Прощание с сюрпризом

– Он охраняет.

– От кого?

– От всех, – честно сказала я.

Вершинин посмотрел на гроб, на кота, на меня. Потом тихо хмыкнул и вышел.

Я не выдержала и выдохнула только тогда, когда за ним закрылась входная дверь. Мама, выглянувшая из соседней комнаты, коротко резюмировала:

– Отличная оценка. Тройка с плюсом. Вранья было много, но хотя бы не теряла лица.

* * *

К пяти часам в бюро стало людно, как на свадьбе.

Первым пришёл Руслан Ангелов.

Я услышала его раньше, чем увидела. Половицы в зале скрипнули так, словно по ним шёл не человек, а небольшой слон. Потом до меня донёсся запах. Сладковатый, густой, с нотками табака, он заполнил комнату так плотно, что на секунду у меня закружилась голова.

Я вышла в зал. В дверях стоял высокий мужчина лет пятидесяти, статный, широкоплечий, в кашемировом пальто и фетровой шляпе. Он держал в руках перчатки и осматривался с видом полководца, входящего в завоёванный город. Ботинки у него были начищены до зеркального блеска и, надо сказать, скрипели не хуже дверных петель.

Я почувствовала, как у меня холодеют руки.

Высокий, статный, в шляпе. Барская походка. Дорогие скрипучие ботинки. Сладкий одеколон с табаком.

– Нина Сергеевна, – сказал он бархатным голосом, целуя мне руку. – Руслан Ангелов. Мы, кажется, разговаривали по телефону.

– Помню, – сказала я. Голос у меня прозвучал на удивление ровно.

– Счастлив познакомиться лично. Вы, по слухам, прекрасно справляетесь. Вся область обсуждает прощание с Лапшиным. Редкий случай, когда тамада превращается в церемониймейстера. Прелестно.

– Благодарю.

– Однако, – он чуть понизил голос, – я пришёл не только с комплиментами. Мне кажется, вам нужна помощь. Бюро старое, перегруженное, окружённое… странностями. Я не хочу показаться бестактным, но в последнее время здесь происходят события, которые могут повредить репутации.

– Какие события?

– Ну, – он развёл руками. – Следователи, слухи, исчезновения. Вы сами понимаете.

Я смотрела на него и думала о том, что мама, вероятно, была права: все сходится слишком красиво. Высокий мужчина в шляпе, заинтересованный в том, чтобы я как можно быстрее продала бюро. Человек, которому очень выгодно, чтобы вокруг «Архангела» шли скандалы.

– Я готов сделать вам щедрое предложение, – продолжал Ангелов. – Вдвое больше прежней суммы.

– Вдвое от холодильника? – спросила я.

– От холодильника с морозильной камерой, – невозмутимо ответил он. – Я человек щедрый.

Из-за стойки послышался сдавленный кашель. Бонифаций, стоявший с ведром воды, поспешно отвернулся.

– Я подумаю, – сказала я.

– Подумайте. Только недолго. – Ангелов надел шляпу. – Такие бюро, как ваше, теряют стоимость очень быстро, если вокруг них начинается шум. Ваш бизнес уязвим, Нина Сергеевна. А у конкурентов, знаете ли, бывают глаза.

Он склонил голову, улыбнулся так, что ямочки пробежали по щекам, и вышел. Бонифаций подождал, пока хлопнет дверь, поставил ведро и сказал:

– Вылитый человек из описания бабы Зины.

– Вы тоже заметили?

– Запах, Нина Сергеевна, такой, что у меня в глазах темнеет. Я его знаю. В «Похоронном доме Ангелов» все сотрудники ходят в сладком. Говорят, хозяин требует.

– Значит, все сотрудники пахнут одинаково?

– Значит, – задумчиво сказал Бонифаций, – одеколон можно купить. А вот шляпа…

– Шляпа тоже.

Мы помолчали. Потом мама, выглянувшая из двери кабинета, сказала:

– Записываю: Ангелов. Мотив: бизнес. Возможность: любая. Алиби: неизвестно. Подозрительность: высокая.

– Мама…

– Я не говорю, что он убийца. Я говорю, что он удобный подозреваемый. А удобные подозреваемые, Нина, часто бывают неудобными.

* * *

Второй гость появился в семь часов вечера, когда я уже собиралась закрывать бюро.

Константин Львович Фролов вошёл без стука, как входят люди, которые привыкли чувствовать себя везде дома, и остановился на пороге, улыбаясь. На нём был тёмно-синий костюм, белая рубашка без галстука и идеально отглаженное пальто. Седина в волосах казалась тщательно уложенной. В руках он держал небольшой букет белых хризантем.

– Нина Сергеевна, – сказал он тихо. – Простите за поздний визит. Я не мог не зайти.

Голос у него был именно такой, как я запомнила: глубокий, спокойный, с той особой интонацией, которая заставляет верить каждому слову. Я вдруг заметила, что от него не пахло ничем. Ни одеколоном, ни табаком. Только лёгкий, почти неуловимый запах мяты и кожаного салона дорогого автомобиля.

– Проходите, Константин Львович.

– Это вам, – он протянул цветы. – Вы прекрасно провели прощание. Я давно не слышал таких слов о Валерии. «Человек, который приносил воду в дома». Это прекрасно. Он бы оценил.

– Спасибо. Я старалась.

– Я видел. Вы работаете с душой. – Он сел в кресло, которое я ему предложила, положил ногу на ногу. – Я пришёл по делу. Вернее, по просьбе Элеоноры. Вы ведь были у неё на днях?

Я напряглась.

– Была. Предлагала услуги.

– Я знаю. Она рассказала. «Пакет «Память»», девятый день, выезд Бонифация. Очень трогательно. – Он улыбнулся. – Элеонора, бедная, пока не может принять решение. Ей трудно. Но я считаю, что девятый день обязательно нужно отметить. Валерий заслужил.

– Конечно.

– Я хочу взять организацию на себя. Вернее, оплатить. Все расходы, любой масштаб. Скажем, человек пятьдесят, в вашем зале. Кофе, закуски, музыка. Всё по высшему разряду.

– Константин Львович, это очень щедро…

– Это долг, – мягко сказал он. – Друг был для меня больше, чем партнёр. Я обязан. К тому же Элеонора, вероятно, уедет, и кому-то надо позаботиться о достойном прощании. Я её уговорю остаться, если потребуется. Ради Валерия.

Я смотрела на него и не находила ни одного изъяна. Ни фальшивой улыбки, ни запоздалой эмоции. Всё было безупречно: голос, мимика, интонации, даже лёгкая грусть в глазах, которая не слишком бросалась в глаза, но чувствовалась. Если бы я не видела накануне, как он ни разу не взглянул на гроб, я бы поверила каждому слову.

– Хорошо, – сказала я. – Девятый день пройдёт здесь. Я всё организую.

– Благодарю. – Он достал из внутреннего кармана визитку и положил на стол. – Если что-то понадобится, звоните. Любое время. Кстати, если захотите посмотреть личные вещи Валерия для оформления стенда, фотографии, награды, я могу открыть его кабинет. Ключ у меня.

Он положил на стол маленький ключ. Серебристый, с гравировкой «ЛС».

– Кабинет на Парковой, второй этаж. Приходите завтра в десять. Я буду на месте.

– Благодарю, – сказала я. – Обязательно.

– И ещё. – Он встал, поправил пальто и, уже у двери, обернулся. – Я слышал, сегодня вы были на Почтовой. Милая квартирка. Вы что-нибудь там нашли?

У меня похолодело внутри.

Я старалась сохранить невозмутимое лицо, но почувствовала, как холодеют кончики пальцев.

– Откуда вы знаете про Почтовую? – спросила я как можно спокойнее.

– Аркадий сказал, – легко ответил Фролов. – Он звонил утром, искал поддержки. Бедняга совсем растерян. Мы немного поговорили.

– Аркадий?

– Да. А что такое?

– Ничего, – сказала я. – Просто удивилась.

Он улыбнулся, кивнул и вышел. Когда за ним закрылась дверь, хризантемы на столе, казалось, стали пахнуть слишком сильно.

Я стояла, глядя на серебристый ключ, и слушала, как колотится сердце. Аркадий звонил утром? Утром мы были вместе. Мы поехали на Почтовую вместе, он не выходил из моего поля зрения ни на минуту. Единственное время, когда он мог позвонить, это ночью. Но Фролов сказал «утром».

Я достала телефон и набрала номер Аркадия. Гудки шли долго. Потом в трубке раздался усталый голос:

– Алло.

– Аркадий Андреевич, это Нина. Простите за поздний звонок. Вы звонили сегодня Константину Фролову?

Пауза.

– Фролову? Нет. Я вообще никому не звонил. Я весь день в отделении сижу. Телефон мне вернули пять минут назад, а с утра он был у них.

– С утра?

– Они проверяют звонки. А что?

Я смотрела на цветы, на ключ, на визитку, лежавшую на столе, и чувствовала, как в голове медленно складывается картина, от которой хотелось закрыть глаза.

– Ничего, – прошептала я. – Просто проверяла.

Я нажала отбой и долго стояла в пустом зале, пока кот, лежавший в гробу, не приоткрыл один глаз и не посмотрел на меня так, будто хотел сказать: «Я же говорил».

Глава 9. Настоящий покойник

– Ничего не пить, – сказала мама, застёгивая на мне пальто. – Ничего не подписывать. Ничего не брать из рук. И если предложат конфету, отказывайся.

– Мама, это офис, а не детский сад.

– Тем более. В офисах самые опасные конфеты.

Она вручила мне зонт, блокнот с красным фломастером и термос с чаем. Бонифаций, стоявший у двери, деликатно кашлянул и объявил, что Фёдор Семёнович подал Царевну к подъезду.

– Мы поедем на катафалке? – ужаснулась я.

– А на чём? – удивился Бонифаций. – Такси вы вчера уже использовали. К тому же Царевна вызывает уважение. Никто не станет задавать вопросов человеку, который приехал на катафалке.

– Почему?

– Потому что боятся услышать ответ.

В этом была своя логика. Я села на заднее сиденье, которое пахло лавандой и старой кожей, и Царевна тронулась со скоростью тридцать километров в час. За окном проплывали утренние улицы, торопливые прохожие и один грустный голубь, который посмотрел на нас с таким сочувствием, словно мы везли его лично.

– Мои клиенты не торопятся, – напомнил Фёдор Семёнович, заметив, что я смотрю на часы.

– Я не клиент.

– Ещё нет, – ласково ответил он.

* * *

Офис «Лапшин-Сан» занимал целое здание на Парковой: стеклянный фасад, бетонные колонны и огромная витрина на первом этаже, в которой плавали рыбки. Над входом красовался лозунг, который я уже видела на рекламных щитах: «Вода – это жизнь!». Рядом висел огромный портрет Лапшина: тот самый, бодрый, улыбающийся, на фоне бассейна. Теперь он был перевит траурной лентой. Я посмотрела на ленту, на улыбку, на бассейн и подумала, что ирония судьбы иногда бывает слишком откровенной.

Когда Царевна подкатила к парадному входу, охранник, сидевший за стойкой, вскочил с места. Вероятно, решил, что мы приехали за ещё одним сотрудником.

– Я к Константину Львовичу, – сказала я, выходя. – Мы договорились.

– А… да… проходите, – пробормотал охранник, не сводя глаз с катафалка.

Фролов ждал меня на втором этаже. Он стоял в коридоре у двери с табличкой «В. А. Лапшин. Генеральный директор» и улыбался так, словно мы с ним старые друзья.

– Нина Сергеевна, – сказал он. – Вы пунктуальны. Мне это нравится в людях.

– Тамады всегда приходят вовремя. Иначе праздник начинается без нас.

– Совершенно верно. – Он достал ключ. – Прошу.

Дверь открылась бесшумно. Кабинет оказался огромным, светлым и до странности безликим. Стеклянный стол, кожаное кресло, белые стены, на которых висели дипломы и фотографии. В углу стоял диван, возле окна шкаф с наградами, а на самом столе красовался небольшой декоративный фонтанчик: стеклянная чаша, по краям которой стекала вода.

– Это подарок партнёров на юбилей компании, – объяснил Фролов, заметив мой взгляд. – Валерий его терпеть не мог. Говорил, журчит. Просил выключать. Вечно забывали.

Он нажал на кнопку, и фонтанчик затих. Я смотрела на стеклянную чашу и думала, что хозяин самой известной в области сети сантехники не мог выносить звук воды. Это было уже не смешно. Это выглядело как приговор.

– Вот, – сказал Фролов, подходя к стене с фотографиями. – Это наш юбилей. Десять лет компании. Вот Валерий с губернатором. Вот открытие нового магазина в Заречинске. Вот корпоратив на природе. Если захотите использовать что-то для стенда, я готов выбрать вместе.

Я подошла ближе. Фотографий было много, десятки, а может, сотни. Лапшин везде улыбался, везде стоял в центре, везде был безупречен. И на каждом снимке, как я теперь знала, он держался подальше от воды.

– А это кто? – спросила я, указывая на групповой снимок. На нём человек тридцать стояли в три ряда на фоне берёзовой рощи, в рубашках с закатанными рукавами, с бумажными стаканчиками в руках.

– Наш коллектив, – сказал Фролов. – Корпоратив, три года назад. Шашлыки. Вот Валерий. Вот Аркадий, он тогда ещё работал у нас. Вот наши юристы. А это главбух, Гордей Андреевич.

Он ткнул пальцем в третий ряд. Там, скромно пристроившись с краю, стоял худой мужчина в очках, в клетчатой рубашке, с неловкой улыбкой человека, которого уговорили сфотографироваться. Лицо у него было тихое, незаметное, с глубокими складками у рта. Закатанные рукава открывали худые предплечья, но на фотографии разглядеть на них было нечего: руки были повёрнуты в сторону, а снимок был мелким.

– Неделин, – прочитала я подпись под фотографией. – Где он сейчас?

– Уехал. Устал, попросил отпуск, потом уволился. У него сестра в деревне, в Кузьминках. Тихий человек, всю жизнь с цифрами. – Фролов улыбнулся. – Без него, конечно, трудно, но что поделаешь.

Я кивнула и перевела взгляд на полку, стоявшую рядом с фотографиями. Там, в ряд, выстроились одинаковые флаконы из тёмно-синего стекла с золотыми этикетками: «Юбилейный. К десятилетию «Лапшин-Сан»». Их было не меньше десятка, некоторые запечатаны, некоторые открыты. Я подошла ближе, и в нос ударил тот самый запах: сладковатый, густой, с нотками табака.

Я почувствовала, как у меня на секунду потемнело в глазах.

– Красивые флаконы, – сказала я как можно спокойнее.

– Это корпоративные подарки, – отозвался Фролов. – Валерий заказал на юбилей эксклюзивную партию. Каждому партнёру и ключевому сотруднику. Больше двадцати штук. Он был очень щедрым человеком. Отдарился по-королевски.

– Значит, у всех он есть?

– У всех, кто был рядом в тот день. У меня, у Руслана Ангелова, он тогда ещё дружил с Валерой, у Аркадия, у нескольких сотрудников. – Фролов подошёл и взял один из флаконов. – Я, правда, не пользуюсь: у меня аллергия. А вот другие пользовались. Запах, согласитесь, запоминающийся.

– Согласна, – тихо сказала я.

Вот тебе и красная селёдка, подумала я. Запах, который мы считали уликой, оказался подарком на юбилей. Двадцать человек, минимум. Любой из них мог стоять вчера на лестничной площадке. Я почувствовала что-то среднее между облегчением и досадой.

Зазвонил телефон. Фролов достал его из кармана, посмотрел на экран и нахмурился.

– Прошу прощения, Нина Сергеевна. Рабочий звонок. Я на минуту.

– Конечно.

Он вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Я осталась одна в огромном кабинете и слушала, как за стеной его голос становится всё тише.

Надо сказать, что у тамады есть одно редкое достоинство: он умеет за три минуты запомнить всё, что видит в комнате. Я стояла спиной к столу и смотрела на отражение в стеклянной дверце шкафа, а сама тем временем мысленно прохаживалась по кабинету. Письменный стол. Ящики. Настенный календарь у окна, тот самый, большой, с фотографиями водопадов, про которые, я готова поклясться, Валерий Лапшин никогда не мог бы сказать, что они ему нравятся.

Я повернулась к календарю.

Большая часть дат была пуста. Но одна, в следующую пятницу, была обведена красным маркером. А рядом, карандашом, чьей-то торопливой рукой, было написано: «Вылет. Не забыть паспорта».

И ниже, совсем мелко: «Э. – в последний момент».

Я смотрела на эту запись и чувствовала, как у меня холодеют пальцы. Пятница через девять дней. Вылет. Паспорта. Элеонора, которой скажут в последний момент.

Из коридора донёсся звук шагов. Я отвернулась от календаря, одёрнула пальто и, когда дверь открылась, уже стояла у окна с самым безмятежным видом.

– Простите, – сказал Фролов. – Проблема с поставщиками. Так на чём мы остановились?

– На фотографиях.

– Ах да. – Он подошёл, но остановился чуть ближе, чем нужно. – Нина Сергеевна, я хотел бы вас кое о чём спросить. Неофициально.

– Слушаю.

– Вы были в квартире на Почтовой. Вы ведь что-то нашли?

– Пустой шкаф, – сказала я. – И следы пыли.

– Но Аркадий утверждает, что там было что-то важное. Документы. Валерий хранил их в тайнике. – Он говорил мягко, почти дружески. – Понимаете, это собственность компании. Если они попадут в чужие руки, пострадают люди. Сотрудники, акционеры. Я не хочу пугать, но речь идёт о многих судьбах.

– Константин Львович, – сказала я, – если бы я что-то нашла, я бы, разумеется, сказала вам. Но там действительно было пусто.

Он смотрел на меня несколько секунд. Глаза у него были светло-серые, добрые, внимательные. Потом он улыбнулся.

– Конечно. Просто хотел уточнить. Вы не обижайтесь.

– Я не обижаюсь.

– Тогда вот. – Он протянул мне конверт. – Здесь аванс за организацию девятого дня. Расчёты потом, когда будет смета.

Я взяла конверт. Мама наказывала ничего не брать из рук, но отказаться было бы странно. Мысленно попросив прощения у Антонины Львовны, я положила конверт в сумку.

– Благодарю. Девятый день пройдёт достойно.

– Не сомневаюсь, – сказал он. – Я очень на вас рассчитываю.

* * *

Вечером в бюро было тихо.

Бонифаций разбирал ноты, мама склонилась над ватманом, на котором теперь красовалась цепочка стрелок, соединявшая все имена, а Аудитор, как обычно, лежал в выставочном гробу и охранял папку. Я сидела в кабинете и записывала в блокнот всё, что запомнила: фотографию, флаконы, календарь, Неделина.

Неделин. Тихий человек, главбух, уехавший к сестре в деревню Кузьминки. На каждой из сорока трёх страниц в папке стояла его аккуратная подпись. Он был единственным человеком, который мог объяснить, что означают все эти фирмы-однодневки, все эти суммы, все эти «К. Ф.». И его, кажется, никто не искал.

Телефон зазвонил в девять вечера.

– Нинка, – сказала Люся. Голос у неё был сиплый, сдавленный, но возбуждённый. – Ты сидишь?

– Сижу.

– Тогда слушай. Я весь день копалась в ориентировках. У нас в морге каждую неделю приходят списки пропавших без вести, чтобы сверять с неопознанными. Я подумала: если у твоего покойника есть татуировка, значит, его кто-то ищет. Должен искать. – Она кашлянула. – И нашла.

– Люся…

– Неделин Гордей Андреевич, пятьдесят четыре года. Пропал четырнадцать дней назад. Заявление подала сестра, Ольга Андреевна Неделина, из деревни Кузьминки, в районном отделе. Она написала, что брат должен был приехать к ней на выходные и не появился. Телефон выключен, на работе сказали, что уволился. Вот приметы. – Я слышала, как шуршит бумага. – Рост сто семьдесят два, худощавый, очки, вставной зуб слева. И вот: татуировка на левом предплечье. Якорь с канатом, под ним инициалы «ГН». Служил на Северном флоте, наколол в молодости, иглой.

У меня перехватило дыхание.

– Люся, ты уверена?

– Я не могу быть уверена, пока не сверят по зубам и отпечаткам. Для этого нужна эксгумация, а её может назначить только следователь. Но я готова поспорить на обед, что на руке у твоего покойника были именно буквы «ГН», которые ты не смогла разобрать. – Она помолчала. – Нинка, это он. Это Неделин.

Я сидела, вцепившись в телефон, и чувствовала, как из комнаты уходит воздух. Неделин. Худой человек в очках, с неловкой улыбкой, которого я сегодня видела на групповом снимке в третьем ряду. Тот самый, чьи руки были повёрнуты в сторону, чтобы на фотографии не разглядеть якоря.

– А сестра? – спросила я. – Где сейчас сестра?

– В том-то и дело, – сказала Люся. – Дежурный в районе рассказал: она приезжала в город три дня назад. Подала заявление, а потом ещё часа два ходила по больницам, спрашивала, не привозили ли мужчину с якорем на руке. Дежурный запомнил. Маленькая, говорит, женщина, в сером платке, руки красные, натруженные. Плакала тихо, почти беззвучно. Сказала только, что у брата в жизни никого, кроме неё, и что она чувствует: случилось что-то дурное.

Я закрыла глаза. Перед моим внутренним взором встала кладбищенская аллея, ветер, жёлтые листья на чёрных пальто и усталая женщина в сером платке с красными от работы руками, которая тихо сказала: «Молчите. Иначе вы следующая».

Она знала. Она не видела лица, она не открывала гроб, она даже не подходила близко. Но она знала. Потому что приехала искать брата и увидела, как хоронят чужого человека под чужим именем.

– Нинка? – встревожилась Люся. – Ты меня слышишь?

– Слышу, – прошептала я.

Я открыла глаза и посмотрела на стол. На нём лежал блокнот, в котором я несколько часов назад записала: «Г. Неделин. Подпись на каждой странице». Неделин, который мог бы объяснить каждую цифру в папке, спрятанной сейчас под шёлковой подушкой в гробу «Комфорт-люкс». Неделин, которого убили, а потом положили вместо Лапшина в дорогой костюм цвета сливы, чтобы похоронить по высшему разряду.

Единственный человек, способный объяснить эти бумаги, лежал в земле на новом участке кладбища, у самой дороги, под чужой фамилией и чужим именем.

Я поняла, что дело уже вышло далеко за пределы нашей комедии с закрытым гробом. Кто-то не просто подменил тело. Кто-то убил человека, чтобы он молчал. И этот кто-то сейчас, скорее всего, сидит в безупречном костюме, благоухает мятой и улыбается так, что хочется верить каждому слову.

Из соседней комнаты донеслись мамины шаги. Антонина Львовна вошла в кабинет, посмотрела на моё лицо и, не говоря ни слова, отложила ватман.

– Кто? – спросила она тихо.

– Неделин, – сказала я. – Тот, что в гробу. Это главбух.

Мама села рядом. Помолчала. Потом взяла красный фломастер, подошла к ватману и медленно, аккуратно, не торопясь, вписала в самый центр таблицы одно слово.

«Убийство».

Глава 10. Тормоза у Царевны

Вершинину я позвонила в семь утра.

К этому времени я уже провела бессонную ночь, съела три бутерброда, проверила все замки в доме дважды, а мама, не вынеся моего хождения по кухне, вручила мне стакан тёплого молока и сказала: «Сядь и позвони. Пока не позвонишь, не успокоишься».

Майор ответил после второго гудка, словно ждал.

– Пряникова?

– Сергей Игнатьевич, я знаю, кто лежит в гробу Лапшина.

Трубка помолчала.

– Продолжайте.

Я рассказала. Про Люсину ориентировку, про заявление сестры, про якорь с инициалами «ГН» и про главбуха Неделина, который «уехал в отпуск» две недели назад, а на самом деле, похоже, не доехал. Про женщину в сером платке я тоже упомянула, опустив только одну деталь: папку, которая спала в выставочном гробу под кошачьей охраной. Вершинин слушал молча, лишь изредка переспрашивая даты.

– Это можно проверить, – сказал он наконец. – Заявление должно быть в районном отделе. Я позвоню туда сегодня же.

– Я еду в Кузьминки, к сестре, – сказала я.

– Вы не поедете.

– Уже еду. Фёдор Семёнович подаёт Царевну.

В трубке послышалось что-то похожее на стон.

– Пряникова, вы понимаете, что за вами уже следят?

– Понимаю. Поэтому еду не одна.

– А с кем?

– С Фёдором Семёновичем и монтировкой.

Вершинин помолчал. Потом произнёс с обречённой интонацией человека, которому в очередной раз не удалось воспитать свидетеля:

– Во сколько выезжаете?

– Через десять минут.

– С какой скоростью вы едете на вашем катафалке?

– Тридцать километров в час.

– Тогда я вас догоню через двадцать минут, – сказал он. – Любая машина в мире догонит.

* * *

Фёдор Семёнович вёл Царевну так, как вёл всегда: руки на руле в положении «десять и два», спина прямая, взгляд устремлён вдаль. За окном проплывали серые октябрьские поля, жёлтые перелески и одинокие деревенские заправки. Я сидела на переднем сиденье, потому что Фёдор Семёнович объявил, что на заднем «ездят только клиенты», и с опаской смотрела на дорогу.