Прощание с сюрпризом

Она замолчала. Потом, не глядя на меня, продолжила:

– А потом всё случилось. Мне сказали, что он умер. Инфаркт. Я прибежала в офис, плакала, все плакали. А вечером, часов в одиннадцать, мне позвонили на мобильный. С незнакомого номера. Я взяла. Это был он.

– Лапшин?

– Лапшин. Голос тихий, хриплый. Сказал: «Вика, не бойся. Я жив. Никому ни слова. Никому. Особенно жене и Фролову. Если что-то случится со мной по-настоящему, ты поймёшь». И повесил трубку.

Я закрыла глаза. Календарь с красным кругом. Два чемодана. «Осталось девять дней». «Только когда всё закончится». Всё складывалось в картину, от которой хотелось закричать.

– Вика, вы уверены, что это был он?

– Я знаю его голос лучше, чем свой. Четыре года слушала. – Она вытерла рукавом нос. – Я не понимала ничего. Думала, он решил исчезнуть, чтобы спрятаться от налоговой. Или от кредиторов. Но потом пошли похороны. Закрытый гроб. А на следующий день Константин Львович вызвал меня к себе и спросил: «Вика, ты не знаешь, куда мог уехать Валера?»

– Он знал?

– Он что-то подозревал. Я сказала, что ничего не знаю. Он улыбнулся и сказал: «Хорошо. Но если вдруг вспомнишь, скажи мне первому». И так посмотрел… – Она поёжилась. – У него глаза добрые, а смотрел, как будто взвешивал.

– А потом?

– Потом я увидела вас у Элеоноры, – сказала Вика. – И испугалась. Подумала: вы от Фролова. Что вас прислали выяснить, что мне известно. Поэтому и убежала.

– Я не от Фролова.

– Теперь я знаю. – Она слабо улыбнулась. – Вы единственная, кто на похоронах помог Аркадию Андреевичу. Принесли воду. Я видела. Люди, которые так делают, не работают на таких, как Фролов.

Я промолчала. В горле стоял ком.

– Вика, – сказала я осторожно, – вы знаете, где сейчас Валерий Андреевич?

– Нет. Он звонил один раз и больше не выходил на связь. Но у него в офисе остался ноутбук. Второй, личный. С перепиской, с файлами. Я его забрала в тот вечер, когда он позвонил. Принесла домой. Побоялась оставлять. – Она наклонилась ко мне. – Там всё. Я не открывала, но знаю: он что-то писал. Для Элеоноры, для следователя, для кого-то. Я не знаю.

– Где ноутбук?

– У меня дома. Я боюсь его трогать. Приходите завтра утром. В девять. Я отдам вам. Вам и следователю. Я больше не могу одна.

– Давайте я поеду с вами сейчас.

– Нет, – торопливо сказала она. – Нет. Сейчас мне нужно… Мне нужно забрать вещи. Собрать документы. Я не хочу больше жить в этой квартире. А завтра в девять приходите, пожалуйста.

Она встала, вытерла слёзы и вдруг, неожиданно, быстро наклонилась и обняла меня. Совсем коротко, по-детски, прижавшись к плечу.

– Спасибо, что вы пришли.

И побежала по аллее, к выходу, не оглядываясь. Я смотрела ей вслед, на худенькую фигурку в серой куртке, мелькавшую среди надгробий. На развилке она свернула налево и скрылась за кустами сирени.

Я осталась у могилы. Букет белых хризантем качался на ветру. Над головой пролетела ворона.

– Простите, – сказала я тихо, обращаясь к холмику. – Мы вас найдём. Обещаю.

* * *

Вершинину я рассказала всё в тот же вечер. На этот раз без утайки, не пропуская ни одной детали. Он слушал, стоя у окна кабинета, и лицо его с каждой минутой становилось всё более сосредоточенным.

– Билеты на «Андреевых», – повторил он. – Кому-то предназначалась страховка.

– Лапшину.

– Или кому-то, кто хотел, чтобы так выглядело. – Он помолчал. – Но если Вика говорит правду, значит, Лапшин действительно жив. И значит, вся история с гробом, ваша «не тот покойник», это часть чьей-то игры.

– Игры с двумя участниками.

– Минимум. – Он посмотрел на часы. – Завтра в девять мы поедем к ней вместе. Заберём ноутбук. Я приеду за вами в восемь тридцать.

– Я могу сама.

