Сказания Междукняжья. Раскайся

Отец Зрящий в облике холеного длиннобородого и длинноволосого мужчины неопределенного возраста, в котором всегда представал перед Вящим Советом, сидел в громоздком, глубоком кресле за письменным столом и корпел над какими-то бумагами. Межимир не прервал своего занятия при появлении Берга, а приветствие и вовсе пропустил мимо ушей.

— Сядь. — Он указал Бергу на кресло для посетителей.

Единец повиновался. Повесив плащ на спинку, сел, и время будто застыло. Межимир, погруженный в работу, не спешил начинать разговор. Берг не смел заговорить первым, памятуя о прескверном характере божества. От скуки единец стал разглядывать убранство комнаты. Не единожды доводилось ему здесь бывать, но каждый раз взор подмечал что-нибудь новое.

Сегодня внимание Берга привлекла картина над камином. Ранее там красовалась панорама Надмирного града, но теперь Бергу пришлось смотреть на сжигаемую на костре ведьму, вокруг которой плясали девки и парни. Невольно вспомнилась мать. Берг нервно сглотнул и поспешил отвести взгляд. Хоть Межимир и казался сосредоточенным лишь на бумагах, уголок его рта дрогнул в усмешке.

— Не нравится? — наконец нарушил он тишину.

— Главное, чтобы его святейшеству нравилось.

Берг малость ослабил высокий ворот рубахи и расстегнул кафтан, ибо уже начал изнывать от жары. Топили в кабинете Отца Зрящего на славу: никакая непогода не страшна, даром что под стенами Надмирного града беженцы из разрушенных поселений коченели от холода, ютясь в наспех сколоченных из всякого хлама лачугах, а то и вовсе в тканевых хлипких шатрах.

— Верно, — хмыкнул Межимир, капая на только что дописанное и аккуратно свернутое письмо сургуч и оставляя на нем оттиск своего перстня все с тем же распахнутым глазом. — Мне нравится.

Межимир отложил послание на край стола и посмотрел на Берга так, что стало предельно ясно: по душе ему была вовсе не картина, а реакция единца на нее.

Берг, в свою очередь, тоже кое-что подметил: Отец Зрящий выглядел уставшим как никогда. В последние месяцы он тратил невероятное количество сил на поддержание защиты вокруг Надмирного града. Межимир как-то вскользь упомянул, будто существует вероятность, что уцелевшие союзники Веяны все еще могут претворить в жизнь ее план — приманить к городу Вех, проникнуть в суматохе в Житницу чар и освободить Праматерь, и это его тревожит. А ведь бог умудрялся еще и гонителей прикрывать, когда те отправлялись защищать жителей Междукняжья, — делился силой, чтобы увеличить их шансы на победу над Вехами, хотя большинство гонителей правды о богах по-прежнему не знало.

Однако даже при таком колоссальном расходе чар Отец Зрящий непрестанно поддерживал поддельную личину и истинное свое обличье, которое Бергу удалось узреть в Стародубках, не казал боле никому, либо единец о том просто не ведал. Вдруг стало любопытно, много ли чар уходит у Межимира на такой вот постоянный морок?

— Совсем немного, — неожиданно ответил Отец Зрящий, откидываясь в кресле и разминая руками затекшую шею.

Берг невольно нахмурился. Смириться с тем фактом, что при желании бог с легкостью проникает в мысли оборотней, он до сих пор не мог. И хотя способы защититься от такого воздействия имелись, прибегать к ним было опасно. Межимир и без того отличался излишней подозрительностью и вспыльчивостью, а после предательства Баюна и вовсе стал видеть заговорщиков в каждом встречном.

Если Межимир и заметил мимолетное недовольство Берга, то великодушно это проигнорировал, ведь единец сделался любимчиком бога, и многое теперь ему прощалось, хоть от издевок и не уберегало.

