.

— А ты, стало быть, любой ценой хочешь ей жизнь сохранить? — понимающе хмыкнул Велимир.

— Стало быть, хочу.

Берг зыркнул на отца исподлобья, не до конца понимая, чего от него ожидать, однако, помедлив пару ударов сердца, добавил:

— Только все одно не спасу я ее. Уж ты-то наверняка знаешь, что задумал Межимир.

Велимир откинулся на спинку и опять принялся крутить в руках гребень Мирославы Никитичны. И так он на эту вещицу глядел, будто ждал, что в ней найдет ответы на все терзающие вопросы.

— Дурь он задумал. — Вершитель сжал гребень в левой руке, а правой осенил себя знамением Безокой. — Вот те знак. Не дастся девка так просто. До сих пор не далась и теперь смиренно на смерть не пойдет.

— Не тягаться ей с Баюном, — возразил Берг, запустил пальцы обеих рук в волосы, сжав те у корней, и помотал головой. — Лишилась она части своих сил и вконец ослабла от пыток. Баюшка ее как букашку раздавит и тогда…

Велимир вскинул руку, прерывая сына.

— Ты сюда ведь не жаловаться явился и предположениями обмениваться, а за советом. Так вот тебе мой отцовский совет, Вьюжик. — Велимир отложил гребень, подался вперед и крепко стиснул руку сына. — Если готов все бросить и вечно в бегах среди нечисти жить, то хватай свою ведьму и беги. Останавливать не стану, но знай: в покое тебя не оставлю. Если Межимир велит, выслежу, где бы ты ни был, и обратно приволоку. Скажет убить — убью. Потому что сейчас ослушаться его не могу. Твои сестры и племянники в его руках. Рисковать ими я не буду. Не пришло покамест мое время Межимиру вызов бросать.

— Или… — Берг чувствовал, что Велимир не все высказал, есть что-то еще, и не ошибся.

— Или смирись. Спустись в усыпальницу, посмотри на ведьму в последний раз. Открой ей все, что лежит у тебя на сердце, и как следует попрощайся. Если веришь, что скрытое в ее разуме и правда поможет нам с Вехами разобраться, то придется расстаться с ней навсегда.

Велимир отпустил руку Берга и снова сел прямо.

— А ты? — спросил Берг, в очередной раз приложившись к кубку. — Ты как следует попрощался с матерью?

Настал черед вершителя резко встать. Он зацепил свой кубок. Тот упал набок, прокатился и замер у самого края столешницы. Вино бордовым пятном расползлось по столу, полилось на пол, забрызгав сапоги Велимира.

— Я был слишком зол на нее и угнетен тем, как все обернулось. Не сумел подобрать нужных слов. — Он шагнул к сыну и потрепал его по макушке совсем как в детстве. — Не повторяй моих ошибок, Вьюжик. Не таскай за собой вину.

Вершитель перевел многозначительный взгляд на тень сына: она была длинной, очень длинной и четкой, хотя помещение освещалось из ряда вон плохо. Велимир точно знал, в чем тут дело. Чем длиннее тень, тем сильнее чувство вины и сожаления, которые человек носит в своем сердце. Берг до недавнего времени хорошо умел прятать чувства, но никогда не умел прощать себя, даже если и виноват-то толком не был.

***

Последний раз Велимир был в усыпальнице еще при Мирославе Никитичне. По возможности он старался избегать этого места. Уж очень не нравилась ему тамошняя атмосфера и ощущение запредельно могущественной магии, которую источали чаша и саркофаги. Но сегодня наведаться в подземелья под Житницей было необходимо. Гонители-стражники пропустили его без вопросов. Да и что с них взять? Они всего-навсего марионетки Межимира — сдадут пост и часы, проведенные на страже у дверей усыпальницы, напрочь сотрутся из их памяти. Порой Велимир задумывался, сколь многое он и сам позабыл по прихоти Отца Зрящего. Бог утверждал, что в память потомков Умрана никогда не влезал, но веры тем словам было мало.

Веяна сидела в дальнем углу клетки, обхватив колени руками и упершись в них лбом. Велимир впервые подошел к ведьме так близко. Допрежь он не хотел лицом к лицу сталкиваться с той, кто вольно или невольно стала корнем всех его бед, но после откровений Берга счел, что должен повидаться с Веяной до того, как она умрет или обезумеет.

