Прощание с сюрпризом

– Вы, Нина Сергеевна, не волнуйтесь, – сказал он, не поворачивая головы. – Тридцать километров в час – это скорость философская. Успеваешь подумать.

– О чём?

– О жизни. О смерти. О том, что в них общего. – Он помолчал. – Я сорок лет вожу людей. Сначала на «скорой», потом на маршрутке, потом на катафалке. И знаете, что я понял? Чем быстрее едешь, тем меньше видишь. А когда едешь медленно, замечаешь, что вокруг красиво.

Я посмотрела в окно. Мимо проплывали бурые поля, по которым тянулись тонкие нити дыма, стоги сена, ржавые остовы тракторов. И действительно было красиво: тихой, осенней, немного печальной красотой.

– Вы гениальный философ, Фёдор Семёнович.

– Я водитель, – скромно ответил он. – Но иногда это одно и то же.

Километров через пятнадцать дорога начала спускаться. Впереди виднелась долина, по дну которой вилась речка, а через неё перекинулся старый бетонный мост. Склон был длинный и довольно крутой. Фёдор Семёнович по привычке нажал на тормоз, чтобы притормозить на спуске.

Педаль мягко ушла в пол.

Он нажал ещё раз. Результат был тот же.

– Нина Сергеевна, – сказал Фёдор Семёнович тем самым голосом, каким сообщают о небольшой неприятности на кухне, – держитесь за ручку.

– Что?

– Тормоза не отвечают.

Я вцепилась в ручку над дверью. Царевна, словно почуяв неладное, медленно, но упорно набирала скорость. Тридцать пять. Сорок. Сорок пять. Склон уходил вниз, и мост, серый, узкий, с бетонными ограждениями, приближался с пугающей размеренностью.

– Ручник, – пробормотал Фёдор Семёнович и потянул рычаг. Машина вздрогнула, но не остановилась. – Не берёт. Так. Тогда передача.

Он переключил на понижающую, и двигатель взвыл. Стрелка спидометра чуть дрогнула и остановилась на пятидесяти. Фёдор Семёнович сжал руль, прищурился, оглядел дорогу, а потом аккуратно, плавно, без малейшей паники повернул налево, прямо с дороги, в сторону убранного поля.

Царевна послушно съехала с асфальта, закачалась на кочках, прошла метров тридцать по стерне, и вдруг мы оба увидели впереди огромный, аккуратный, золотой стог сена. Фёдор Семёнович чуть подправил руль, и катафалк мягко, торжественно, с тихим шелестом вошёл в стог носом. Сено сомкнулось над капотом. Двигатель чихнул и замолк.

Наступила тишина. Где-то вдалеке каркнула ворона.

– Приехали, – сказал Фёдор Семёнович.

Я сидела, вцепившись в ручку, и не могла разжать пальцы. Сердце колотилось так, что казалось, его слышит водитель. Только через минуту я осознала, что жива, что катафалк цел, что вокруг пахнет свежим сеном и что Фёдор Семёнович смотрит на меня с самым невозмутимым видом.

– Вы в порядке? – спросил он.

– Кажется, да.

– Ну и слава богу. – Он вытер ладонью лоб. – Знаете, если бы я ехал, как все нормальные люди, со скоростью восемьдесят, сейчас бы мы с вами беседовали не здесь.

– А где?

– Там, – он кивнул вверх. – У тех, кто не торопится.

Я неожиданно засмеялась. Смех вырвался сам собой, нервный, судорожный, перешёл в икоту, потом в слёзы. Фёдор Семёнович терпеливо дождался, пока я успокоюсь, достал из бардачка бутылку воды и протянул мне.

– Пейте. И не расстраивайтесь. Царевна сама виновата: давно просила ремонт.

– Вы думаете, это случайность?

Он посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом.

– Нина Сергеевна, я сорок лет за рулём. Тормоза не отказывают сразу и полностью. Они изнашиваются. А здесь, – он вылез из машины, присел у переднего колеса, потом заглянул под днище, – вот.

Я выбралась следом. Фёдор Семёнович показывал на тонкий резиновый шланг, тянувшийся вдоль оси. Он был перерезан. Аккуратно, чисто, почти до конца, так, чтобы сначала тормоза работали, а потом, на спуске, внезапно отказали.

– Кто-то хорошо знал, когда мы поедем, – сказал Фёдор Семёнович. – И куда.