— Ведьма, — снова заговорил Межимир, поднимаясь из-за стола и подходя к окну, в которое барабанил дождь со снегом, — по-прежнему молчит.

Единец напрягся. Речь, естественно, шла о Веяне — прочие ведающие Межимира в последние недели не волновали.

— Боюсь, тут я ничем не могу помочь его святейшеству. — Берг очень старался придать голосу и выражению лица равнодушия, которого не ощущал и в помине.

Начало разговора единцу совсем не нравилось. Не отправит же его Межимир лично пытать Веяну, зная, что она ему далеко не безразлична? Не мог же бог позабыть, как Берг отчаянно молил пощадить ведьму?

— В этом ты прав. — Отец Зрящий медленно повернулся к Бергу: видимо, насладиться видом величественного града сквозь плотную пелену дождя не вышло. — Если ее не разговорили опытнейшие дознаватели, то едва ли от тебя будет толк. — Он выдержал напряженную паузу, прищурился и ехидно ухмыльнулся, смерив единца таким уничижающим взглядом, что тому сквозь землю провалиться захотелось и больше никогда здесь не появляться. — Ты не то что пытать, даже просто обругать ее как следует не сможешь.

Берг колкость проглотил. Межимир не впервые потешался над ним из-за влюбленности в Веяну, но отказываться от своих чувств к ведьме Берг не собирался. Все еще верил, что найдет способ вызволить ее из плена и перетянуть на свою сторону. Слишком глубоко она пробралась к нему в сердце и прочно там обосновалась. Да и кто бы в здравом уме вообще пожелал отказаться от женщины, подобных которой нет на всем белом свете? Ее ум, доброта, красота и самоотверженность восхищали.

Даже в цепях, истекающая кровью под пытками и почти теряющая сознание от боли, она была невероятна. Невероятна настолько, что порой, когда Берг заставлял себя заглянуть на допрос, он замечал уважение и жалость в глазах других гонителей. Все чаще псы Совета медлили, прежде чем взяться за очередной инструмент в пыточной, все чаще выполняли свою работу в полсилы.

— Тогда зачем его святейшество меня вызвал? — Берг отогнал от себя образы истерзанной Веяны, но запоздал: тошнота уже подобралась к горлу, кровь зашумела в висках, а в груди зародился гнев.

Видит Праматерь, не такой участи он ей желал, не так все представлял, когда вонзал в ее тело отравленную подвеску.

Межимир не спешил с ответом, еще раз бросил взгляд в окно, а затем взял с подоконника кувшин и плеснул себе вина в золотой кубок, инкрустированный самоцветами. Когда сделал пару неторопливых глотков и соизволил продолжить разговор, в голосе его снова слышалась насмешка.

— Ну и знатно же девка тебе мозги запудрила.

Берг стиснул зубы, медленно выдохнул и чуть склонил голову, уставившись в пол. Не хватало еще, чтобы вездесущий бог не только в разуме, но и в глазах прочел все то, что единец думает касательно чтения чужих мыслей. Переборов дикое желание немедля защитить сознание от чужеродного вторжения, Берг сдержанно ответил:

— Это никак не влияет на мою преданность его святейшеству и Вящему Совету.

— Знаю, — жутко улыбнулся Межимир, отпив еще вина и прикрыв глаза от удовольствия. — Иначе ты отправился бы на костер вместе со своей матушкой.

Сегодня у Отца Зрящего явно было настроение поглумиться над Бергом. Видать, кто-то уже успел как следует взбесить его с утра пораньше. Межимир часто так делал, когда гневался: в общении с подчиненными намеренно старался уколоть побольнее и разбередить все душевные раны. Заодно прощупывал таким образом пределы их терпения и покорности. Бергу в этих играх не было равных. Он всегда проводил четкую границу между чувствами и долгом. Так было с Мирославой Никитичной, так было с приказом казнить Боруна, Ефима и Чистовода, к которым успел проникнуться симпатией, так было и есть с Веяной.

