Прощание с сюрпризом

– По завещанию всё Элеоноре. Я не против. – Он пожал плечами. – Мне ничего не нужно. Я же… мы с ним помирились, понимаете? Через полгода. Он приехал ко мне сюда, в будку. Сел вот на эту табуретку, где вы сидите. Сказал: «Аркаш, я дурак». Я сказал: «Я знаю». Мы обнялись. С тех пор он звонил каждое воскресенье. А за неделю до смерти позвонил среди недели.

– В среду? – переспросила я, вспомнив записи в амбарной книге.

– В среду. Вечером. Голос у него был странный. Я подумал, что выпил. Он сказал: «Аркаш, ты у меня один. Что бы ни случилось, помни: я тебя люблю».

Я замерла.

– И что вы ответили?

– Я ответил: «Что это на тебя нашло?» А он засмеялся и повесил трубку. – Аркадий вытер глаза рукавом. – Я тогда не понял, почему он так говорит. А потом он умер.

Наступила тишина. Часы продолжали тикать, каждые по-своему.

Я смотрела на этого грузного мужчину в коричневом фартуке и понимала, что все мои подозрения, вся мамина таблица, все логические построения рассыпаются в пыль. Такие слёзы не подделываются. Такой человек не организовывает убийство брата и не инсценирует чужую смерть. Он просто очень любил и очень поздно помирился.

Но при этом в его показаниях было что-то, что мне не давало покоя. Вернее, чего в них не было.

– Аркадий Андреевич, – сказала я, – я хочу задать неудобный вопрос. Вы подходили к гробу на кладбище? В самом конце, когда все отошли?

Он удивился.

– Нет. Меня вообще от него отводили. У меня была истерика, вы сами видели. Меня Элеонора под руку держала, а потом этот, Фролов, подхватил. Я и шага не мог сделать.

– Значит, вы не прикасались к крышке?

– Я даже близко не подходил. А почему вы спрашиваете?

– Просто проверяю.

Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Потом вдруг подался вперёд и спросил очень тихо, почти шёпотом:

– Вы думаете, что с ним что-то не так?

Я молчала. Молчание тянулось, как пружина, и в какой-то момент я поняла, что оно само по себе ответ.

– Значит, вы тоже думаете, – выдохнул Аркадий.

– Что значит «тоже»?

Он встал. Подошёл к двери будки, выглянул наружу, прикрыл её. Вернулся и сел напротив меня, так близко, что я чувствовала запах масла и карамели.

– Нина Сергеевна, – сказал он. – Я расскажу вам одну вещь. Я никому не говорил. Ни следователю, ни Элеоноре. Но вы на похоронах подали мне воду и не сказали «держитесь». Вы единственная, кто так сделал.

– Я слушаю.

– Когда Валерка позвонил в среду, он сказал ещё кое-что. Я тогда не придал значения. Он сказал: «Если вдруг со мной что-нибудь случится, ты знаешь, где искать. Помнишь, где мы с тобой в детстве прятали конфеты?»

– И вы помните?

– Конечно. – Аркадий усмехнулся, и усмешка вышла кривой. – Мамин шкаф в спальне. Задняя стенка, вторая полка снизу. Она отодвигается. Мы с Валеркой так прятали всякую ерунду. А теперь я думаю: он там что-то оставил. Второй комплект бумаг.

– Каких бумаг?

– Не знаю. Но Валерка в последние месяцы ходил как в воду опущенный. Говорил, что у него две бухгалтерии. Одна для налоговой, вторая для себя. Что у него есть документы, которые могут посадить… – Он замолчал. – Кого-то могут посадить. Я не спрашивал.

У меня пересохло во рту.

– Вы были в квартире?

– Вчера. Ездил. – Аркадий сглотнул. – Замок поцарапан. Свежие царапины, блестящие. Я не открывал, испугался. Но понимаете, Нина Сергеевна, если кто-то там уже побывал…

– Значит, кто-то ищет то же, что и вы.

– Значит, – тихо сказал он. – И я боюсь, что он уже нашёл.

За окном будки зашумел рынок, загудела машина, где-то рядом торговка закричала про свежие яблоки. Аркадий встал, снял фартук и повесил его на гвоздь. Руки у него слегка дрожали.

– Я не могу идти один, – сказал он. – Я не трус, но там… там всё мамино. И если что-то случилось, я этого не выдержу. Поедемте завтра? Вдвоём? Вы ведь не просто так пришли.