— Просто поглядеть пришел, вершитель, али спросить чего хотел? — Веяна медленно, с большим трудом подняла голову, и на бледном, осунувшемся лице, покрытом ссадинами и кровоподтеками, ярко блеснули желтые ясные глаза.

— Интересно мне стало напоследок посмотреть на ту, которая сына моего покоя лишила.

— Что из тебя, что из твоего сына никакие лжецы, вершитель, — улыбнулась лукаво Веяна. — Попробуй снова, и, быть может, разговор у нас неплохо сложится.

— Наглости тебе не занимать, охальница. Я тебе в деды гожусь, да и не в том ты положении, чтоб дерзить. Дни твои сочтены, поумерила б ты свой гонор на пороге смерти.

Велимир указал на кандалы и цепь, пристегнутую к ошейнику.

— Ой ли? Так прям и сочтены? — тихо рассмеялась Веяна.

Она схватилась за прутья клетки и невесть как смогла подняться на ноги. Ее била дрожь, но она умудрилась горделиво выпрямиться и даже сделала несколько шагов по направлению к Велимиру. Однако была вынуждена остановиться, когда цепь от ошейника натянулась, не дав ей вплотную подойти к вершителю.

— Баюн превратит твои мозги в месиво. Даже если уцелеешь, назвать это нормальной жизнью будет большим преувеличением.

Велимир стоял, заткнув большие пальцы за пояс ремня. Он ощутил почти неконтролируемый порыв отступить, когда ведьма приблизилась, но переборол его. Девица и правда была необычной. Прежде такое волнение вершитель испытывал только в присутствии Отца Зрящего и Старейшин. А ведь в ней сейчас не было и трети ее прежней силы.

— И ты, и твой сын так волнуетесь о том, что со мной станется. Но отчего же совсем не печетесь о благополучии Баюна? Он рискует не меньше моего. Такие заклятия для чародеев — клинок обоюдоострый.

Настала очередь Велимира рассмеяться. Он до сих пор отчетливо помнил неистовые чары, которые ему довелось почувствовать в пещере, когда некромант поднимал армию блуждаков. Вершитель сильно сомневался, что в нынешнем состоянии ведьма способна хоть что-то противопоставить Баюну. И все же смех его был не до конца искренним и уж точно не беззаботным. Нечто в желтых волчьих глазах, так напоминающих очи Ратмира, дорогого друга юности, заставляло тревожиться. Недаром утром он сказал Бергу, что считает затею с заклятием чтения памяти пустой.

— Баюн умеет за себя постоять, — ответил Велимир, вновь посерьезнев.

— Спрошу еще раз. Что тебе на самом деле здесь нужно? — Веяна склонила голову набок и прищурилась, всматриваясь в лицо вершителя так пристально, будто и сама умела читать мысли.

— Умри, — после долгой паузы наконец честно ответил Велимир.

Веяна удивленно вскинула брови, растирая при этом запястья вокруг кандалов, которые тянули руки вниз и вгрызались в нежную кожу. Под широкими металлическими браслетами давно уже болели незаживающие воспаленные раны, но Веяна не позволяла себе кривиться от боли.

— Считаешь, моя смерть решит все ваши проблемы?

— У Берга точно забот поубавится. Этого достаточно.

— Вот ведь малахольная семейка. Твоя жена просила меня защищать Берга и не бросать его на произвол судьбы. Ты требуешь отпустить. И как же мне быть, вершитель?

— Мирославы больше нет, и желания ее уже не имеют значения. Ты не убила Берга в Стародубках, хотя такой шанс выпадал тебе не раз. Значит, по-своему, тоже им дорожишь. А коль дорожишь, то избавь его от душевных мук. Сгинешь, и он задышит свободнее. Потому повторю: не противься Баюну и умри.

Веяна перевела взгляд с Велимира на чашу с золотым облаком и словно призадумалась о чем-то. Ударов десять–пятнадцать сердца она молчала и не спеша перебирала звенья цепи, соединяющей меж собой браслеты кандалов.

— Знаешь, вершитель, пожалуй, — желтые глазищи снова вперились в Велимира, — я отвечу так: иди к черту.