Да, Берг влюбился в ведьму и уже смирился с тем, что не в силах вытравить эти чувства из сердца. Но и Междукняжье он любил тоже, как и всех членов Братства гонителей. И последние гибли ежедневно в неравных боях с Вехами. Берг выбрал Междукняжье той ночью у озера, остался верен своему выбору и ныне. Пока ситуация не разрешится, Веяна — враг, которого надо заставить говорить любой ценой. Она — единственный шанс остановить весь этот кошмар и защитить жителей княжеств.

«Счастье двух людей не стоит мук сотен тысяч». Эти слова, словно заклинание, день за днем твердил себе Берг. Даже сидя в усыпальнице над пребывающей в забытьи Веяной, он и на миг не позволял себе думать иначе. Не то давно бы сгреб ведьму в охапку и попытался бы вывести ее из Надмирного града.

А Межимир меж тем отставил кубок и приблизился к Бергу, по-прежнему сидящему в кресле. Заложив руки за спину, бог вдруг изобразил нечто сродни ласковой улыбке и теплой привязанности во взгляде. Это, признаться, пугало пуще любых бесчеловечных взоров.

— Глядя на тебя, все равно что в прошлое возвращаюсь, — выдал Межимир ни с того ни с сего.

Мимолетная тень неизбывной тоски скользнула по лицу бога, но исчезла так же скоро, как и появилась. Берг даже решил, что ему почудилось: не умеет Межимир чувствовать так «по-человечески».

— Ты до жути похож на Умрана, — тем временем продолжил Межимир и резко схватил Берга за лицо одной рукой, вперившись в него застывшим взглядом и улыбаясь все так же неестественно ласково. — Вот уж не думал, что спустя столетия встречу живое воплощение друга дорогого. Радуешь старика, единец.

Межимир отпустил Берга, похлопал по щеке и добавил:

— Не меняйся, и мое благословение всегда будет с тобой.

— Благодарю его святейшество за заботу.

Берга едва заметно передернуло, внутренности болезненно заныли, будто их кто перемешал и узлами закрутил. Магия у Межимира была поистине чудовищной и неодолимой. При Берге он ее почти не скрывал, и она давила со всех сторон, накатывала то волнами опаляющего жара, то лютого мороза. А касания бога и вовсе были настоящей пыткой. Благо Межимира нечасто тянуло дотрагиваться до Берга. Но сегодня даже такого мимолетного контакта хватило, чтобы единец ощутил себя цыпленком, которого переехала груженая телега. Хотелось поскорее закончить странный разговор и уйти.

Будто почуяв нетерпение и недомогание Берга, Межимир наконец сжалился и перешел к сути.

— Я решил привлечь к допросам ведьмы Баюшку.

Сердце Берга подпрыгнуло чуть ли не к горлу, волоски на шее и руках встали дыбом.

— У каждой силы есть свои ограничения, которые никак не обойти, — нехотя пустился Межимир в объяснения, попутно вернулся за стол и вальяжно развалился в кресле. — Не избежали этого и боги. Моя матушка Праматерь намеренно сделала так, чтобы никто и никогда не смог превзойти Ее в могуществе. — Межимир досадливо тряхнул головой и цокнул языком. — Именно поэтому, умея читать разум оборотней и простых смертных, я не в силах пробиться в умы ведающих и иных.

От сего факта бога явно коробило, ибо глаза его блеснули каким-то бесовским огнем. Он начал постукивать указательным пальцем по подлокотнику, продолжив говорить:

— Баюшка же способен улавливать текущие мысли всех без исключения живых существ.

Межимир подался вперед и взял со стола сверток, обернутый красной шелковой тесемкой с кисточками на концах. Потряс им в воздухе, демонстрируя Бергу.

— Я нашел и доработал древнее, запретное заклятие, которое не только усилит эту его способность, но и поможет Баюну всецело поработить чужой разум.