Я смотрела на него. На тяжёлый перстень, на красные от слёз глаза, на аккуратно повешенный фартук. Часы на стене показывали все возможные времена, кроме настоящего.

– Поедем, – сказала я.

Он кивнул и протянул мне ещё одну карамельку, не глядя, машинально, как протягивают утешение.

Я развернула фантик. Внутри, вместо конфеты, лежал маленький ключ с красной ниткой. Аркадий, заметив мой взгляд, побледнел.

– Это не моя… – прошептал он. – Я не клал.

Глава 7. Мамина квартира

Аркадий позвонил в шесть утра.

К счастью, я уже не спала. Я вообще спала плохо в последние дни: стоило закрыть глаза, как передо мной возникал то якорь, то отпечаток ладони, то два чемодана с бирками. Сегодня к этому набору добавился ещё и маленький ключ с красной ниткой, который лежал на тумбочке рядом с телефоном и, казалось, смотрел на меня с упрёком.

– Нина Сергеевна, – сказал Аркадий сдавленным голосом. – Я всю ночь не спал. Я вспомнил.

– Что вспомнили?

– Откуда ключ. Нитка. Красная нитка. Это мамина. Она вязала красным мулине, когда мы были маленькие. Она привязывала нам ключи к шее, чтобы мы не потеряли. У меня был синий, у Валерки красный. – Он помолчал. – Этот ключ от Валеркиного ящичка. Он прятал его под подоконником в детской. Мы там хранили… ну, всякое. Я и забыл, что он существовал.

– Значит, ключ принадлежал Валерию.

– Да. Но я не понимаю, как он оказался у меня в конфетах.

– Вы клали конфеты в ящик сами?

– Я. Но ящик не запирается. Кто угодно мог подойти.

Я посмотрела на ключ. Тонкий, потемневший, с нитью, выцветшей до розового. Кто-то аккуратно положил его в фантик, завернул, подогнал размер и оставил в ящике часовщика. Кто-то, кто знал, что Аркадий раздаёт посетителям карамельки. Кто-то, кто хотел, чтобы ключ нашли.

– Аркадий Андреевич, – сказала я, – встретимся через час у подъезда. Я привезу свидетеля.

– Какого свидетеля?

– Пока не знаю, – честно сказала я.

* * *

Свидетеля я нашла быстро. Вернее, свидетель нашёл меня.

– Ты едешь в квартиру вдвоём с посторонним мужчиной, который, по моей таблице, занимает второе место в списке подозреваемых, – сказала мама за завтраком. – Без подстраховки. Нина, я тридцать лет работала в школе, и я знаю, чем заканчиваются такие истории.

– Чем?

– Двойками.

Мама встала, достала из сумки блокнот, нашла номер и протянула мне телефон.

– Звони майору.

– Мама, он сказал ничего не предпринимать.

– Вот именно. Ты предпринимаешь. Значит, необходимо его уведомить. Это называется «поставить в известность». Если ты его уведомишь, а он не ответит, вся ответственность будет на нём.

Логика была безупречной. Я набрала номер Вершинина, прослушала шесть гудков и оставила сообщение на автоответчике: «Сергей Игнатьевич, это Нина Пряникова. Сегодня в десять я поеду с Аркадием Лапшиным в квартиру его матери по адресу улица Почтовая, дом четыре, квартира двенадцать. Думаю, вам стоит знать. Перезвоните».

– Вот и прекрасно, – сказала мама. – Теперь ты не самодеятельность, а сотрудничество со следствием.

Люсю брать не стали: у неё была смена. Зато она одолжила мне небольшой цифровой фотоаппарат и велела снимать всё подряд, «как на вскрытии, только без крови». Я положила фотоаппарат в сумку рядом с блокнотом, красным фломастером, зонтиком и ключом. Получился странный набор для похода в чужую квартиру: словно я собиралась не на расследование, а на ботанический факультатив.

* * *

Дом на Почтовой был из тех, что строили в конце шестидесятых: пятиэтажка из серого кирпича, с облупленными балконами, с детской площадкой во дворе и бабушками на лавочке. Подъезд пах сыростью, борщом и кошками. На стенах красовались надписи разных эпох, от «Вася + Оля» до «Ремонт стиральных машин, звонить по вечерам».