* * *

Вершинин приехал ровно через двадцать минут, как и обещал. Его служебная «Нива» вылетела на спуск, затормозила у обочины и остановилась рядом с перекошенной Царевной, воткнувшейся носом в стог. Он выскочил из машины, окинул взглядом катафалк, сено, меня и Фёдора Семёновича, и на секунду на его лице мелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Не ирония, не терпеливая усталость, а самый настоящий страх.

– Живы? – спросил он.

– Живы, – сказала я.

– Ранены?

– Нет.

– Вы что-нибудь трогали?

– Шланг, – сказал Фёдор Семёнович. – Вон там. Я только пальцем.

Майор присел на корточки, заглянул под днище, посветил фонариком, потом достал из кармана пакет и осторожно, двумя пальцами, отделил кусочек резиновой трубки. Поднялся, отряхнул колени и посмотрел на меня серыми глазами, в которых больше не было ни капли иронии.

– Перерезан, – сказал он. – Специально. Я верю вам, Нина Сергеевна.

– Как приятно, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Я говорю серьёзно. Кто-то пытался убить вас. Или, как минимум, напугать так, чтобы вы отказались от поездки. Вопрос в том, почему именно сейчас. И почему именно сюда.

– Потому что я еду в Кузьминки.

– А кто знал, что вы едете в Кузьминки?

– Вы. Мама. Фёдор Семёнович. Бонифаций, я ему сказала вчера вечером.

– То есть снова четверо.

– Снова.

– И снова кто-то сказал кому-то ещё. – Он потёр переносицу. – Или у вас есть ещё один слушатель. Телефон.

Я похолодела.

– Вы думаете…

– Я ничего не думаю. Я проверяю. – Вершинин достал телефон и набрал номер. – Вызову эвакуатор и экспертов. Вы, Фёдор Семёнович, останетесь здесь. Подождёте. Я оставлю с вами патруль.

– А клиенты? – спросил Фёдор Семёнович.

– Какие клиенты?

– Катафалк. Он же на вызове.

Вершинин посмотрел на него, на сено, на меня и медленно, очень медленно улыбнулся. Улыбка была крошечная, усталая, но настоящая.

– Клиенты подождут, – сказал он. – Они никуда не торопятся.

Глава 11. Кузьминки

До Кузьминок мы ехали вдвоём.

«Нива» у майора была старая, с поцарапанным капотом, с потрескавшимся пластиком на приборной панели. Внутри пахло бензином, кофе и ещё чем-то домашним, почти неуловимым. На заднем сиденье валялась папка, зонт и плюшевый заяц, которого, видимо, забыли много лет назад.

– Дочкин, – объяснил Вершинин, заметив мой взгляд. – Ей сейчас пятнадцать. Заяц уже не нужен, а выбросить рука не поднимается.

– Вы разведены?

– С позапрошлого года.

– Мне жаль.

– Не стоит. – Он пожал плечами. – Жена ушла к другому, дочь осталась со мной. Мы справляемся. Правда, она считает, что я слишком много работаю. Тут она права.

Я молчала. За окном проплывали поля, такие же бурые, как утром. Майор вёл машину уверенно, быстро, но без лишнего лихачества, и я поймала себя на том, что невольно присматриваюсь к его рукам: сильным, чуть загорелым, с побелевшими костяшками на руле. Мне стало неловко, и я отвернулась к окну.

– Вы замёрзли? – спросил он.

– Немного.

Он, не глядя, потянулся назад, достал с заднего сиденья тёмную куртку и протянул мне.

– Накиньте.

Куртка была тёплая, тяжёлая и пахла кофе. Я накинула её на плечи и подумала, что, если бы мама видела эту сцену, она бы немедленно поставила галочку в каком-нибудь своём внутреннем списке.

– Сергей Игнатьевич, – сказала я, – можно спросить?

– Спрашивайте.

– Почему вы мне поверили? После тормозов. Раньше не верили.

Он молчал, и я подумала, что не ответит. Потом тихо сказал:

– Потому что нормальный человек, которому угрожают, не ездит на похоронный катафалк по деревням. А вы ездите. И при этом боитесь, но всё равно едете. Это ведёт либо к глупости, либо к правде. Я решил, что в вашем случае к правде.

– Это комплимент?

– Это наблюдение, – сказал майор. – Но если вам так удобнее, считайте, что комплимент.