– Нина Сергеевна, – вздохнул он. – После вчерашнего вы будете делать всё только в моём присутствии. Это не просьба.

– Это приказ?

– Это забота, – сказал он, и я вдруг почувствовала, что краснею. – Не спорьте.

Я не стала спорить. Хотя, надо признаться, мне очень хотелось.

* * *

Вика жила на Заводской, в пятиэтажке из белого кирпича, на четвёртом этаже. Мы приехали в без десяти девять: Вершинин, я и молоденький лейтенант, которого майор взял «для страховки». Лифт не работал, и мы поднимались пешком, мимо обшарпанных стен и почтовых ящиков с отломанными дверцами.

На площадке четвёртого этажа Вершинин остановился и поднял руку.

Дверь в квартиру двенадцать была приоткрыта.

Не распахнута, не взломана, а именно приоткрыта на ладонь, словно кто-то вышел на минуту и не стал закрывать за собой. На замке не было царапин. Из щели доносился слабый, сладковатый, едва уловимый запах.

Я узнала его мгновенно. Табак и что-то тёплое, густое, приторное.

– Назад, – шёпотом сказал Вершинин и достал из-под куртки пистолет.

Лейтенант шагнул вперёд, толкнул дверь локтем и вошёл первым. Мы двинулись за ним.

В квартире было тихо. Маленькая прихожая, узкий коридор, две комнаты. Ни одной разбросанной вещи, ни одной сломанной мебели. Всё было аккуратно, чисто, почти стерильно. Кровать застелена, на кухонном столе стояла чашка с недопитым чаем. Я дотронулась до неё и вздрогнула: чай был ещё тёплым.

– Она ушла недавно, – сказала я. – Минут тридцать назад.

– Или её увели, – отозвался Вершинин. – Проверьте шкафы.

Лейтенант заглянул в комнату, потом в ванную. Я прошла на кухню и увидела на столе листок бумаги, аккуратно сложенный пополам. На нём торопливым, нервным почерком было написано: «Нина Сергеевна, простите. Он приходил. Я не могу. Не ищите меня. В.».

Рядом лежал её мобильный телефон, выключенный, с разбитым экраном.

– Ноутбук, – тихо сказала я. – Где ноутбук?

Мы обыскали обе комнаты. Ноутбука не было. Ни в шкафу, ни под кроватью, ни в сумках. Только пустая сумка из-под компьютера с оторванным ремнём висела на спинке стула.

– Кто «он»? – спросил Вершинин, читая записку из-за моего плеча.

Я не ответила. Я стояла, глядя на сумку, и вдруг заметила то, чего не замечала раньше. В прихожей, на вешалке, рядом с тёмным женским плащом висела мужская фетровая шляпа. Коричневая, с лентой, очень аккуратная.

– Сергей Игнатьевич, – сказала я хрипло. – У Вики был мужчина?

Он посмотрел на шляпу. Потом осторожно, двумя пальцами в перчатке, снял её с крючка и перевернул. На шёлковой подкладке, внутри, была вышита золотая нить: две буквы, выведенные красивым, витиеватым шрифтом.

«Р. А.»

В прихожей было очень тихо. Лейтенант за моей спиной тихо присвистнул.

А я вспомнила кашемировое пальто, бархатный голос, поцелуй руки в нашем зале и фразу, сказанную с вежливой улыбкой: «У конкурентов, знаете ли, бывают глаза».

Глава 13. Два признания

Руслана Ангелова привезли в отделение в одиннадцать утра.

Он вошёл в кабинет Вершинина так, как входят в зал заседаний совета директоров: прямая спина, поднятый подбородок, пальто нараспашку. За ним семенил юрист, маленький лысый человек с огромным портфелем, который, как мне показалось, был больше самого юриста. От Ангелова, как и в прошлый раз, веяло сладким табаком, и я невольно поморщилась.

– Это произвол, – объявил он с порога. – Меня, уважаемого человека, доставили сюда, как преступника!

– Вас пригласили, Руслан Ильдарович, – невозмутимо поправил Вершинин. – Не желаете присесть?

– Нет уж, спасибо! Я буду стоять.

– Как угодно.

Меня майор усадил в углу кабинета, на жёсткий стул возле шкафа с папками, и вполголоса предупредил: «Вы свидетель. Сидите тихо. Не комментируйте». Я кивнула. Я умею сидеть тихо. Пятнадцать лет на свадьбах приучили меня к тому, что самое ценное, что может сделать тамада в особо напряжённые моменты, это молчать и наблюдать.