Аркадий ждал у входа. Он был в том же коричневом пальто, что и на похоронах, только без шапки, и на голове у него торчали седые вихры. Руки он держал в карманах.

– Пойдёмте, – сказал он тихо.

Мы поднялись на третий этаж. Лестница скрипела под ногами, на площадках стояли велосипеды, коляски, мешки с картошкой. Дверь в квартиру двенадцать была обита коричневым дерматином, местами порванным. Рядом висела эмалированная табличка: «Лапшины».

Аркадий достал ключ, остановился и долго смотрел на замок. Я наклонилась и увидела царапины. Свежие, блестящие, тонкие, будто кто-то возился с отмычкой. Но замок, видимо, выдержал.

– Они не смогли открыть, – сказал Аркадий. – Или не стали ломать.

– Или у них был ключ, – тихо добавила я.

Он поднял на меня глаза.

– У кого мог быть ключ?

– Не знаю. У вас? У Валерия?

– У Валерки был. Но Валерка мёртв.

Я промолчала.

Аркадий повернул ключ. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась с протяжным скрипом, и изнутри пахнуло тем особым запахом, которым пахнут квартиры, где давно никто не жил: пылью, старой бумагой, выветрившимися духами и чем-то едва уловимым, тёплым, домашним, как хлеб.

– Заходите, – прошептал Аркадий. – Только тихо. Мама не любила, когда шумели.

* * *

Квартира оказалась маленькой и очень уютной. Я сразу поняла, что здесь жила женщина, которая умела беречь вещи. В прихожей стояла тумбочка с вязаной салфеткой, на стене висело зеркало в деревянной раме, а вешалка была завалена пальто, которые, судя по всему, никто не трогал с момента смерти хозяйки. В комнате стоял сервант с фарфоровыми слониками, диван, покрытый клетчатым пледом, и шкаф с зеркальной дверцей. На подоконниках цвели герани, высохшие, жалкие, но ещё не окончательно умершие.

Аркадий прошёл по комнате медленно, как ходят в музее. Остановился у серванта, взял в руки фотографию в рамке. На снимке двое мальчишек лет десяти и двенадцати сидели на качелях и щурились от солнца. Тот, что постарше, держал младшего за плечо. Оба улыбались.

– Это мы, – сказал Аркадий. – Мне двенадцать, Валерке десять. Отец фотографировал.

Я не нашла, что ответить. Поэтому молча достала фотоаппарат и сделала снимок комнаты, потом прихожей, потом серванта. Аркадий не возражал.

– Ну что ж, – сказал он наконец, отставляя фотографию. – Шкаф.

Мы подошли к шкафу в спальне. Он был старый, тяжёлый, с резными ножками, с запахом нафталина. Аркадий открыл дверцу, отодвинул висевшие платья, присел и потянул за скрытую планку.

Задняя стенка послушно отъехала.

За ней оказалась ниша: аккуратная, сухая, размером с небольшую тумбочку. И она была пуста.

– Пусто, – выдохнул Аркадий. – Там всё было. Я помню. Там лежала жестяная коробка. А сейчас…

Я наклонилась. В нише не осталось ничего, кроме слоя пыли, в которой отчётливо виднелся след от прямоугольной коробки. И ещё пары других следов: отпечатки пальцев, смазанные, явно в перчатках. Кто-то не просто забрал содержимое, но и провёл рукой по стенкам, проверяя, не осталось ли чего.

Я сфотографировала нишу с трёх сторон.

– Они опередили нас, – тихо сказал Аркадий. – Значит, всё. Значит, я не успел.

– Подождите, – сказала я. – Вы говорили, что там у вас было два тайника.

– Что?

– Вы сказали: «Мы с Валеркой так прятали всякую ерунду». А ключ у нас от ящичка под подоконником. Если тот, кто был здесь, искал в шкафу, он мог не знать про подоконник. Ключ-то мы получили не от него.

Аркадий медленно поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

– В детской, – прошептал он. – Вторая комната. Мы там спали вдвоём. Подоконник в детской. Под ним доска отодвигается.

Мы почти бегом прошли в маленькую комнатку, заставленную коробками и старой мебелью. У окна стоял узкий подоконник с облупленной краской. Аркадий опустился на колени, пошарил снизу и нащупал доску. Та поддалась с тихим щелчком.

