Прощание с сюрпризом

– Нина Сергеевна, – тихо позвал Бонифаций. – Пора.

Я вернулась к гробу. Церемония шла своим чередом: кто-то читал молитву, кто-то плакал, ветер трепал ленты на венках. Гроб стоял на чёрных козлах, лакированная крышка блестела под бледным осенним солнцем. Я привычным взглядом окинула её, проверяя, не упало ли что-то, не сдвинулись ли цветы.

И замерла.

Когда мы привезли гроб на кладбище, крышка была идеально чистой: Бонифаций лично протирал её мягкой фланелью, а я проверяла, нет ли пылинки. А сейчас, прямо на уровне изголовья, на свежем лаке отчётливо виднелся отпечаток ладони. Большой, влажный, мужской, с чёткими линиями кожи. Кто-то прижал ладонь к крышке, подержал и убрал. И рядом с ладонью, на самом краю отпечатка, был виден полукруглый след тяжёлого перстня: широкая дуга с мелкой косой насечкой по ободу.

Я обернулась. Все стояли на своих местах. Вдова с платочком, Аркадий с опухшим лицом, Фролов с благородной сединой, Вика у дальнего дерева, прижимая к груди сумочку. Никто не шевелился. Все выглядели так, как выглядят люди на похоронах.

Но за те несколько минут, пока я стояла к гробу спиной, кто-то подошёл к нему вплотную и прикоснулся. И этот кто-то не хотел, чтобы его видели.

Глава 3. Люся из морга

Утром мама вручила мне оценочный лист.

Не подумайте, что я преувеличиваю. Это был настоящий лист в клетку, вырванный из школьной тетради, расчерченный по линейке на графы, с итоговой отметкой и рекомендациями. Антонина Львовна протянула его за завтраком с той же торжественностью, с какой тридцать лет вручала родителям табели.

– «Вступительное слово – девять, – читала я вслух, размешивая чай. – Музыкальное сопровождение – десять, Борис Фёдорович выше всяких похвал. Организация – семь: ветер, листья, отсутствие тёплых пледов для пожилых гостей. Поведение кота – три».

– Аудитор при чём?

– Он сидел на книге соболезнований, – строго сказала мама. – Гости пытались расписаться, а им приходилось аккуратно отодвигать кота. Непрофессионально.

– Мама, он живёт там дольше меня.

– Вот именно. Должен знать порядок.

Я допила чай и подумала, что, если бы мама узнала про якорь, оценочный лист у неё разросся бы до трёх страниц. Поэтому я ничего не сказала. Я вообще давно решила, что маму лучше держать в неведении как минимум до тех пор, пока не станет ясно, кого именно мы хоронили.

Фотографию отпечатка ладони я сделала вчера, между молитвой и первой горстью земли, притворившись, что поправляю лилии. Снимок вышел неважный: пальцы видны хорошо, а вот перстень расплылся в полукруглое пятно, в котором можно было с одинаковым успехом разглядеть и насечку, и глаз инопланетянина. Я посмотрела на него ещё раз, спрятала телефон и подумала: вот вам и конец карьеры тамады. Пятнадцать лет я выясняла, кто с кем, а теперь, похоже, придётся выяснять, кто кого.

Бонифацию я рассказала про женщину в сером платке ещё вчера. Он выслушал, побледнел, достал из кармана чёрный платок и долго вытирал лоб, хотя на улице было прохладно.

– Я же говорил, – сказал он наконец. – Якорь – это не рисунок.

– Вы говорили обратное.

– Я говорил так, потому что надеялся на лучшее. Теперь надеяться нечего. Нина Сергеевна, вам нужен кто-то, кто понимает в таких вещах. Врач. Лучше патологоанатом.

– Есть такая, – сказала я. – Люся.

Люся, Людмила Гордеева, была моей подругой с седьмого класса и работала патологоанатомом в городской больнице. Ростом она была метр пятьдесят пять, голос имела как у диктора областного радио, а аппетит как у грузчика, и объединяло всё это одно: Люсю невозможно было смутить.

– Пельмени, – сказала она вместо приветствия и села за столик пельменной «Уют». – Двойную порцию. С уксусом.

– Люся, ты до обеда не ела?

– Я до обеда резала. Трудный день. Рассказывай.