Вершинин положил на стол прозрачный пакет с шляпой.

– Узнаёте?

Ангелов посмотрел на шляпу. Потом на майора. Потом снова на шляпу. Лицо его начало медленно багроветь.

– Это мой «Борсалино», – сказал он, понизив голос. – Откуда он у вас?

– Мы обнаружили его сегодня утром в квартире Виктории Мельниковой. Секретаря Валерия Лапшина. Которая, кстати, пропала.

– Какой Виктории? – Ангелов выпрямился. – Я не знаю никакой Виктории! Вернее, знаю, видел один раз, на похоронах, она стояла у дерева. Но я с ней не знаком!

– Тогда как вы объясните шляпу?

– Объясню! – Ангелов вскинул руки. – Её украли! Из моей машины! В субботу! Я оставил автомобиль на стоянке у «Похоронного дома», с шляпой на заднем сиденье, а когда вернулся, стекло разбито, а шляпы нет! Я даже заявление писал!

– Заявление? – переспросил майор.

– В субботу вечером! В дежурную часть! – Ангелов повернулся к юристу. – Покажи ему!

Юрист, суетясь, достал из портфеля копию заявления и торжественно положил на стол. Вершинин изучил бумагу, постучал по ней пальцем и поднял глаза.

– Хорошо. Допустим. А в восемь тридцать сегодняшнего утра где вы были?

– На совещании! С сотрудниками! В нашем офисе! Нас было человек двадцать! – Ангелов бил себя в грудь. – Я каждое утро в восемь тридцать собираю совещание! Это практика!

– Подтвердят?

– Все! Хоть сейчас! Позвоните!

Вершинин откинулся на спинку стула. Я видела по его лицу, что он не верит ни Ангелову, ни тому, что видит. Слишком красиво. Слишком удобно. Шляпа, оставленная на видном месте, с вышитыми инициалами, как визитная карточка. Хозяин, у которого есть алиби на двадцать свидетелей. Заявление о краже, поданное накануне.

– Руслан Ильдарович, – сказал майор, – у кого есть доступ к вашему автомобилю?

– Ни у кого. Только у меня и жены.

– У жены есть ключи от вашей машины?

– Да, но она не имеет к этому никакого отношения!

– Конечно, – кивнул Вершинин. – Скажите, а вас не удивляет, что кто-то разбил стекло вашей машины, украл именно шляпу с вашими инициалами и оставил её именно в квартире человека, который сейчас в розыске?

Ангелов открыл рот. Закрыл. Потом сел.

– Удивляет, – признал он глухо. – Очень удивляет. Если честно, мне это очень не нравится. Кто-то явно хочет меня подставить. – Он повернул голову и вдруг посмотрел прямо на меня. – Вот вы, например, Нина Сергеевна. Я вам предлагал купить бюро. Вы можете подумать, что я мстил.

– Я ничего не думаю, – сказала я.

– А зря. Потому что я этого не делал. Я, конечно, конкурент. Но не бандит. – Он помолчал. – Скажу вам одну вещь. Бесплатно, как коллеге. У Лапшина был партнёр. Фролов. Вы к нему присмотритесь. Он очень любит помогать. А люди, которые слишком любят помогать, обычно чего-то хотят.

– Спасибо за совет, – сказал Вершинин. – Пока вы свободны. Но из города не уезжайте.

Ангелов поднялся, поправил пальто, взял юриста под руку и вышел, чеканя шаг. В дверях обернулся.

– Мой «Борсалино» стоит четыреста евро, – сказал он ледяным тоном. – Верните его, когда закончите.

Дверь захлопнулась. Лейтенант, стоявший у стены, хмыкнул. Вершинин потёр переносицу.

– Что скажете? – спросил он, не поворачиваясь.

– Он врёт, – сказала я. – Или нет.

– Помогает, – сказал майор.

– Очень.

– Вот и я о том же.

* * *

Аркадий пришёл в половине первого.

Мы с Вершининым как раз пили кофе из одноразовых стаканчиков, которые принёс лейтенант, когда в дверь постучали. На пороге стоял бледный, осунувшийся мужчина в коричневом пальто, с красными веками и трясущимися руками. Он не стал ждать приглашения. Шагнул в кабинет, остановился посреди комнаты и сказал:

– Я пришёл признаться.

Тишина, которая повисла в кабинете, была такой плотной, что я услышала, как в соседнем коридоре тикают настенные часы.