В нише, совсем небольшой, лежала жестяная коробка из-под печенья «Юбилейное». Ржавая по краям, с выцветшим рисунком. На боку выступал маленький замочек.

– Ключ, – сказал Аркадий.

Я достала ключ с красной ниткой. Он подошёл идеально. Замок щёлкнул, крышка откинулась.

* * *

В коробке лежала толстая папка.

Я вытащила её двумя руками. Тяжёлая, обтянутая коричневым картоном, с завязками. Внутри оказались десятки листов: договоры поставки японского оборудования, платёжки, выписки со счетов, какие-то таблицы с цифрами, аккуратно подшитые в хронологическом порядке. Аркадий, как инженер, понимал в них больше меня. Он быстро пролистал, и лицо его медленно менялось.

– Это двойная бухгалтерия, – сказал он наконец. – Смотрите: здесь поставщики. Все якобы японские. Я двадцать лет заказывал у японцев оборудование и этих названий ни разу не слышал. Одна и та же подпись на всех договорах. И адреса: не существуют. Это фирмы-однодневки. А вот деньги, которые через них проходили. Суммы, которых нет в официальных отчётах. Миллионы.

– Чьи подписи?

– «К. Ф.», – он ткнул пальцем в уголок договора. – Вот, вот и вот. На каждой странице.

– К. Ф.? Фролов?

Аркадий задумался.

– Может, Константин Фролов. Или Кирилл Фомин, у нас прорабом такой работал. Или кто-то другой. Инициалы ничего не доказывают.

Я перелистнула страницу и остановилась. В нижнем углу каждого документа стояла ещё одна подпись, аккуратная, бухгалтерская, с закругленным росчерком: «Г. Неделин».

– Кто такой Неделин? – спросила я.

– Гордей Андреевич. Главбух «Лапшин-Сан». Тихий человек. Всю жизнь с цифрами, как с детьми. Месяца два назад уволился, уехал к сестре в деревню. Так все говорили.

– Два месяца назад?

– Или около. Я не следил. – Аркадий потёр лоб. – Нина Сергеевна, вы понимаете, что это такое? Тут всё. Вся схема. Если это попадёт к следователю, кого-то посадят. Надолго.

Я аккуратно сложила листы, завязала тесёмки и вдруг услышала за дверью тихий скрип.

Мы замерли.

В квартире было тихо. Скрип повторился: кто-то осторожно ступал на лестничной площадке. Медленно, не торопясь. Я услышала, как кто-то остановился у двери, постоял и пошёл дальше. Вниз.

– Соседи, – прошептал Аркадий.

Но я уже подошла к глазку. Лестничная площадка была пуста. А вот запах, лёгкий, едва заметный, сладковатый, с нотками табака, висел в воздухе, будто человек только что прошёл мимо.

– Аркадий Андреевич, – сказала я очень тихо, – нам нужно уходить. Сейчас.

Мы вышли, заперли дверь и стали спускаться. На втором этаже нас остановила маленькая сухонькая старушка в вязаной кофте, которая стояла на пороге, опираясь на палку. Глаза у неё были цепкие, как у ворона.

– Аркашенька! – воскликнула она. – А я-то думаю, кто это ходит. Ты, что ли?

– Баба Зина, – растерянно сказал Аркадий. – Здравствуйте.

– Здравствуй, здравствуй. Я как раз из окна выглядывала. Вчера тоже кто-то поднимался. Вечером, часов в восемь. В ботинках таких, дорогих, скрип у них особый. И духи. Ох, духи, как в парикмахерской! Я на лестнице чуть не задохнулась. Думала, ты, а это чужой. Лица не видела, он в шляпе был.

– Высокий? – спросила я.

– Высокий. И статный. Походка важная, барская. – Баба Зина прищурилась. – А вы кто будете?

– Подруга, – сказал Аркадий.

– Ага, – старушка кивнула, явно не поверив. – Ну, смотрите. Дом у нас тихий, но чужих не любит.

Мы выскочили на улицу. Я прижимала папку к груди, Аркадий тяжело дышал. На лавочке у подъезда сидели те же бабушки, и все разом повернулись, как по команде. Я опустила глаза и быстро пошла к остановке.

* * *

Телефон зазвонил, когда мы уже почти дошли до угла.

Звонил Вершинин.