* * *

Кузьминки оказались крошечной деревней из двух десятков дворов, прислонившихся к краю леса. Дома были низкие, деревянные, с резными наличниками и облупившейся краской. У колодца стояла старуха с ведром и смотрела на нашу «Ниву» с таким выражением, словно мы были первым автомобилем, который она видит за год.

– Неделины, – сказал Вершинин, опустив стекло. – Где живут?

– Вон, с синими ставнями, – ответила старуха. – Олька. Только нету её.

– Как нету?

– Уехала три дня назад в город, искать брата. Вчера вечером вернулась. Сидит дома, не выходит, никому не открывает.

Мы остановились у дома с синими ставнями. Двор был чистый, выметенный, на верёвке сушились полотенца. На крыльце сидела кошка. Когда мы постучали, за дверью долго не отвечали. Потом тихий голос спросил:

– Кто?

– Ольга Андреевна, – сказала я. – Мы из города. Мы знаем про вашего брата. Мы хотим помочь.

Дверь приоткрылась на ширину цепочки. Из щели на меня смотрели знакомые усталые глаза.

– Это вы, – прошептала она. – С кладбища.

– Да.

– Я вас предупреждала.

– Я помню. Я не сказала никому, кроме тех, кому доверяю. Вот, – я кивнула на майора. – Это следователь. Он хочет найти тех, кто виноват.

Цепочка звякнула. Дверь открылась. Ольга Андреевна Неделина, маленькая, худая, в сером платке и старой вязаной кофте, отступила в тёмные сени и молча пропустила нас в дом.

* * *

В комнате было чисто и очень тихо. На стене висели фотографии: два мальчика, потом юноша и девушка, потом взрослый мужчина в очках, стоявший у берёзы с неловкой улыбкой. На столе стояла клеёнчатая скатерть с выцветшими цветами и самовар. Ольга Андреевна предложила чаю. Вершинин отказался. Я согласилась, потому что руки у неё дрожали и ей нужно было чем-то заняться.

– Я знала, – сказала она, разливая чай. – Ещё тогда, в среду, когда он не приехал. Гордей никогда не опаздывал. Двадцать лет я жду его каждую пятницу. Он всегда приезжает ровно в шесть. С гостинцами. Пряниками. – Она на секунду остановилась. – Я три дня ждала. Звонила. Телефон выключен. На работе сказали: уволился.

– А потом? – мягко спросил Вершинин.

– А потом пришло сообщение. С его номера. На следующий день. «Уехал по делам, не волнуйся, свяжусь позже». – Она поставила чашку. – Только Гордей так не писал. Он за всю жизнь не написал ни одного сообщения без точки и без «Оленька» в начале. А тут: «не волнуйся», с маленькой буквы, и смайлик. Жёлтый. Улыбающийся. Я его увидела и поняла: это не он.

Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.

– Вы показывали это сообщение полиции?

– Показывала. Когда подавала заявление. Сказали: «Взрослый человек, может, уехал». – Она горько усмехнулась. – Взрослый человек, который никогда в жизни не ставил смайлики.

– Ольга Андреевна, – сказала я осторожно, – я должна вам кое-что показать. Это тяжело. Но необходимо.

Я достала телефон и открыла фотографию, которую сделала в ночь первого прощания: рука, якорь с канатом, две расплывшиеся буквы. Я протянула ей телефон и сразу опустила глаза. Когда-то я читала, что на такие вещи нельзя смотреть, пока человек смотрит. Но не смотреть я тоже не могла.

Ольга Андреевна долго молчала.

– Это мой брат, – сказала она наконец. Очень тихо, очень ровно, как будто произносила название улицы. – Это Гордей. Я сама ему эти буквы выводила. Мне было двенадцать, ему девятнадцать, он вернулся с флота и сказал, что хочет память. Мы достали иглу, тушь, и я наколола. Дрожала вся, боялась, что он закричит. А он молчал, только зубы сжал. «ГН». Гордей Неделин. Я их узнаю из миллиона.

Она протянула мне телефон обратно. Руки у неё не дрожали. Она сидела прямая, строгая, неподвижная, как на старой фотографии. И только по тому, как медленно и тяжело она дышала, было понятно, что творится у неё внутри.

– Ольга Андреевна, мне очень жаль, – сказал Вершинин. – Мы сделаем всё, чтобы найти виновных. Но для этого мне понадобится ваша помощь. Вы подпишете опознание. И разрешите эксгумацию.

– Разрешаю, – сказала она. – Заберите его из чужой могилы. Он там один. Чужой. Всю жизнь был никому не нужен, а теперь и хоронят под чужой фамилией.