– В чём? – спросил Вершинин очень спокойно.

– В убийстве. – Аркадий сглотнул. – Я убил Шорохова.

Я поставила стаканчик на подоконник. Вершинин не пошевелился.

– Садитесь, Аркадий Андреевич.

– Не нужно. Я постою.

– Садитесь.

Аркадий опустился на стул, сцепил руки на коленях и уставился в пол. Выглядел он как человек, который сутки не спал и долго репетировал речь, но теперь не мог вспомнить ни слова.

– Расскажите по порядку, – сказал майор.

– Я… ненавидел его, – начал Аркадий. – Шорохова. Он был нечистоплотный человек. Я знал, что он помогал Валерке с документами… то есть, не помогал, а… Я не хочу говорить. В общем, я пошёл к нему вечером. В гараж. Мы поссорились. Я включил двигатель и закрыл дверь.

– Каким образом?

– Что?

– Каким образом вы включили двигатель, если Шорохов сидел в машине?

– Он… – Аркадий замялся. – Он сидел. А я… я просто повернул ключ.

– Какого цвета была машина?

– Серая.

Вершинин посмотрел на меня. Я покачала головой. Машина Шорохова была белой «Тойотой», Люся упоминала. Майор чуть заметно кивнул.

– Серая, – повторил он. – Хорошо. А дверь гаража?

– Закрыл.

– Снаружи или изнутри?

– Снаружи.

– Каким образом вы потом вернулись в город?

– Пешком.

– Двенадцать километров?

– Да… ну… я люблю ходить.

Я не выдержала.

– Аркадий Андреевич, – тихо сказала я. – Вы лжёте.

Он вздрогнул и поднял на меня глаза. В них стояли слёзы.

– Нет, я…

– Вы врёте. Зачем?

– Нина Сергеевна, не нужно, – прошептал он.

– Аркадий Андреевич, – вмешался Вершинин, подаваясь вперёд. – Давайте начистоту. Никто не верит, что вы убили Шорохова. Я не верю, она не верит, и, думаю, вы сами не верите. Зачем вы пришли?

Аркадий долго молчал. Потом вдруг сорвался. Закрыл лицо руками и заговорил быстро, сбивчиво, глотая слова:

– Потому что она! Она это сделала! Или знает! Не знаю! Но если я скажу, что это я, ей не будут задавать вопросов. Я не могу, чтобы её… Валерка просил: «Присмотри за Элей». Если её посадят, я нарушу слово.

– Кто «она»? – спросил майор, хотя мы уже знали ответ.

– Элеонора.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

– Почему вы думаете, что она замешана? – спросил Вершинин.

– Потому что карамелька! – Аркадий уронил руки. – Та, что нашли в кармане у Шорохова! Я всю ночь думал. Кто мог взять конфету из моего ящика? Кто?.. И вспомнил. За неделю до всего… за три дня до похорон… Элеонора заходила в будку.

– Зачем?

– Принесла часы Валерки. Попросила починить. Сказала, что хочет сохранить на память. Я взял. А потом она стала у верстака, огляделась, увидела карамельки, говорит: «Можно?» Я сказал: «Берите». Она взяла горсть. Целую. И положила в сумочку. – Аркадий сглотнул. – Я не придал значения. А теперь… ключ. Он лежал в карамельке. Нина Сергеевна, вы сами помните. Я не клал его туда. И Валерка не мог положить, потому что умер до этого. Но она могла. Она одна заходила в будку. Больше никто.

Я замерла. В голове с громким щелчком встали на место два кусочка картины. Ключ с красной ниткой. Горсть карамелек. «Я знаю, что тебе скучно. Потерпи». Валерий Андреевич знал, что его брат раздаёт конфеты. Знал, что Аркадий когда-нибудь полезет в ящик за карамелькой и найдёт ключ. Знал, потому что сам придумал. И передал ключ через Элеонору.

– Аркадий Андреевич, – сказала я медленно, – а часы Валерия? Вы их чинили?

– Я? – он растерялся. – Нет. Я не успел. Они лежат на верстаке.

– Они ходят?

– Не знаю. Кажется, нет.

Я кивнула. Мне показалось, что я наконец начинаю понимать, как устроена эта история: тонкая, дорогая, как швейцарский механизм. Каждая деталь на своём месте. Каждый ключик подобран.

В этот момент дверь кабинета открылась, и на пороге появилась Элеонора.