Веяна сделала шаг вперед, цепь натянулась до предела, ошейник впился ведьме в шею. Она не улыбнулась, скорее оскалилась со злостью дикого зверя, собравшегося с силами перед последним броском на охотника, и быстро зашептала:

— Из тени к свету, моей вины нету. Но вину ухватить умею, чужими сожалениями владею. Коль явилась по мою душу, все до единого приказы слушай. И сейчас я тебя призываю, видимой тебя узреть желаю.

Веяна отступила, из носа у нее потекла кровь, покраснели белки глаз. Какое бы заклинание она ни творила, даже простому человеку было бы ясно — это требует от нее колоссальных усилий. Ведьма уже не просто дрожала — ее трясло так, что пришлось держаться за клетку, чтобы не упасть. Свободную руку она вытянула перед собой и будто схватила нечто невидимое.

— Выходи, — сипло процедила Веяна сквозь зубы, и тонкая струйка крови вытекла из уголка рта. — Выходи.

Ведьма крепче стиснула невидимый предмет и резко дернула его на себя.

Произошедшее дальше не просто ошеломило Велимира, оно буквально выбило почву у него из-под ног. Вершитель пошатнулся, точно во хмельном угаре, и вцепился в прутья клетки, не веря своим глазам.

Под ноги Веяне из ниоткуда вдруг вывалилась Мирослава, но не во плоти, а в форме полупрозрачного духа. Она выглядела так же, как и в день своей казни: обрита налысо, в длинной белой рубахе. Взгляд затравленный, непонимающий. От сердца Мирославы к руке Веяны тянулась тонкая голубоватая нить, именно ее так крепко удерживала ведьма. Бывшая глава Житницы стояла на коленях, обхватив себя руками. Губы ее шевелились, но с них не слетело ни звука.

— Ее вижу и слышу только я, вершитель. Стоит мне захотеть, и она снова исчезнет.

Веяна легонько потянула за нить, и лицо Мирославы исказила гримаса невыносимой боли.

— Не смей! — Велимир со всей дури грохнул ладонью по клетке.

Веяна чуть ослабила натяжение нити. Мирослава снова что-то беззвучно забормотала.

Велимир никогда не ощущал себя таким растерянным. Он понятия не имел, что тут происходит. Почему его ненаглядная Мирослава не ушла в иной мир, а осталась среди живых неупокоенным духом? Почему она оказалась привязана к Веяне? Как ведьма смогла сотворить заклинание, если на ней ошейник и кандалы, а на саму клетку наложены чары Межимира, блокирующие всякое колдовство? Что теперь ему, Велимиру, со всем этим делать?

— Она без конца повторяет имена всех, к чьим смертям причастна. Ее разум не выдержал такого груза вины. Сожаления не позволили упокоиться и привели ее ко мне. Ведь смерть маленькой девочки, чья кровь навечно останется на руках ее сына, терзала ее боле прочих прегрешений. И даже когда она поняла, что я выжила, простить себя уже не смогла. Вот и прилепилась ко мне после смерти.

Веяна кое-как вытерла тыльной стороной ладони кровь с губ и подбородка, но из носа быстро натекла новая. Тем не менее ведьма продолжила:

— Чтобы упокоиться, твоей жене нужно услышать мое искреннее прощение, вершитель. Если помру или поврежусь умом от заклятия Баюшки, простить кого-либо вряд ли смогу. И будет твоя Мирослава вечность скитаться по Междукняжью бесплотным, безумным духом.

На последних словах Веяны Мирослава перестала бормотать и посмотрела прямо на Велимира. На лице ее мелькнула тень узнавания. Она поднялась с колен и воспарила над землей. Веяна отпустила нить, и Мирослава Никитична полетела навстречу мужу.

Велимир просунул руки внутрь клетки в надежде хоть на миг коснуться жены, но та растворилась в воздухе, когда между ними оставалось всего полпяди. Следом зашлась булькающим кашлем Веяна, разбрызгивая карминовую слюну.

Велимир много раз видел ведьм, которых разрушали их же собственные заклинания, если те неверно рассчитывали свой запас чар. Веяна колдовала под подавляющими чарами Межимира, истощенная пытками, без возможности нормально восстанавливаться, и теперь ее настигла неизбежная расплата за столь опрометчивый поступок.