Я рассказала. Всё, от гроба «Комфорт-люкс» до отпечатка на лаке. Люся слушала, не перебивая, и методично поглощала пельмени. Я давно заметила, что у людей её профессии серьёзные разговоры лучше всего получаются за едой. Возможно, сказывается привычка не терять времени.

– Фото, – сказала она, когда я договорила.

Я протянула телефон. Люся увеличила якорь, поморщилась, увеличила ещё раз.

– Самодельная, – сказала она наконец. – Видишь, линии неровные, местами толще, местами тоньше? В салоне такого не сделают, там руку набивают. Это иглой и тушью, лет тридцать назад. По краям растекается. И вот тут, – она ткнула вилкой в экран, – видишь шрамик рядом? Видимо, была ещё вторая наколка, выведенная потом.

– Люся, ты можешь его опознать?

– По фотографии татуировки? Нинка, ты что. Я же не гадалка на картах. – Она отложила вилку. – Но слушай. Вскрытия у Лапшина не было.

– Как не было?

– А вот так. Причина смерти – острая сердечная недостаточность, заключение терапевта и врача скорой. Вдова написала заявление, что по религиозным мотивам просит тело не вскрывать. Закон такое допускает, если нет подозрения на насильственную смерть. Всё чисто, всё законно. Только чистота эта, Нинка, подозрительна, как вылизанная кухня у человека, который вчера устраивал пир. Обычно, когда мужчина в расцвете лет умирает дома, приезжает полиция и назначают исследование. А тут ни полиции, ни исследования. И религиозные мотивы у человека, который верил разве что в смесители с подсветкой.

– Кто оформлял?

– Шорохов. И всё за одну ночь.

Я уже знала, кто такой Шорохов: Дмитрий Павлович Шорохов, заведующий городским моргом, человек, о котором Люся говорила так, как говорят о погоде: много и без восторга.

– Двадцать лет, – сказала Люся, заложив в рот очередной пельмень, – я наблюдаю за этим человеком. Он медлителен, как твоя Царевна. Ты ему бумагу дашь, он будет читать её до обеда, потом ещё сходит к начальству, потом пойдёт пить чай. Все знают: у Шорохова документы делаются неделю. А тут за одну ночь: принят, оформлен, подписан, печать. И ещё, – она понизила голос, – по журналу Лапшина принимал Коля Тихонов. Наш санитар.

– Молодой, в сине-зелёной куртке? Он вчера привёз тело.

– Коля в Анапе, – сказала Люся.

– В каком смысле?

– В прямом. Он с прошлой пятницы в отпуске, на море. Вчера вечером я лайкнула его фотографию с пляжа. Он там с арбузом. Очень довольный.

Мы помолчали. Где-то на кухне заскрежетала сковорода. Официантка, зевая, прошла мимо с подносом. Обычный вечер обычной пельменной, в которой два человека пытаются разобраться в том, кто кого похоронил.

– Значит, кто-то использовал Колину фамилию, – медленно сказала я. – Записал в журнал не того, а привёз… неизвестно кого.

– Или Колю заменили на время, а фамилию в журнале оставили для порядка. Или Шорохов сам всё подписал, а Колю вписал, чтобы не вызывать вопросов. Вариантов куча, но все они мне не нравятся. – Люся вытерла руки салфеткой. – Я завтра посмотрю регистрационный журнал и опись вещей при поступлении. Вдруг найдётся что-то, что объяснит, кого привезли. И напомню Шорохову про его ночное усердие: пусть объяснит, как это он за одну ночь так расстарался.

– Люся, только осторожно.

– Нинка, я режу людей за деньги. Осторожность у меня в крови.

Она усмехнулась, но глаза у неё были серьёзные.

* * *

Вернувшись в бюро, я первым делом запустила кота в кабинет.

Не то чтобы это был научный метод, просто Аудитор всегда ходил по кабинету как по своей вотчине, а я хотела, чтобы он мне что-нибудь подсказал. Кот прошёл по ковру, вскочил на дядин стол, сел на пачку бумаг и посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Вот, я тебе уже всё показал».

Я вздохнула. «Нинуша, ты справишься. Главное – смотри внимательно». Дядя Гавриил знал что-то такое, чего не знал никто. Или просто любил красиво выражаться.