* * *

Её привёл лейтенант, которого Вершинин отправил за вдовой ещё до прихода Аркадия. Она вошла медленно, спокойно, в тёмном пальто и тёмных перчатках. Вуаль, закрывавшая лицо, придавала ей вид героини старого фильма. Она остановилась на пороге, окинула взглядом комнату и увидела Аркадия.

Секунду стояла неподвижно. Потом шагнула вперёд, и каблуки её застучали по линолеуму.

– Ты что здесь делаешь? – спросила она низко, глухо.

– Эля, – прошептал Аркадий. – Я…

– Ты что наделал? – Она подошла вплотную, наклонилась, и вуаль качнулась перед его лицом. – Ты пришёл сюда признаваться? В чём? В том, чего не делал?

– Я хотел тебя защитить.

– Меня?! – Её голос сорвался. – От чего? Я ни в чём не виновата. Ты что, совсем дурак? Не смей. Слышишь? Не смей этого делать. Валера не хочет, чтобы ты…

Она осеклась.

В кабинете повисла тишина. Вершинин не шевелился. Аркадий смотрел на невестку затуманенными глазами и ничего не понимал. Я сидела в углу, сцепив руки, и чувствовала, как по спине бежит ледяная струйка.

Валера не хочет.

Не «не хотел бы». Не «не хотел». Не хочет. Настоящее время.

Я пятнадцать лет вела застолья. За пятнадцать лет я научилась слышать то, что человек говорит, и то, что он выдаёт. Люди ошибаются в падежах, путаются в именах, забывают слова, но в одном они не ошибаются почти никогда: в глагольном времени, когда говорят о любимом человеке. Настоящее время о мёртвых говорят только те, кто знает, что они живы.

– Хотел бы, – быстро поправилась Элеонора. – Валера не хотел бы. Он не хотел, чтобы ты… Господи, Аркадий, о чём ты думал?

Она отвернулась, приподняла вуаль и вытерла глаза платочком. Я видела, как у неё дрожат пальцы. Потом она обернулась, и наши взгляды встретились.

Длилось это секунду, не больше. Но за эту секунду я прочитала в её глазах всё: она заметила, что я заметила.

– Нина Сергеевна, – сказала она ровным голосом. – Вы очень внимательны.

– Профессиональное, – ответила я.

– Это опасное качество.

– Я знаю.

Она отвела взгляд и обратилась к майору:

– Сергей Игнатьевич, прошу вас, отпустите Аркадия. Он не в себе. Горе, бессонница. Он никого не убивал.

– Мы это понимаем, – сказал Вершинин. – Аркадий Андреевич свободен. Но, Элеонора Викторовна, вы тоже задержитесь. У меня к вам несколько вопросов.

– Разумеется, – ответила она тем же ровным тоном. – Но не сегодня. Я плохо себя чувствую. Завтра, в любое удобное время.

Она взяла Аркадия под руку и повела к выходу. Он покорно пошёл, оглядываясь на меня с виноватой улыбкой. Дверь закрылась.

Вершинин долго молчал. Потом сказал:

– Вы заметили.

– Настоящее время, – тихо ответила я.

– Я тоже. – Он потёр виски. – Значит, она знает. Знает, что он жив, и знает, где он.

– И знает больше, чем говорит. Но, Сергей Игнатьевич, это не она. Не убийца. Она не из тех, кто убивает. Она из тех, кто ждёт.

– Ждёт чего?

– Пятницы, – сказала я. – Рейса.

* * *

Мы вышли в коридор, чтобы не сидеть в душном кабинете. У окна стоял лейтенант и разговаривал по рации. Рядом, на скамейке для посетителей, сидел человек в тёмно-синем костюме и белой рубашке без галстука. Он держал на коленях аккуратно сложенное пальто и, увидев нас, поднялся.

– Сергей Игнатьевич, – сказал Константин Фролов. – Нина Сергеевна. Какая встреча.

Он выглядел безупречно. Седина лежала тщательно, лицо выражало сочувствие, а голос был тем самым, бархатным, которому хочется верить.

– Я приехал поддержать Элеонору, – продолжил он. – Она так страдает. Мне сказали, что Аркадий пришёл с признанием. Бедняга. Горе иногда толкает людей на странные поступки.

– Вы быстро узнали, – заметил Вершинин.

– Мир тесен, – улыбнулся Фролов. – К тому же я счёл своим долгом помочь следствию. Раз уж Аркадий сам заговорил, думаю, мне стоит дать показания.