– Мы его найдём, – тихо сказала я. – И похороним под его именем. С музыкой. С цветами. Бонифаций споёт.

– Кто такой Бонифаций?

– Лучший бас области. Он поёт так, что у живых слёзы текут.

Ольга Андреевна посмотрела на меня. Потом впервые за всё время улыбнулась. Очень слабо, почти незаметно.

– Гордей бы это оценил, – сказала она. – Он любил, когда красиво.

* * *

Мы вышли из дома, когда уже начало смеркаться. Небо над лесом налилось свинцовой синевой, в окнах зажглись редкие огни. Вершинин молча открыл передо мной дверцу «Нивы» и сел за руль.

Обратно ехали молча. Я смотрела в темнеющее окно и думала о сером платке, о красных руках, о точке после «Оленьки». О человеке, который двадцать лет привозил сестре пряники по пятницам и умер, не успев их привезти.

– Вы плачете, – сказал Вершинин, не оборачиваясь.

– Нет.

– Плачете. – Он протянул мне платок из бардачка. – Возьмите. Чистый.

Я взяла. Платок пах кофе.

– Я не привыкла, что следователи бывают такими, – сказала я, вытирая щёки.

– Какими?

– Человеческими.

Он усмехнулся.

– Мы тоже не привыкли, что тамады бывают такими.

– Какими?

– Упрямыми, – сказал он.

До города мы добрались в девятом часу. Вершинин подвёз меня к самому бюро, остановился, заглушил двигатель и хотел что-то сказать, но замолчал. Потому что в окнах бюро, которые должны были быть тёмными, горел свет. А входная дверь была приоткрыта.

* * *

Я вбежала в зал первой.

Бонифаций стоял посреди комнаты, бледный, с растрёпанными седыми волосами, а вокруг него царил хаос. Венки валялись на полу, шкафы были выдвинуты, бумаги разбросаны, ящики вывернуты. Портрет дяди Гавриила висел криво. Выставочный гроб «Комфорт-люкс» стоял посреди зала с откинутой крышкой. Подушка была сорвана, плед отброшен в сторону. Гроб был пуст.

– Нина Сергеевна, – сказал Бонифаций сдавленно. – Я был на репетиции… Вернулся… Они уже ушли… Я не успел…

– Папка, – прошептала я.

– Какая папка?

Я не ответила. Я смотрела в пустой гроб и чувствовала, как к горлу подступает ком. Сорок три страницы, двойная бухгалтерия, фирмы-однодневки, подпись Неделина. Всё исчезло. Правда, оставались фотографии в Люсином аппарате. Но оригинал, настоящие бумаги, единственное вещественное доказательство…

– Нина Сергеевна, – тихо сказал Вершинин за моей спиной. – Какая папка?

Я повернулась. Он стоял в дверях, и взгляд у него был тяжёлый, внимательный. Всё то терпение, которое копилось в нём два дня, вдруг закончилось.

– Я собиралась вам сказать, – выдавила я.

– Нина Сергеевна…

– Сергей Игнатьевич, я правда собиралась.

Он подошёл, посмотрел на гроб, на разбросанный плед и неожиданно спросил:

– Где кот?

Я вздрогнула. Аудитор. Куда он делся? Я обвела взглядом зал, заглянула под стол, в подсобку, в кабинет. Кота не было. Я почувствовала, как холодеет внутри. Если с ним что-то случилось, я никогда себе не прощу.

– Аудитор! – позвала я. – Аудитор!

Из кабинета донёсся тихий, недовольный звук. Я бросилась туда. На дядином столе, среди разбросанных бумаг, сидел наш кот. Он сидел неподвижно, как сфинкс, с видом человека, которого оторвали от важного дела. А под его тяжёлым серым боком, придавленный, как печатью, лежал один-единственный листок.

Я осторожно подняла кота. Он сопротивлялся и недовольно мяукнул, но я всё-таки вытащила бумагу. Это была страница из папки. Обычная выписка со счёта, с цифрами и подписью Неделина в углу. Но на полях, карандашом, мелким, аккуратным, торопливым почерком было написано:

«В. А. решился. Я обещал молчать. Но К. уже знает: я видел, как он смотрел. Боюсь».

Вершинин прочитал через моё плечо. Мы молчали. А Аудитор, оскорблённый тем, что ему помешали, спрыгнул со стола, потёрся о мою ногу и медленно, с достоинством, направился к выходу.