Кабинет был тесный, заставленный шкафами, с запахом старой бумаги и лакированного дерева. На столе громоздились счета, квитанции, заявления, образцы венков и одна фотография в рамке: дядя в молодости, рядом с катафалком, с видом человека, которому очень нравится его работа. Я села в дядино кресло и стала перебирать бумаги.

Главным сокровищем, как выяснилось, была толстая амбарная книга в коленкоровом переплёте, в которую дядя записывал все заказы, сколько себя помнил. Записи шли столбиком: дата, фамилия, вид услуги, сумма. Почерк был мелкий, ровный, аккуратный. Я листала страницы, щурилась, искала нужную дату, и вот наконец.

«Лапшин В. А. – гроб «Комфорт-люкс» 7, закрытая крышка. Заказ принят лично. Оплачено вперёд, наличными. Срок: «по звонку». Особые отметки: заказчик просил без квитанции».

А ниже, карандашом, торопливым почерком, которого я почти не узнала, было приписано:

«Странный заказчик. Следить».

Я перечитала запись. Потом посмотрела на дату. Заказ был принят пятнадцать дней назад.

Почти за две недели до того, как Валерий Лапшин «скончался от инфаркта».

Аудитор, сидевший на бумагах, смотрел на меня с выражением, которое можно было перевести только одним способом: «Я же говорил».

Я встала и прошлась по кабинету. Живые люди не заказывают гроб за две недели до смерти. Вернее, живые не заказывают гроб на «по звонку», то есть на тот момент, когда им сообщат, что пора. Это делают только те, кто знает дату. Либо сам Лапшин знал, что скоро умрёт, а это странно, потому что инфаркт, как правило, вещь внезапная. Либо кто-то другой знал за него.

А дядя Гавриил, человек осторожный и наблюдательный, записал на полях: «Следить».

Интересно, успел ли он последить?

Я закрыла книгу, прижала к груди и почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Где-то за стеной тикали старые часы. На подоконнике, в лунном свете, лежала тень решётки. Я вдруг ясно представила себе, что за мной кто-то наблюдает из темноты двора, и, глупо, но отошла от окна.

– Аудитор, – сказала я, – ты был на стороне дяди?

Кот зевнул и отвернулся, давая понять, что не обязан отвечать на вопросы, которые задаются слишком поздно.

* * *

Люся позвонила в половине второго ночи.

Я лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове все сегодняшние открытия. Телефон завибрировал так неожиданно, что я чуть не уронила его себе на лицо.

– Нинка, – сказала Люся шёпотом. Голос у неё был совсем не радиодикторский. Тонкий, сиплый, торопливый. – Ты одна?

– Одна, мама спит. Что случилось?

– Я в морге. Пришла пораньше, не выдержала. Полезла в архив за журналом поступлений. Его нет.

– В каком смысле нет?

– Нет папки. Вообще. Вся папка по Лапшину исчезла: журнал, опись, копия свидетельства. Я весь архив облазила. Полка пустая, а вчера утром она стояла на месте, я сама видела.

У меня пересохло во рту.

– Может, Шорохов забрал?

– Я ему звонила, – прошептала Люся. – Раз десять. Телефон выключен. Я ему домой звонила. Жена говорит, что он вчера вечером ушёл на работу и не вернулся. Нинка, он двадцать лет ни разу не пропускал ни одной смены. А тут пропал.

Я села на кровати. За окном шелестели тополя. Где-то далеко проехала машина.

– Люся, уходи оттуда, – сказала я. – Прямо сейчас.

– Да я уже ухожу. Только…

Она вдруг замолчала. В трубке послышался странный звук, то ли скрип, то ли шаги, то ли хлопок двери. Потом тихий, почти беззвучный вздох, и связь оборвалась.

Я набрала её номер. Гудки шли долго и ровно. Потом включился автоответчик.

– Люся, – прошептала я в пустоту. – Люся, отвечай.

Никто не ответил.

Глава 4. Следователь Вершинин

Люся перезвонила через сорок минут.

Все эти сорок минут я провела в состоянии, которое мама называет «метанием по квартире». Я обошла кухню, комнату, прихожую, выглянула в окно, проверила замки, села, встала, снова обошла кухню, и к моменту звонка успела вообразить себе всё: от похищения до встречи с инопланетянами.

– Нинка, – сказала Люся. Голос был тусклый, с хрипотцой, как у человека, которого только что вытащили из шкафа. – Я жива. Я в отделении. Приезжай, если хочешь.

– В каком отделении?

– В милиции, то есть в полиции. Никак не привыкну. В общем, приезжай.

Я натянула джинсы, пальто поверх пижамной кофты, оставила маме записку «Срочное дело, не волнуйся» и вызвала такси. Записка, конечно, была бесполезна: если что-то способно заставить Антонину Львовну волноваться, так это слова «не волнуйся».

Отделение полиции в три часа ночи выглядело так, как выглядят все казённые здания в это время суток: тусклый свет, запах хлорки и кофе, дежурный за стеклом, который смотрит на тебя, как на случайного прохожего, пришедшего не по адресу. Я назвала фамилию Люси, дежурный кивнул и нажал кнопку. Турникет щёлкнул. Я шла по коридору и думала: интересно, а по какой статье можно посадить человека за то, что он всю ночь смотрел в потолок?

Люся сидела в кабинете на жёстком стуле, закутавшись в чей-то китель. Перед ней стоял стакан с остывшим чаем, а напротив, за столом, сидел мужчина.

– Нина Сергеевна Пряникова? – спросил он, не поднимая головы от бумаг. – Садитесь.

Я села и принялась его разглядывать. Лет сорок пять, подтянутый, с острыми скулами и висками, тронутыми сединой. Галстук ослаблен, рукава рубашки закатаны, на столе кружка с чаем и долькой лимона. На лице было то выражение терпеливой усталости, которое бывает у людей, которым каждый день рассказывают неправдоподобные истории, и которые давно научились слушать до конца, чтобы потом с удовольствием разоблачить.

– Майор Вершинин, Сергей Игнатьевич, – представился он и наконец посмотрел на меня. Глаза у него были серые, внимательные, с лёгкой иронией. – Ваша подруга утверждает, что вы можете объяснить, зачем она в два часа ночи взломала архив городского морга.

– Я не взламывала! – подала голос Люся. – У меня ключи!

– У вас ключи от кабинета, Людмила Викторовна, – терпеливо сказал Вершинин. – А в архив вы попали через технический коридор, минуя охрану. Это, во-первых. А во-вторых, сработала сигнализация.

– Я ничего не трогала!

– Вы сняли с полки папку, которой там не оказалось. Если вы ничего не трогали, то какую именно?

Люся открыла рот и закрыла. Я поняла, что пора вмешиваться.

– Сергей Игнатьевич, – сказала я, – у нас очень странная история. Я понимаю, как это прозвучит, но прошу выслушать.

– Я слушаю всех, – ответил Вершинин. – Особенно по ночам.

Я рассказала. Опять всё сначала, от гроба «Комфорт-люкс» до звонка Люси. Про вдову, про Аркадия, про Фролова, про женщину в сером платке. Про татуировку. Вершинин слушал молча, не перебивая, и единственное, что выдавало его чувства, это дольки лимона: он методично отрывал от них мякоть и складывал на блюдце, словно строил маленькую пирамиду.

– Вы фотографировали покойника, – сказал он, когда я закончила.

– Только руку.

– Без согласия родственников.

– Я не знала, что нужно согласие.

– Нужно. – Он вздохнул. – Показывайте.

Я показала фото якоря. Он посмотрел, потом перевёл взгляд на снимок отпечатка ладони, потом опять на меня.

– Вы ещё и могилу фотографировали.

– Крышку гроба.

– Нина Сергеевна, – сказал майор, и мне показалось, что ему стоит большого труда сохранять невозмутимость, – давайте я вслух перечислю, что у нас есть. Человек с сердечным приступом. Закрытый гроб по желанию жены. Татуировка, которую вы нашли на теле и которой, по словам вашего сотрудника, быть не должно. Перстень на лаке, который вы разглядели на снимке и даже не уверены, что это перстень. Анонимная женщина в платке. И подруга-патологоанатом, которая вскрыла архив, потому что у вас было, пардон, нехорошее предчувствие. Вы понимаете, как это выглядит со стороны?

– Как история, которую невозможно выдумать, – ответила я.

– Как история, которую легко выдумать, – сказал он.

Я хотела обидеться, но он вдруг добавил совсем другим тоном:

– Вот только есть одна неприятная деталь. Дмитрий Павлович Шорохов, заведующий морга, пропал вчера вечером. Жена подала заявление. Мы ищем его с утра. Телефон выключен, машина стоит у дома. А его кабинет открыт, и в нём, судя по всему, кто-то рылся.

Мы с Люсей переглянулись.

– И вот это, – продолжил Вершинин, – настораживает меня гораздо больше, чем якорь на чьей-то руке. Но заметьте: я не говорю, что вы правы. Я говорю, что есть факты, которые нужно проверить. Проверять их буду я, а не вы. Вы – хозяйка похоронного бюро, единственный человек, видевший тело, и единственный человек, упоминающий татуировку. Если я захочу быть недобрым, то скажу, что у вас конфликт интересов.

– Какой?

– Вы наследница, которая не хочет держать бюро, а потому заинтересована в громком скандале. Или в чьих-то неприятностях. Вам это выгодно.

– Мне это не выгодно! – возмутилась я. – Мне это мешает спать!

– Вот и идите спать, – мягко сказал Вершинин. – Домой. И больше ничего не предпринимайте. Любители в таких делах обычно становятся не свидетелями, а потерпевшими.

Я встала. Люся встала тоже. Он проводил нас до дверей и, прежде чем открыть, вдруг спросил:

– Людмила Викторовна, а почему вы решили идти в архив именно ночью?

– Потому что днём там люди, – честно сказала Люся.

– Резонно, – кивнул майор. – До свидания.

* * *

На крыльце отделения было прохладно. Фонарь над дверью мигал, как маячок. Люся натянула китель на плечи и какое-то время молча смотрела на пустую улицу.

– Он мне не нравится, – сказала она наконец.

– Мне тоже.

– Но он хотя бы слушает.

– Люся, что на самом деле случилось в морге? Я же слышала шаги.

Люся вздохнула и села на ступеньку, прямо в пальто на голое платье.

– Я нашла пустую полку, – сказала она тихо. – Хотела уйти. И тут услышала: где-то в секционной открылась дверь. Я, Нинка, не трусиха, но в такие моменты ноги сами подгибаются. Я выключила телефон и спряталась в шкафу с халатами. Там, между прочим, очень тесно. Я простояла минут десять. Кто-то ходил по коридору. Медленно, не торопясь. Останавливался, что-то двигал. Потом открыл мой шкаф.

– Люся!

– Нет, не мой, соседний. Я услышала скрип двери, а потом… – она поёжилась. – Запах. Очень сильный. Дорогой одеколон, сладковатый, с табаком. Не такой, как у наших врачей, наши пахнут больничным мылом. А потом загудела сигнализация, человек выругался, и я услышала, как он убегает. А следом приехал наряд.

– Ты его видела?

– Нет. Только запах. – Люся потёрла виски. – И знаешь, Нинка, ещё вот что. Шаги были лёгкие. Человек в дорогой обуви. Не грузчик, не санитар. Кто-то, кто привык ходить по ковролину.

Я села рядом. Мы сидели на ступеньках и молчали, как сидят люди, которым только что удалось выбраться из чужой беды, и которые не знают, радоваться или бояться.

– Поехали, – сказала я. – Ты ночуешь у нас.

– У вас мама.

– Мама будет рада. Она любит, когда в доме что-то происходит.

* * *

Маму мы застали на кухне.

Антонина Львовна не спала. Она сидела за столом в халате и очках, перед ней лежал лист ватмана, исчерченный линиями, стрелками и колонками, а в руке она держала красный фломастер с выражением, которое я помнила ещё со школьных времён: так она смотрела на ученика, который пытался списать контрольную.

– Садитесь, – сказала она вместо приветствия. – Чай в чайнике. Людмила, ты бледная, съешь бутерброд.

– Мама, – осторожно начала я, – ты, наверное, не поняла…

– Я всё поняла. Ты ушла ночью, оставив записку «не волнуйся». Это третий раз в твоей жизни, когда ты пишешь такую записку, и все три раза за ней стояла очень неприятная история. – Мама отпила чай. – К тому же я подслушивала.

– Что?

– Вчера вечером. Ты говорила по телефону с Людмилой, я стояла за дверью. Тридцать лет работы в школе приучили меня к педагогической бдительности. Без неё не узнаешь, кто рисует на парте.

Я открыла рот, но слов не нашлось.

– Вот, – мама кивнула на ватман. – Я составила таблицу. Подозреваемые, мотив, возможность, алиби. Вдова – хладнокровная, есть мотив: наследство. Брат – эмоциональный, но это ничего не значит, эмоциональные убивают чаще. Партнёр – подозрителен тем, что ни разу не посмотрел на гроб. Секретарша – неизвестно. Заведующий – пропал, то есть либо убийца, либо жертва. Женщина в платке – кто-то, кому нужна помощь.

– Мама…

– Я не закончила. Рекомендации. Первое: не ходить по ночам одной. Второе: всё записывать. Третье: не доверять никому, кто говорит красиво.

– Это про Фролова?

– Это про всех, – сказала мама. – Но про Фролова в особенности.

Люся захихикала, потом расхохоталась, потом закрыла лицо руками и долго не могла остановиться. Я поняла, что у неё просто отпускает нервы. Мама, не прекращая изучать ватман, подала ей стакан воды, и я в который раз подумала, что, если бы в нашем городе существовал конкурс на лучшего следователя, первое место взяла бы учительница на пенсии.

* * *

К одиннадцати утра, когда я, невыспавшаяся и злая, сидела в кабинете с очередной чашкой кофе, в дверь постучали.

– Можно? – спросил Игорь.

Мой бывший муж стоял на пороге с видом человека, который очень не хочет быть здесь и при этом очень нуждается. Он похудел, постригся и зачем-то надел новую куртку, явно молодёжную, с каким-то спортивным принтом на груди.

– Игорь. Я же сказала Бонифацию…

– Он сказал, что ты в отъезде. Я решил подождать.

– Я вернулась.

– Вижу. – Он потоптался. – Нина, ну не злись. Я на минуту. Во-первых, пластинки.

– Во-вторых, деньги, – сказала я.

Игорь смутился.

– Кристине скоро день рождения. Я хотел оплатить ей годовые курсы повышения квалификации, но денег не хватает, а у тебя теперь… – он обвёл рукой кабинет, – свой бизнес.

Я долго смотрела на него и вдруг поняла, что не злюсь. Совсем. Мне стало даже немного смешно. Человек пришёл к бывшей жене просить деньги на подарок новой. Причём пришёл в похоронное бюро. В этом была какая-то своя, высокая поэзия.

– Игорь, – сказала я, – тебе известно, чем я сейчас занимаюсь?

– Ну, хоронишь кого-то…

– Вот именно. У меня здесь такие дела, что твоя Кристина с её курсами… – я не закончила, потому что в дверь вошла мама.

– Игорь, – сказала Антонина Львовна с интонацией, которую я знала слишком хорошо. – Какая приятная неожиданность.

Игорь побледнел. Он всегда её побаивался.

– Антонина Львовна, здравствуйте…

– Не нужно церемоний. Вы пришли за пластинками и за деньгами. Мы дадим вам и то и другое, но не бесплатно. Вы помогаете нам с венками. Нужно перенести тридцать штук в кладовую, потому что у нас завтра новый заказ.

– Мама…

– Нина, не мешай. Игорь, это называется «общественно полезный труд». Вам полезно.

Игорь, бормоча что-то, отправился таскать венки. Мама проводила его взглядом и сказала шёпотом:

– Вот видишь. Мужчина должен быть занят делом.

Через час Игорь, вспотевший и обиженный, стоял посреди зала с последним венком и вдруг сказал:

– Кстати, Нина, а Лапшин, это который «Лапшин-Сан»?

– Да. Ты его знал?

– Я не знал. Но партнёра его знаю, Фролова. Он у нас в клубе. По вторникам и пятницам, стабильно. Очень приятный человек, всегда платит вперёд.

– Вперёд? – переспросила я.

– Ага. За год. Говорит, так удобнее.

Я посмотрела на маму. Мама посмотрела на меня. Вперёд платили всё: гроб, абонемент, наверное, и жизнь. Мы одновременно подумали об одном и том же и одновременно решили промолчать.

– Спасибо, Игорь, – сказала я. – Деньги получишь. Пластинки тоже.

– Правда? – удивился он.

– Правда. Только больше не приходи.

* * *

Вершинин появился в бюро в половине третьего.

Он вошёл без стука, как входят люди, которые привыкли, что двери открываются. Одет был в тёмную куртку, под мышкой держал тонкую папку, а на лице сохранялось то же выражение терпеливой иронии.