– Какие?

– Совсем недавно, за два дня до исчезновения Шорохова, Аркадий приходил ко мне в офис. Просил денег. Я отказал. Он разозлился и сказал… – Фролов сделал паузу и чуть понизил голос, – что «Шорохов и такие, как он, ещё пожалеют». Я не придал значения. Но теперь…

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то холодеет.

Два признания. Первое, неуклюжее, детское, выданное человеком, который хотел защитить невестку. Второе, гладкое, безупречное, поданное с сочувствием и в нужный момент. Один подозреваемый с шляпой, украденной накануне. Другой с неуклюжей ложью про серую машину. Слишком красиво. Слишком удобно. Как будто кто-то держит в руках невидимую палочку и аккуратно, одним движением, вызывает на сцену то одного, то другого.

– Благодарю, – сказал Вершинин, и по лицу его невозможно было понять, что он думает. – Оформим показания у лейтенанта. Это займёт десять минут.

– Конечно. – Фролов кивнул, повернулся ко мне и мягко добавил: – Нина Сергеевна, надеюсь, девятый день по-прежнему в силе?

– В силе, – сказала я.

– Прекрасно. Я рад.

Он надел пальто, поправил воротник, улыбнулся нам обоим и пошёл по коридору вслед за лейтенантом. Шаги его, уверенные, лёгкие, ритмичные, постепенно затихли.

Вершинин проводил его взглядом.

– Нина Сергеевна, – сказал он негромко, когда мы остались одни, – вам не кажется, что кто-то дирижирует?

– Кажется, – сказала я.

– Мне тоже. Два «преступника» за один день. И оба слишком удобные. – Он помолчал. – Но дирижёр, Нина, не может дирижировать в пустоте. Ему нужна публика. Ему нужно, чтобы следствие закончилось. Быстро. На нужном ответе.

– И кому это выгодно?

– Тому, кому нужно время, – сказал майор. – До пятницы.

Я посмотрела на коридор, где несколько секунд назад исчез безупречный синий костюм. Свет из окна падал на линолеум длинным бледным пятном. Где-то за стеной звонил телефон.

– До пятницы осталось семь дней, – сказала я. – А дирижёр сейчас стоит в соседней комнате и подписывает показания против невиновного.

Глава 14. Пирог с капустой

Утро началось с формального визита.

Вершинин пришёл в бюро в девять часов, в тёмном костюме и при галстуке, чего я за ним раньше не замечала. Лицо его было застёгнуто на все пуговицы. Он не поздоровался по имени, не улыбнулся, не потрепал по голове кота, который, как обычно, лежал в выставочном гробу, а сел напротив меня в кабинете и положил на стол папку.

– Нина Сергеевна, мне нужно задать вам несколько вопросов. Официально.

– Опять?

– Опять. – Он открыл папку. – Анонимное письмо, пришедшее в управление, было зарегистрировано в восемнадцать сорок. В нём сказано, что вам известно: в гробу лежит не Лапшин. К этому моменту, по вашим словам, об этом знали три человека: вы, Борис Фёдорович и Людмила Гордеева. Верно?

– Верно.

– Значит, либо кто-то из них троих проговорился. Либо вы сами. – Он поднял на меня глаза. – Я обязан проверить все версии.

Я сидела, держа в руках чашку с остывшим чаем, и чувствовала, как к щекам приливает жар.

– Вы хотите сказать, что я сама написала на себя анонимку?

– Я хочу сказать, что мотив у вас есть. Вы унаследовали бюро и не хотите его держать. Вам выгоден скандал. Вы единственный человек, который видел татуировку и фотографировал её без свидетелей. Вы первая сообщили о подмене. – Он говорил ровно, без выражения, глядя в бумаги. – Вы нашли папку и скрывали её. Вы встречались с Викторией Мельниковой наедине, ни о чём меня не предупредив. Вы ездили к сестре Неделина.

– Вы сами поехали со мной!

– После того, как вы меня поставили перед фактом.

– Я пыталась вам помочь!

– Вы вмешивались в расследование, – отчеканил Вершинин. – Нина Сергеевна, я не говорю, что вы виновны. Я говорю, что со стороны ситуация выглядит так, будто вы либо очень хотите помочь, либо очень хотите, чтобы я так думал.

Что-то у меня внутри оборвалось.

Я поставила чашку на стол, встала и очень спокойно, как встают тамады, когда гости начинают бить посуду, сказала: