Прощание с сюрпризом

– Сергей Игнатьевич, вы, пожалуйста, закройте вашу папку.

– Нина Сергеевна…

– Закройте. И уходите.

– Я ещё не закончил.

– Вы закончили. Я пятнадцать лет вела свадьбы, юбилеи и корпоративы, я видела людей всех сортов, и могу отличить подозреваемого от свидетеля. Если вы отличить не можете, это ваша проблема. А если можете и всё равно спрашиваете, то это хуже. Потому что вы сами не верите тому, что говорите.

Он поднял глаза. В них мелькнуло что-то, не злость и не обида, а, пожалуй, смущение. Но я уже закусила удила.

– Вчера вы везли меня в Кузьминки и протягивали платок. А сегодня приходите в костюме и спрашиваете, не я ли написала анонимку. Определитесь, пожалуйста: вы следователь или человек.

– Я и то и другое, – тихо сказал он. – Именно поэтому мне так трудно.

– Тогда идите и мучайтесь за дверью.

Вершинин медленно закрыл папку. Поднялся. Постоял, будто хотел сказать что-то ещё, потом коротко кивнул и вышел. Дверь тихо закрылась.

Я осталась стоять посреди кабинета. Руки дрожали. Аудитор, лежавший на подоконнике, открыл один глаз и посмотрел на меня с таким выражением, словно хотел заметить: «А я предупреждал, что следователи бывают разные».

– Помолчи, – сказала я коту.

* * *

К обеду мне позвонила Люся.

– Нинка, я слышала, он к тебе заходил, – сказала она без предисловий. Голос у неё был усталый, но спокойный. – И что, поругались?

– Откуда ты знаешь?

– Лейтенант сказал. В коридоре. Сидел с таким лицом, будто его самого допрашивали.

– Люся, он спросил, не я ли написала анонимку.

– Ну и что?

– Как «что»?

– Нинка, – вздохнула подруга. – Он вчера вечером заходил ко мне в морг. Три часа меня трепал. Те же вопросы: кто знал, когда, откуда, почему. Бонифация ведь тоже допрашивал?

– Пять раз, – сказала я. – Борис Фёдорович до сих пор вздрагивает при слове «протокол».

– Вот видишь. Он проверяет всех. Это его работа. Если бы он не спросил тебя, он бы не был следователем.

– А если он правда думает, что я…

– Не думает. – Люся помолчала. – Нинка, я за свою жизнь видела много мужчин, которые смотрят на женщину, потому что хотят её обидеть. И много таких, которые смотрят, потому что хотят её защитить. Этот второй тип. Просто идиот: не знает, как это показать.

– Люся, ты не поняла…

– Я всё поняла. И знаешь, что тебе скажу? Зря ты на него накричала. Остынь. Он сам придёт.

– Не придёт.

– Придёт, – сказала Люся и отключилась.

* * *

Мама вернулась с рынка к трём часам с огромной сумкой, из которой торчали листья капусты и хвост какой-то рыбы. Она вошла в кабинет, посмотрела на меня, оценила выражение лица и спросила:

– Ты с ним поссорилась.

– Откуда ты знаешь?

– У тебя вид человека, которому поставили тройку и он не согласен. – Мама поставила сумку на стол. – Из-за чего?

Я рассказала. Мама слушала, не перебивая, выкладывая на стол капусту, лук, муку. К концу рассказа на столе выросла небольшая гора продуктов.

– И что ты думаешь? – спросила она.

– Что он идиот.

– Нет. – Мама нахмурилась. – Идиот, который пришёл тебя допрашивать в костюме и при галстуке, чтобы ты не подумала, что он позволяет себе лишнего. Ему было неловко, Нина. Мужчины в таких случаях одеваются строже. Это защитная реакция.

– Мама, ты перегибаешь.

– Я, дорогая, тридцать лет работала с мальчиками. Я знаю, когда они хотят казаться строгими, а на самом деле им страшно. – Мама достала из сумки муку. – Короче. Вечером у нас ужин.

– Какой ужин?

– С майором. Я позвонила ему час назад.

– Мама!

– Он сначала отказывался. Сказал, что занят, что у него следствие. Я ответила, что если он не придёт, я запишу его как неявку. Он замолчал. Потом сказал: «Хорошо, Антонина Львовна». – Она сдержанно улыбнулась. – Голос у него был совершенно растерянный. Приятный мальчик.

– Мама, он не придёт.

– Придёт. В семь. Я испеку пирог.

Я открыла рот, закрыла и села. Спорить с мамой, когда она закатывает рукава, бессмысленно. Это как спорить с погодой.

* * *

Вершинин пришёл ровно в семь.

Я услышала звонок, замерла в прихожей, потом поспешно оглядела себя в зеркало: тёмное платье, волосы собраны, губы чуть подкрашены. Выглядела я, как мне показалось, как человек, который случайно оказался в красивом платье и вообще ни о чём не думал.

Мама открыла дверь. На пороге стоял Вершинин с бутылкой вина в одной руке и с букетом астр в другой. Он был в той же куртке, что и утром, но без галстука, и выглядел так, будто пришёл не на ужин, а на защиту диссертации.

– Антонина Львовна, – сказал он. – Добрый вечер.

– Проходите, Сергей Игнатьевич. Разувайтесь. Тапочки в шкафчике.

Он послушно разулся, надел клетчатые тапочки размера на два меньше и вошёл в кухню. Увидев меня, остановился.

– Нина Сергеевна.

– Сергей Игнатьевич.

Пауза.

– Это вам, – сказал он, протягивая астры.

– Спасибо.

Пауза.

Мама посмотрела на нас обоих и сочла нужным вмешаться:

– Садитесь за стол. Пирог остывает.

Мы сели. Стол был накрыт по всем правилам: белая скатерть, парадный сервиз, салаты, соленья, селёдка под шубой, а в центре на большом блюде красовался золотистый пирог с капустой. Аудитор сидел на подоконнике и смотрел на Вершинина с прищуром проверяющего.

– Угощайтесь, – сказала мама. – Нина, наливай.

Я налила. Рука дрогнула. Вершинин взял вилку и сказал:

– Очень красиво.

– Мы стараемся, – отозвалась мама. – Сергей Игнатьевич, вы женаты?