– Нина Сергеевна, – сказал он без приветствия. Голос у него был жёсткий, собранный, совсем не такой, как вчера. – Вы сейчас где?

– Возле дома на Почтовой. Мы были в квартире, нашли…

– Потом расскажете. Сейчас слушайте меня внимательно. Вы одна?

– С Аркадием Лапшиным.

– Хорошо. Отправляйтесь прямо в бюро и никуда не заходите. Я вышлю машину.

– Что случилось?

В трубке повисла короткая пауза.

– Шорохова нашли, – сказал Вершинин. – Мёртвым. В его собственном гараже. В машине, двигатель был включён. Предварительно: несчастный случай. Отравление угарным газом.

У меня закружилась голова. Я остановилась, привалилась к стене и сказала:

– Несчастный случай?

– Предварительно, – повторил он. – Но меня интересует другое. Вы оставили сообщение на моём автоответчике. Кто, кроме вас, знал, что вы сегодня едете в эту квартиру?

– Аркадий. Моя мама. Бонифаций, наш сотрудник. И вы.

– То есть четверо.

– Да.

– Значит, – тихо сказал Вершинин, – кто-то из этих четверых сказал кому-то ещё.

Я посмотрела на Аркадия, который стоял в нескольких шагах и растерянно вертел в руках пустой фантик. Потом на папку, которую сжимала у груди. Потом на окна третьего этажа, где за занавеской мелькнуло что-то белое, может быть, лицо бабы Зины, а может быть, чьё-то другое.

– Майор, – сказала я, – тот, кто был в квартире вчера, пользовался дорогим одеколоном. Сладкий, с табаком.

– Откуда вы знаете?

– Мне сказали.

Он молчал так долго, что я подумала, что связь оборвалась.

– Нина Сергеевна, – произнёс он наконец, – у Шорохова в карманах нашли только одну вещь, кроме документов. Маленькую, очень аккуратную.

– Какую?

– Карамельку в полосатом фантике.

Глава 8. Партнёр Фролов

Папку я спрятала в гробу.

Не подумайте, что это было навязчивой идеей. Просто когда ты возвращаешься в бюро с документами, из-за которых, возможно, уже убили человека, вопрос «куда деть» встаёт ребром. А в нашем здании было очень мало мест, куда никому не придёт в голову заглянуть. Сейф в кабинете дяди Гавриила открывался за пять минут даже с моими способностями к взлому. Шкафы были перерыты ещё при жизни хозяина. Подвал, закрытый на висячий замок, вызывал у меня подозрение, потому что дядя явно хранил там что-то, о чём не стоило спрашивать. А вот выставочный образец «Комфорт-люкс, бук, шёлк-крепдешин» стоял посреди зала на виду у всех и в то же время был неприкосновенен: кто же полезет под подушку к покойнику, которого нет?

– Нина Сергеевна, – простонал Бонифаций, когда я объяснила ему идею, – в гробах клиентов мы документы не храним.

– Это не гроб клиента. Это образец.

– Образец всё равно гроб.

– Он и не против, – сказала я. – Гробы не жалуются.

Бонифаций открыл рот, закрыл, покачал головой и отвернулся с выражением человека, который понимает, что спорить бесполезно. Мама, которая сидела в углу с ватманом на коленях, прокомментировала:

– Идея хорошая. Главное – не забыть, где спрятала. Я, когда прятала контрольные от завуча, однажды две недели искала.

Но прятать оригинал без копии было бы глупо. Поэтому вечером мы с мамой устроили в кабинете настоящий копировальный цех. Я фотографировала каждую страницу Люсиным аппаратом, мама светила настольной лампой и проверяла, чтобы не получались блики. Строго говоря, Антонина Львовна делала всё то же, что когда-то делала на уроках: следила, чтобы ученики не списывали друг у друга, только теперь списывала я, а объектом была двойная бухгалтерия.

– Сорок три страницы, – подытожила мама, когда мы закончили. – Теперь понятно, откуда у них нервы. Столько денег, и все в чужих карманах.

– Мама, а может, отдать всё Вершинину?

Она посмотрела на меня поверх очков долгим педагогическим взглядом.

– Нина, ты веришь человеку, у которого в управлении пропадают письма?

– Письмо не пропало. Оно пришло.

– Вот именно. Пришло анонимное письмо, которое кто-то отправил тебе в минус. А потом кто-то узнал, что ты едешь на Почтовую. Из четверых, кто знал, один – майор.

– Он же следователь…

– Следователи, – строго сказала мама, – такие же люди, как и учителя. Среди них бывают всякие. Подождём.

Я хотела возразить, но вспомнила серые глаза и терпеливую иронию, с которой Вершинин слушал мои рассказы. Он не был похож на человека, способного продать ключ к делу. Но и человека, которому можно довериться, я в нём пока не видела. Просто потому, что никому в этой истории пока доверять было нельзя. Даже собственной интуиции.

Оригинал мы уложили в гроб, под шёлковую подушку, а сверху для верности положили свёрнутый плед. Через полчаса туда же забрался Аудитор. Он обошёл гроб кругом, оценил обстановку, запрыгнул внутрь, улёгся на плед и посмотрел на меня с выражением, которое можно перевести только так: «Я теперь охраняю. Не беспокойте».

– Молодец, – сказала я.

Кот зевнул и закрыл глаза.

* * *

Вершинин пришёл в половине четвёртого.

Я ждала его. Ждала с тех пор, как услышала в трубке про карамельку. Всё утро я репетировала в уме разговор, выстраивала ответы, придумывала, что сказать и о чём умолчать. К тому моменту, когда он переступил порог кабинета, я чувствовала себя как школьница перед экзаменом по предмету, которого не знает.

Майор выглядел усталым. Под глазами у него залегли тени, рубашка была помята, а на лице появилась лёгкая щетина. Он сел напротив, положил перед собой блокнот и, не здороваясь, спросил:

– Нина Сергеевна, расскажите, что было в квартире.

Я рассказала. Почти всё. Про шкаф, про пустую нишу, про следы пальцев на пыли, про бабу Зину, про высокого мужчину в шляпе и дорогих ботинках с запахом парикмахерской. Я даже описала подоконник в детской, правда, умолчав о том, что за доской что-то лежало. Вместо этого сказала, что доска «была на месте, но, кажется, трогали».

Вершинин слушал, записывая. Когда я закончила, он отложил ручку и спросил:

– И это всё?

– Всё.

– Нина Сергеевна, – сказал он мягко, почти ласково, – у вас лицо человека, который очень хорошо умеет врать на свадьбах.

– Я не вру!

– Вы недоговариваете. Это другое. – Он чуть улыбнулся краешком губ. – Но ладно. Вернёмся к этому позже. Сейчас о карамельке.

Он достал из папки маленький пластиковый пакетик. Внутри лежал фантик, полосатый, бело-красный, слегка помятый, с выцветшей надписью «Ласточка».

– Такие карамельки перестали выпускать лет пятнадцать назад, – сказал майор. – На складах остались считаные единицы. В городе их можно найти, насколько мне известно, только в одном месте.

– В будке Аркадия, – тихо сказала я.

– Именно. Он раздаёт их посетителям. Я проверил.

– Сергей Игнатьевич, Аркадий не убивал Шорохова!

– Я этого не говорил. Я говорю, что у Шорохова в кармане лежала карамелька, которую мог дать ему только один человек. Или тот, кто получил её от этого человека. Или тот, кто украл её из ящика. – Он пожал плечами. – Вариантов много. Но Аркадию Андреевичу придётся ответить на несколько вопросов. Он уже в отделении.

– Вы его арестовали?

– Пригласил. Пока. – Вершинин помолчал. – Между прочим, в ночь, когда пропал Шорохов, у Лапшина-старшего нет алиби. Он был дома один.

Я хотела сказать, что у человека, который плакал над гробом, не может быть алиби на убийство, потому что такое просто не приходит в голову. Но поняла, что это звучит наивно.

– Кто-то хочет, чтобы подозревали Аркадия, – сказала я вместо этого. – Специально. Это же очевидно. Карамелька в кармане, в квартире чужие следы, на гробе перстень, похожий на его. Всё сходится слишком красиво.

– Красиво, – согласился майор. – Поэтому я и пришёл к вам, а не сразу к нему в камеру.

– То есть вы ему тоже не верите.

– Я никому не верю, Нина Сергеевна. Это профессия. – Он встал. – Но мне кажется, вы знаете больше, чем говорите. И когда решите рассказать, звоните в любое время. Даже ночью.

Он дошёл до двери, остановился и обернулся.

– Кстати. Этот ваш кот, он всегда лежит в гробу?