– Он сидел на ней всё время, – сказал Бонифаций, появившись в дверях. – Вор, видимо, не рискнул прогнать.

Я посмотрела на листок. «В. А. решился». Валерий Андреевич решился. На что?

Глава 12. Секретарша Вика

Вершинин молчал сорок минут.

Это было страшнее любого допроса. Сначала он молча обошёл зал, осмотрел разбросанные венки, перевёрнутые шкафы и пустой гроб. Потом молча сфотографировал входную дверь и замок, который, как выяснилось, открыли ключом, а не взломали. Потом молча вызвал экспертов и сел у окна. Я стояла в кабинете и ждала, как ждут приговора.

– Покажите фотографии, – сказал он наконец.

Я протянула ему Люсин аппарат. Он просматривал снимки долго, листая страницу за страницей, и лицо его с каждым кадром становилось всё более непроницаемым. Сорок три страницы. Фирмы-однодневки, миллионы, подписи «К. Ф.» и аккуратный росчерк «Г. Неделин».

– Вы нашли это вчера? – спросил он.

– Позавчера. На Почтовой, в тайнике под подоконником.

– И не сказали.

– Нет.

– Дважды, – произнёс майор очень тихо. – Вы мне солгали дважды. В первый раз, когда сказали, что в квартире было пусто. Во второй, когда я спросил вас сегодня утром, не скрываете ли вы чего-то.

– Вы не спрашивали сегодня утром.

– Я спросил сегодня вечером. Минуту назад. И вы начали оправдываться.

Я замолчала. Мне было нечего возразить. Потом я подняла глаза и сказала то, что думала всё это время:

– Я не доверяла вам.

Он посмотрел на меня.

– Почему?

– Потому что из четверых, кто знал, что я еду на Почтовую, одним были вы. Потому что анонимка на меня пришла именно в ваше управление. Потому что кто-то каждый раз узнавал, куда я иду, и каждый раз раньше, чем я успевала это сказать вслух.

Вершинин долго молчал. Потом достал из кармана платок, тот самый, из бардачка, и вытер им лоб, словно ему вдруг стало жарко.

– Вы правы, – сказал он.

– Что?

– Вы правы. У нас в отделе течёт. – Он поморщился. – Вчера вечером я проверил, кто заходил в мой кабинет, пока я был на выезде. Журнал дежурного показывает: трое. Двое мои, из следственной группы. А третий… – Он помолчал. – Третий пришёл от начальства. Без предупреждения. Проверял «состояние дел». У него были ключи.

– Кто?

– Пока не скажу. Не потому что не доверяю. Потому что не уверен. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Но вы, Нина Сергеевна, поступили так, как поступил бы я на вашем месте. И всё-таки больше мне не лгите. Я не люблю, когда мне лгут. И не люблю, когда мне не доверяют.

– Я постараюсь, – тихо сказала я.

– Постарайтесь. – Он убрал аппарат в карман. – Фотографии я забираю. Опергруппа приедет через десять минут. У дверей бюро будет стоять патруль. Круглосуточно. Эксгумацию Неделина я назначу на послезавтра: пока оформлю бумаги, пока суд. А вам, пожалуйста, не покидать город.

– Я не собиралась.

– Тогда договорились.

Он направился к двери, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, сказал:

– Кот молодец.

Я не сразу поняла, что он говорит про Аудитора. Потом улыбнулась. Кот, лежавший на подоконнике, лениво приоткрыл один глаз, и в этом глазу читалось: «Я всегда говорил».

* * *

Мама отнеслась к происшествию с редким педагогическим хладнокровием.

– Хорошо, что фотографии есть, – сказала она, разглядывая дверь, на которой эксперты оставили серый налёт порошка. – Хуже было бы, если бы ты их тоже потеряла. И хорошо, что майор оказался разумным человеком. Разумных людей, Нина, надо беречь.

– Мама, он не мой.

– Я и не говорю, что он твой. Я говорю, что он разумный. – Она сделала паузу и добавила: – И вдовец… то есть разведённый… то есть не женат. Дочь пятнадцати лет. Хорошая профессия. Надёжный.

– Мама!

– Я лишь систематизирую. – Она поправила очки. – Приглашу его на ужин. Скажем, в пятницу. Сделаю пирог с капустой.

– Мама, у нас убийство.

– Убийство убийством, а есть надо, – безапелляционно отрезала Антонина Львовна и ушла на кухню.

К вечеру, когда эксперты наконец уехали, а у крыльца встал дежурный патруль, в бюро зазвонил телефон. Не мой мобильный, а старый городской аппарат, который висел на стене в зале и звонил так редко, что я успела забыть, как выглядит его звонок.

– «Архангел», – сказал Бонифаций, поднимая трубку. – Слушаю вас.

Он помолчал, нахмурился, прикрыл трубку ладонью и протянул мне:

– Девушка. Просит именно вас. Говорит, нужно заказать венок.

Я взяла трубку.

– Слушаю.

– Нина Сергеевна, – прошептал знакомый, торопливый, дрожащий голос. – Это Вика. Секретарша Валерия Андреевича. Простите, что я так… Мне нужно с вами поговорить. Только никому. Совсем никому.

Я почувствовала, как у меня замирает сердце.

– Где вы? Я могу…

– Нет. Не здесь. Завтра в двенадцать. На кладбище. Там, где его… где этого человека похоронили. Приходите одна. Пожалуйста. Мне очень страшно.

Трубка щёлкнула. Я стояла с гудящей тишиной в руке, а Бонифаций смотрел на меня вопросительно.

– Венок? – спросил он.

– Венок, – сказала я. – Самый большой. Для друга.

* * *

Кладбище в полдень было залито бледным осенним солнцем.

Жёлтые листья шуршали под ногами, ветер гонял по дорожкам обрывки старых лент, где-то вдали стучал топор: рабочие обкапывали оградки. Могилу, где лежал человек, которого мы звали Лапшиным, я нашла быстро. Холмик осел за несколько дней, венки пожухли, а у самой земли стоял небольшой букет белых хризантем, перевязанный чёрной ленточкой.

Вика сидела на скамейке рядом. Она была в той же куртке с капюшоном, в какой я видела её на похоронах, и, как и тогда, выглядела так, словно не спала несколько ночей. Волосы небрежно собраны, под глазами синяки, ногти обгрызены до мяса. Она смотрела на могилу и не заметила меня, пока я не села рядом.

– Вы пришли, – выдохнула она.

– Пришла. Вика, что случилось?

Она не ответила сразу. Достала из кармана пачку сигарет, повертела в пальцах и убрала обратно.

– Я не знаю, кто здесь лежит, – сказала она наконец. – Но я знаю, что это не Валерий Андреевич.

Я не пошевелилась.

– Почему вы так думаете?

– Потому что я говорила с ним. – Она подняла на меня глаза. Расширенные, тёмные, полные страха. – Живым. Через несколько часов после того, как объявили, что он умер.

Ветер шевельнул листья на могиле. Где-то далеко залаяла собака.

– Расскажите, – тихо сказала я.

Вика кивнула. Она говорила торопливо, сбивчиво, часто останавливаясь, чтобы вдохнуть. Я слушала и старалась ни о чём не спрашивать, потому что чувствовала: любое лишнее слово может заставить её замолчать.

Она работала у Лапшина четыре года. Была не просто секретаршей, а, как она выразилась, «человеком, который знает, где лежит всё». Знала пароли, расписание, привычки, слабости. Знала, что он боится воды. Знала, что у него «две бухгалтерии», хотя не понимала, что это означает на деле. Знала, что в последние месяцы он стал нервным, раздражительным, часто запирался в кабинете и разговаривал по телефону вполголоса.

– За две недели до того, как всё случилось, он вызвал меня, – рассказывала Вика. – Сказал: нужно срочно оформить два билета. Он и Элеонора Викторовна, на пятницу, через две недели. Но не на их фамилии. На «Андреева Валерия Николаевича» и «Андрееву Элеонору Викторовну».

– Андреев, – повторила я. – Валерий Андреевич…

– Да. Он взял своё отчество. Сказал: «Так надёжнее». И велел никому не говорить. Даже Константину Львовичу. Особенно Константину Львовичу.

– Почему?

– Не знаю. Он не объяснял. Только сказал, что это «страховка». Я оформила. Билеты в тёплую страну, не важно какую, билеты без обратной даты. – Она прикусила губу. – А потом, за четыре дня до всего, он вдруг стал спокойным. Совсем. Улыбался. Шутил. Сказал мне: «Вика, у тебя замечательное будущее. Я о тебе позабочусь». И дал конверт. Там была сумма… Я не хочу называть, но она была больше, чем я заработала бы за пять лет.