Он принялся постукивать свитком по раскрытой ладони свободной руки. Берг смотрел на чертов свиток, точно завороженный, и ждал дальнейших объяснений. Те не заставили себя долго ждать.

— Баюшка завладеет всеми воспоминаниями того, над кем он будет колдовать. Правда, — Межимир нахмурился и недовольно поджал губы, — есть один неприятный момент. — Он положил свиток и уперся подбородком в сцепленные в замок пальцы. — Тот, к кому применят заклятие, либо скончается в адских муках, либо выживет, но навсегда останется немощным безумцем.

Берг вскочил на ноги быстрее, чем успел осознать свои действия и до конца осмыслить услышанное. Открыл было рот, чтобы сказать хоть что-то, но слова застряли комом в глотке. Все события последних месяцев отчего-то показались дурным сном, и Берг вдруг явственно ощутил, что хочет проснуться и вновь оказаться в уютной избе на пригорке и слушать, как дразнится Яшик, ворчит Борун, хохочет Лутар и хлопочет у печи Веяна. Но вместо этого он стоял тут. Глупое сердце заполошно колотилось в груди, а разум отказывался верить в слова Межимира. Благо бог был слишком увлечен объяснением да собственными думами и не лез больше в мысли Берга.

— Так вот, — вновь заговорил Межимир, потирая глаза и устало вздыхая, — от тебя требуется следить за Баюном, пока он будет колдовать. Неизвестно, что может выкинуть этот полоумный, если снять с него ошейник.

Межимир встал, опершись о стол. Брови его чуть изогнулись в удивлении: видимо, только теперь заметил, что Берг на ногах и смотрит волком. Бог по своему обыкновению надменно ухмыльнулся, но в голову единца не полез и спрашивать, почему тот с места подорвался, тоже не стал. Да и что спрашивать, наверняка у Берга все на лице написано.

— Позже я дам тебе оружие, способное его усмирить, — указал Межимир на стоящий у стены, окованный железом сундук аж с тремя навесными замками, по поверхности которого тянулись цепочки начертанных чем-то багровым рун. — Начнет чудить — используй оружие без раздумий, пока Баюн не разбушевался. Твоей силы и скорости должно хватить.

Бергу очень захотелось узнать, отчего Межимир сам не будет присутствовать на допросе. Как ни крути, против бога у Баюна ни шанса, а вот Берга он вполне может одолеть. Но по опыту единец уже знал: лишних вопросов лучше не задавать и тем более не стоит и пытаться угадать ход мыслей Отца Зрящего. Поэтому Берг привычно взял под контроль растрепанные чувства, вернул себе ледяное спокойствие и поклонился в пояс.

— Как прикажет его святейшество.

Межимир довольно хмыкнул и махнул рукой на дверь.

— Теперь ступай. Подробности обсудим, когда я переговорю с Баюном и обучу его нужному заклятию.

На этих словах Межимира дверь в кабинет отворилась, и явился сам некромант. Поравнявшись, Берг с Баюном обменялись короткими кивками, умудрившись даже в столь незначительных жестах продемонстрировать глубокую взаимную неприязнь.

Как вышел из Дома Прозрения и добрался до родительской усадьбы, Берг не помнил. Но уже будучи в своей опочивальне, дал волю гневу, изрубив мечом в щепки всю имеющуюся здесь мебель. Впервые Берг изменил себе и добровольно отдался во власть чувств, которые ранее так умело скрыл от Межимира. Впервые он буйствовал от бессилия.

К черту! Пусть, пусть эти треклятые чувства выплеснутся наружу и навсегда исчезнут, оставив его истерзанную душу в покое! Пусть исчезнет сраный Межимир, Баюн, а вместе с ними и Веяна — эта бестия, лишившая его всякого покоя!

Да какого хрена ему так страшно даже представить, что ее скоро не станет?

Какого, мать вашу, хрена?!

Глава 3. Изба с секретами

Тишину морозной ночи нарушил строгий окрик:

— А ну подь сюды, дуралей клыкастый.

Миловидная бойкая старушка в белой рубахе и поневе поправила съехавший от быстрой ходьбы платок и прищурилась, вглядываясь во тьму леса, начинавшегося сразу за небольшим огородиком, который примостился позади ее избы. В одной руке она держала кинжал гонителя с серебряным обкладом, в другой — недавно зарубленную курицу без головы. С птичьей туши на землю капала кровь.

— Подь сюды, тебе сказано, стервец, — уже куда суровее повторила она, вскидывая руку с курицей и потрясая тушкой так, будто пса голодного приманить хотела.

В кустах перед ней что-то шевельнулось. Нечто поднялось с земли и вытянулось в полный рост под дубом. Человек потрусливее наверняка уже улепетывал бы отсюда, сверкая пятками, но старушка только сочувственно вздохнула. Широкоплечая мужская фигура ростом почитай в три аршина, рычащая не хуже дикого зверя, ее не просто не пугала — именно это чудо она пыталась заставить выйти на свет, которым полная луна щедро одаривала землю.

Фигура не двигалась, продолжая утробно рычать. Морозец начинал кусаться. Все-таки бегать по двору без душегреи в конце месяца наяша не стоило даже молодым, а старушкам и подавно. Хотя именно эта бабуля легко могла перещеголять крепостью здоровья княжьих дружинников. И все же мороз неприятно щипал щеки и озябшие пальцы, крепко сжимающие кинжал и птичью тушу. От капающей на пушистый, тонкий слой снега куриной крови шел пар, наполняя воздух запахом железа.

— Ну что остолбенел, горемычный? — снова заговорила старушка. — Велела же ко мне идтить.

Фигура яростно замотала головой.

— От ведь, дубина.

Старушка с очередным тяжелым вздохом бросила курицу под ноги, на одной руке закатала рукав рубахи по локоть и быстрым, четким движением резанула себя кинжалом повыше запястья.

— Н-н-нет, — простонала фигура мужским, измученным голосом и отступила на полшага.

— Мама! — раздался вдруг женский крик со стороны избы. — Ты что творишь? Не смей!

К старушке со всех ног, поскальзываясь босыми ступнями на мерзлой земле, в одной ночной рубахе да наспех накинутом на плечи шерстяном платке бежала озерецкая лекарка Лукерья. Волосы растрепались и спутались ото сна, горячее, сбившееся дыхание вырывалось изо рта облачками пара.

— Етить вас всех налево, — в сердцах ругнулась старушка. — Что ж вы у меня все полудурошные такие? Куда тя черт несет, бестолковая? Вернись в избу. Спугнешь ведь клыкастого. Где мы его потом искать будем?

— Не уйду, — отрезала Лукерья, поравнявшись с матерью и встав подле нее. — Вдвоем упыря сподручнее ловить. Я вон и Слезы прихватила, — продемонстрировала она небольшой бутылек, в который были налиты Слезы Безокой Праматери.

Фигура тем временем отступила еще глубже в заросли. Она явно колебалась между манящим запахом человечьей крови и желанием оказаться подальше от людей. Старушка все это прекрасно понимала и осознавала, как сильно рискует, пустившись в погоню в одиночку, но поступить иначе не могла. Негоже ей, лекарке, бросать тех, кто в помощи нуждается и о ком она дала слово заботиться.

— Тихо стой, — буркнула старушка, даже не взглянув на Лукерью. — Боязно ему, мысли, видать, снова спутались. Не вмешивайся, пока не разрешу.

Лукерья покивала, стуча зубами от холода и страха, и на всякий случай откупорила пузырек со Слезами Праматери.

Старушка сделала осторожный шаг вперед, вытянув порезанную руку так, чтобы существо в зарослях видело ее лучше. Хотя с его-то нечеловеческим зрением оно едва ли что из виду даже в кромешной тьме упустит.

— Долго топтаться там будешь, клыкастенький? — заговорила старушка ласково-преласково, приблизившись к фигуре еще немного. — Будет тебе. Чего разволновался? Приснилось что дурное? Так иди сюда, я пошепчу и все сны плохие отгоню. А коль голодный, то вот, — она покрутила раненой рукой из стороны в сторону. — Я поделюсь, мне не жалко, ты же знаешь.

Существо перестало пятиться и склонило голову набок, шумно принюхалось.

— Неужто не узнаешь меня, милок? — старушка остановилась в паре аршинов от зарослей. — Это же я, Лутарушка, баба Горли́на. Иди сюды. Вернемся в избу. Я тебе вон, — кивнула она через плечо на брошенную курицу, — курочку сготовлю. С лучком, как ты любишь.

Существо мотнуло головой, точно морок какой от себя отогнать пыталось, и нерешительно двинулось навстречу бабке Горлине. И вскоре на открытое, хорошо освещенное луной пространство вышел молодой человек. Высокий, широкоплечий, в одних только портах, с вихрастыми светлыми волосами и короткой бородой. Под глазами его, на висках и шее проступили черные сосуды, почернели вены на запястьях. Белок глаз тоже стал практически целиком черным. Верхняя губа его подрагивала, как у скалящегося хищника, обнажая удлинившиеся клыки.

— Вот так, умничка ты мой, Лутарушка, — продолжила уговаривать старушка. — Иди ко мне, дай бабушке руку.

Полубезумный взгляд Лутара будто прирос к кровоточащей ране. Он дернулся было вперед, потом шагнул назад, снова подался в сторону бабы Горлины, но тут же опять отпрянул.

— Я знаю, ты меня не обидишь, клыкастенький. Подходи, не бойся, — старушка и не думала сдаваться, решив во что бы то ни стало вернуть упыря домой. — Лутар, — погрозила она пальцем, — не заставляй меня бранить тебя.

На мгновение упырь застыл, еще раз принюхался, облизнулся и вдруг резко сорвался с места. Завизжала Лукерья. Лутар преодолел расстояние между ним и старушкой в один прыжок, но не смог до нее дотянуться, потому что со спины на него наскочило нечто лохматое, небольшое и безумно злое.

— Вот ведь псина безмозглая! — завопил лохматый детским голосом, обвивая цепкими ручонками с острыми черными коготками шею Лутара, а ногами обхватывая его торс. — Тебе кто бабку жрать разрешил, окаянный? Приходи в себя, скотина клыкастая!

— Яшик, — с облегчением выдохнула Лукерья и поспешила оттащить мать от сцепившегося с упырем лешачонка.

Лутар завертелся на месте, силясь скинуть со спины перекинувшегося лешим Яшика. Но тот вцепился в упыря клещом и душил. Как и у любого иного, силы в Яшике было немерено. Лутар лупил его руками по бокам, пытался стащить с себя за шкирку, но упыриные когти вязли в лешачьем зеленом меху, почти не причиняя Яшику вреда. Лутар намеренно упал навзничь, надеясь, что удар о землю заставит лешачонка ослабить хватку, но не тут-то было.

— Я земля. Я лес. Я всему жизнь здесь, — затараторил Яшик. — Я живое защищаю, мертвое схоронить повелеваю.

На последнем слове лешачонок извернулся, отскочил от Лутара, а на того со всех сторон накинулись корни, вырастающие прямо из земли. Упырь попытался выскользнуть из пут, но не успел. Через несколько ударов сердца все было кончено: корни надежно скрутили Лутара, и он наконец затих.

— Ох, ох, ох, — вздохнула бабка Горлина. — Бедненький.

Она опустилась на колени рядом с Лутаром, лежащим на спине, и приложила порезанную руку к его губам. Ощутила, как острые клыки жадно впились в плоть.

— Мама, ты что… — Лукерья хотела оттолкнуть старушку, но та грозно цыкнула на нее, продолжив поить своей кровью упыря.

Яшик тем временем попросил у Лукерьи ее платок. Она отдала. Мех лешачонка засветился зеленым и начал опадать, тело стало меняться. Исчезли когти на руках и ногах, уменьшились до нормального размера уши. И вскоре подле поверженного упыря стоял уже не лешачонок, а рыжеволосый мальчишка, прикрывший срам платком Лукерьи.

Изменения произошли и с Лутаром. Глаза и вены его вернулись к прежнему виду. Он сам оторвался от руки старушки, облизал перепачканные кровью губы, провел языком по ставшим обычными зубам, заторможенно осмотрелся, а потом закрыл глаза и провалился в беспамятство.

***

В печи задорно потрескивал огонь. На полатях сладко сопели дочки Лукерьи в обнимку с любимой кошкой. Сама Лукерья забралась на верхний ярус нар и уснула там.

В конце избы за завесой из плотной ткани на топчане лежал Лутар. Неестественно бледный, похожий на покойника, он не дышал и не шевелился. Любой бы решил, что мужчина мертв, но не бабка Горлина. Она положила ладонь ему на лоб, прошептала простенький заговор на крепкий сон и поправила одеяло, которым укрыла его чуть ранее. Хотя едва ли упырю был страшен холод. Он и сам был не теплее ледышки.

Горлина еще немного постояла у постели Лутара, убедилась, что тот действительно крепко спит, и, задернув завесу, прошла в горницу. Там за столом уже сидел Яшик. Мальчонка оделся и лакомился любимыми мухоморами, которые по обыкновению ворожил прямо из воздуха.

— А пес управляется с собой все лучше, — сказал Яшик и для разнообразия наколдовал подберезовик, ножку которого слопал в один присест.

— И то верно, — согласилась Горлина, наливая себе в кружку горячего молока, которое ставила подогреться чуть раньше. Добавила к молоку ложку меда, перемешала и уселась напротив Яшика.

Лешачонок был прав: Лутар все лучше и лучше контролировал себя. Хотя без происшествий, таких как сегодня, пока не обходилось. Будь рядом сильная колдунья, она бы помогла притупить в Лутаре жажду крови, но таковой в этих краях не водилось: гонители давным-давно всех изничтожили. Сама Горлина была всего-навсего вольной ведьмой-самоучкой, как и ее дочь Лукерья. Ни та, ни другая от рождения даром не обладали и умели разве что ячмень на глазу да чесотку заговорить, неглубокую рану могли затворить, боль в суставах немного унять, жар сбить, бородавки вывести и подобные мелочи. В остальном же они были больше умелыми травницами, чем ведьмами. Чудеса, которые когда-то приписывали Лукерье в Озерце, на самом деле творила Веяна.

«Да, — подумала бабка Горлина, вспомнив желтоглазую ведунью, — вот уж кому Праматерь дара сверх меры отсыпала и благословила».

Будто прочитав мысли старушки, Яшик выдал:

— Будь рядом Веяна, не мучился бы так клыкастый. Плохо без нее, — шмыгнул носом лешачонок, и зеленые глазки-блюдца наполнились слезами.

Бабка Горлина только покивала в ответ и тоже смахнула слезу. Тоскливо в последние недели всем в лесной избушке сделалось, хоть в петлю лезь.

— Вы чего сырость мне тут развели? Али помер кто? — грубый мужской голос, донесшийся прямиком из устья печи, заставил мальчика и старушку вздрогнуть одновременно.

Огонь заволновался, полыхнул, словно туда кто хвороста сухого подкинул. Из устья повалил густой дым, но он не растекся по избе, а собрался большим облаком перед столом и вскоре сквозь него проступил человеческий силуэт. Еще через несколько ударов сердца перед Яшиком и Горлиной предстал Борун. Он потянулся, отряхнул смоляные волосы и бороду от золы, негромко, чтобы не разбудить детей и Лукерью, чихнул, зажав рот и нос ладонью.