Прощание с сюрпризом

– Нина Сергеевна, – сказал он. – Поговорим наедине.

Мы прошли в кабинет. Аудитор, лежавший на подоконнике, открыл один глаз, оценил вошедшего и снова закрыл, давая понять, что допрос возможен, но без его участия.

Вершинин сел, положил папку на стол и открыл.

– Сегодня утром, – сказал он, – в районное управление пришло письмо. Анонимное. Я хочу вам его показать.

Он достал лист бумаги, отпечатанный на принтере, и положил передо мной. Текст был короткий, в несколько строк. Я прочла, и у меня похолодели руки.

«Хозяйка бюро «Архангел» Н. С. Пряникова вмешивается в расследование смерти В. А. Лапшина и распространяет ложные сведения. Ей известно, что в гробу лежит не Лапшин. Обратите внимание на неё».

Я подняла глаза.

– Это написано не вчера, – сказал Вершинин. – Письмо пришло в управление сегодня утром, но зарегистрировано ещё вчера вечером, в восемнадцать сорок. Вы пришли ко мне только ночью.

– Значит… – начала я.

– Значит, – тихо закончил он, – кто-то знал, что вы знаете, ещё до того, как вы успели мне об этом сказать. Кто-то наблюдает за вами, Нина Сергеевна. И этот кто-то очень хочет, чтобы я поверил, будто проблема не в Лапшине, а в вас.

Глава 5. Вдова

– «Не предпринимайте ничего», – процитировала я на следующее утро, стоя перед зеркалом в прихожей. – Так сказал майор.

– Правильно сказал, – кивнула мама, поправляя мне воротник. – Ты и не будешь ничего предпринимать. Ты будешь предлагать услуги.

– Это одно и то же.

– Это совершенно разное, Нина. Предпринимать расследование опасно и незаконно. А предлагать клиенту дополнительный сервис – законная коммерческая деятельность. В твоём положении она к тому же необходима: полгода ты обязана руководить бюро, и клиентов надо удерживать.

В её логике была та неотразимая педагогическая чёткость, против которой я не выигрывала ни разу в жизни. Мама вложила мне в сумку блокнот и красный фломастер, добавила зонтик («на случай, если придётся быстро уходить») и проводила до двери строгим взглядом, как провожала первоклассников на линейку.

Наша идея, которую мы с Бонифацием придумали накануне вечером, называлась «Пакет «Память – всегда с вами»». Я сама сочиняла название и была им страшно горда. В пакет входили: благодарственные открытки гостям («Спасибо, что были рядом»), организация поминального обеда на девятый и сороковой день, венок в подарок, консультация по памятнику и, по желанию, выезд Бонифация с пением на годовщину. Бонифаций, прочитав проспект, долго молчал и наконец сказал, что такое, пожалуй, можно продавать. Я почувствовала профессиональную гордость. Всё-таки пятнадцать лет тамадства не прошли даром: любой человек, которому нужно что-то продать, рано или поздно становится тамадой.

Главное же заключалось в том, что «послепохоронный сервис» давал мне законный повод позвонить в дверь Элеоноры Лапшиной. А дальше, как любила говорить моя бывшая свекровь, «разберёмся по ходу пьесы».

* * *

Лапшины жили в посёлке «Сосновый бор», в двадцати минутах езды от города. Посёлок был из тех, где забор выше дома, а в каждом окне висят жалюзи с видом на чужое благополучие. Я вышла из такси у ворот с табличкой «Частная территория» и позвонила в домофон.

– Слушаю, – сказал чужой женский голос.

– Добрый день. Это Нина Пряникова из бюро «Архангел». Я хотела бы поговорить с Элеонорой Викторовной. Насчёт дополнительных услуг.

Домофон помолчал. Где-то в глубине участка тявкнула собака.

– Минутку.

Ворота медленно разъехались. Я шла по дорожке, вымощенной светлым камнем, мимо идеально подстриженных туй, и думала, что дом, к которому ведёт такая дорожка, не может принадлежать человеку, страдающему невыразимо. Невыразимо страдают обычно в домах с облупленной краской и тараканами, где есть о чём поговорить с соседями. А тут всё было вылизано до бессмысленности: белый фасад, стеклянные двери, два кадки с самшитом у входа. Дом выглядел как рекламный проспект, в котором забыли поселить людей.

Дверь открыла Элеонора.

В доме она была одета не в чёрное, как я ожидала, а в тёмно-серое, почти графитовое платье. Волосы убраны, лицо без косметики, то есть почти без косметики, я профессионально отметила тон и тушь, но в целом вид у неё был усталый и подобающе печальный. Если бы не то, что я видела накануне, я бы поверила.

– Нина Сергеевна, – сказала она. – Какая неожиданность. Проходите.

В прихожей было прохладно. На стене висело огромное зеркало в раме, под ним стоял столик, а на столике красовалась ваза с единственной белой лилией. Лилия уже начала вянуть. Я отметила это про себя: лилии, значит, стоят с похорон.

Мы прошли в гостиную. Я говорила на ходу, по-деловому, не давая себе времени на сомнения. Рассказала про «Пакет «Память»», вручила проспект, объяснила, что девятый день принято отмечать в узком кругу, что мы берём на себя всю организацию, что Бонифаций споёт, что закуски будут тематические, что кофе, чай и выпечка… Элеонора слушала, держа проспект двумя пальцами, как слушают официанта, перечисляющего блюда, которые вы не заказывали.

– Очень мило, – сказала она, когда я закончила. – Но я пока не решила.

– Конечно. Я понимаю. Горе…

– Вы ведь знаете, – перебила она, – что после всего произошедшего я чувствую себя совершенно разбитой. Врачи настаивают на отдыхе. Возможно, я уеду на несколько дней.

– На девятый день? – удивилась я.

– Я не считаю нужным следовать таким традициям слепо, – сказала Элеонора. – Валера этого бы не хотел.

Вот тебе и раз, подумала я. С кем же она собирается отмечать? Отпуск на девятый день, вдова, которая «не считает нужным»… Это было настолько неприлично с точки зрения любого сельского соседа, что я даже заподозрила, не проверяет ли она меня. Но лицо Элеоноры оставалось невозмутимым.

– Разумеется, решение за вами, – сказала я. – Тем не менее позвольте оставить проспект. Если передумаете…

– Непременно.

В этот момент в дверь позвонили.

Элеонора слегка нахмурилась и поднялась.

– Прошу прощения.

Она вышла в прихожую. Я услышала, как открывается дверь, и женский голос, негромкий, торопливый, почти испуганный, произнёс:

– Элеонора Викторовна, вот документы из офиса, вы просили… Я, простите, не хотела беспокоить, но Константин Львович сказал…

– Положи на стол и уходи, – холодно сказала Элеонора.

– Я только…

– Вика, я сказала: положи и уходи.

Пауза. Шорох бумаги. Затем Вика, очевидно, положила. Я сидела с проспектом в руке и изо всех сил старалась казаться человеком, который не слышит. Через минуту в дверях гостиной мелькнула знакомая худенькая фигура с хвостом и красными глазами. Вика шагнула к выходу, подняла голову и вдруг увидела меня.

Она остановилась.

В её взгляде было такое выражение, какое бывает у ребёнка, который вошёл в комнату и увидел, что там сидит тот, кого он больше всего боится. Не злость, не неприязнь, а именно страх. Она побледнела, прижала к груди сумочку и, не сказав ни слова, исчезла в прихожей. Хлопнула дверь.

Вернулась Элеонора. Лицо у неё было по-прежнему ровным, но в уголке рта появилась тонкая складка.

– Секретарша Валеры, – сказала она, опускаясь в кресло. – Очень эмоциональная девушка. Переживает.

– Понимаю, – ответила я.

Вопрос про Вику тянул меня, как крючок, но я понимала, что сейчас не время. Я улыбнулась, поправила волосы и спросила самым невинным тоном:

– Элеонора Викторовна, простите, могу ли я воспользоваться… э-э-э…

– Второй коридор налево, – сказала она, не поднимая глаз.

* * *

Вообще-то я никогда не считала себя авантюристкой. Я боялась высоты, не выносила острого, не водила машину и с детства панически опасалась преподавателей физкультуры. Но у каждого тамады есть одна особенность: он умеет входить в чужую жизнь на цыпочках, улыбаясь и ни на секунду не теряя из виду все двери. Это не шпионаж. Это профессиональная деформация.

Я пошла по коридору медленно, как ходят люди, которые ищут туалет и слегка стесняются. Справа висели фотографии: Лапшин с Элеонорой на пляже, Лапшин с Элеонорой на яхте, Лапшин с Элеонорой в горах. Обычные, счастливые, глянцевые. На всех фотографиях Лапшин стоял на берегу или на палубе, но ни на одной не было воды. Я остановилась. Смешно, но сейчас я заметила то, чего раньше не видела: на каждом снимке он держался подальше от кромки. Пляж, но в шезлонге. Яхта, но в рубке. Горная река, но на мосту. Даже на свадебном фото, сделанном, судя по всему, на набережной, он стоял спиной к реке.

Интересно, подумала я. Может, водобоязнь у Лапшина была вполне настоящей.

Второй коридор налево оказался длиннее, чем я ожидала. Ванная находилась в самом конце, а по пути справа была приоткрытая дверь. Я не собиралась заглядывать. Честное слово. Но дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель виднелся край чемодана.

Я бросила взгляд вправо и влево. В коридоре никого не было. Из гостиной доносился негромкий голос Элеоноры, которая, по-видимому, разговаривала по телефону. Я толкнула дверь локтем, тем самым жестом, каким в юности вскрывала сундуки в бабушкиной деревне.

Это оказалась гардеробная, размером с мою комнату. По стенам стояли шкафы, зеркала, вешалки. А посередине на полу, на аккуратном белом коврике, стояли два чемодана.

Один женский, светло-бежевый, с золотыми замочками. Второй мужской, коричневый, кожаный, тяжёлый, с биркой аэропорта на ручке. Оба были открыты. В бежевом лежали льняные платья, лёгкие, светлые, шляпа с широкими полями, солнцезащитные очки, крем для загара и два купальника, один из которых ещё висел с ценником. В коричневом аккуратными стопками лежали рубашки, шорты, сандалии и мужские плавки.

Траур, как известно, диктует чёрный цвет. Но не льняной. И уж точно не купальник с ценником «Sale, скидка 40 %».

Я стояла, глядя на льняные платья, и меня вдруг бросило в жар. Мужской чемодан. Мужские плавки. Вдова, которая «не считает нужным» отмечать девятый день, а вместо этого собирает два чемодана для тёплого климата. Один из которых рассчитан не на неё.

Из гостиной донёсся звук шагов. Я отпрыгнула от двери, вжалась в стену и машинально сделала вид, что изучаю фотографию. Шаги замерли в коридоре, возле поворота. Потом послышался негромкий, почти ласковый голос Элеоноры, совсем не тот, каким она говорила со мной:

– Я знаю, что тебе скучно. Я знаю. Потерпи. Осталось девять дней.

Тишина. Потом:

– Нет. Никому. Только когда всё закончится.

Я затаила дыхание. Где-то щёлкнула зажигалка. Кто-то на том конце провода сказал что-то, чего я не расслышала, и Элеонора тихо, невесело рассмеялась.

– Я тебя тоже.

Шаги удалились. Щёлкнула дверь гостиной.

Я стояла в коридоре, не чувствуя ног. Руки вспотели. В голове билась одна мысль: осталось девять дней. До чего? До девятин оставалось всего четыре. Значит, речь не о поминках. Речь о чём-то другом. О том, что должно закончиться. О «только когда всё закончится».

Я вернулась к ванной, для правдоподобия включила воду и подержала руки под струёй. Из зеркала на меня смотрела бледная женщина сорока четырёх лет с глазами человека, который только что увидел чужую тайну. Я вытерла руки, поправила волосы, выпрямила спину. Тамада, сказала я себе. Ты тамада. Улыбайся.

В гостиной Элеонора сидела в том же кресле с той же ровной спиной. Телефон лежал рядом, экраном вниз.

– Всё в порядке? – спросила она.

– Да, спасибо, – ответила я как можно спокойнее. – Очень приятный дом.

– Благодарю.

– Тогда позвольте откланяться. Если решите, что «Пакет «Память»» вам подходит, позвоните в любое время.

– Непременно, – сказала Элеонора.

Она проводила меня до двери. Я уже вышла на крыльцо, когда вдруг услышала за спиной:

– Нина Сергеевна.

Я обернулась. Элеонора стояла на пороге, опираясь на косяк, и смотрела на меня чуть дольше, чем нужно. Я поняла, что она наблюдает за моей реакцией.

– Вы ведь приехали на такси? – спросила она.

– Да.

– Будьте осторожны на дороге. Здесь, знаете, бывают… странные люди.

И закрыла дверь.

* * *

Я вышла за ворота и остановилась. Дорога была пустой, поселок молчал, только далеко, за соснами, лаяла собака. Я достала телефон и вызвала такси, стараясь не делать резких движений. Руки дрожали. На экране высветилось: «Машина будет через семь минут».

Семь минут. Я прислонилась к столбу и попыталась привести мысли в порядок. Мужской чемодан. Бирка аэропорта. «Осталось девять дней». «Только когда всё закончится». Чья-то скука, которую нужно потерпеть. Человек, которому не звонят. Человек, которому нельзя звонить.

Такси подъехало быстрее, чем обещали: старенькая белая «Лада» с шашечками на крыше. За рулём сидел пожилой водитель с усами, в клетчатой кепке, и слушал по радио что-то из шансона. Я села на заднее сиденье и назвала адрес бюро.

– Из «Соснового»? – спросил он, трогаясь. – Богатые дома. Я туда часто езжу.

– Да, – сказала я, глядя в окно.

Мы выехали на шоссе. Я откинулась на спинку и закрыла глаза. Хотелось одного: оказаться в своей кухне, рядом с мамой и чайником, чтобы никто не задавал вопросов. Но через несколько минут я заметила, что водитель то и дело поглядывает в зеркало заднего вида.

– Что-то не так? – спросила я.

– Да нет, – сказал он. – Просто машина за нами.

– Какая машина?

– Серый внедорожник. Тонировка, номеров не видно, грязью залеплены. Едет от самого посёлка.

Я обернулась. Позади, метрах в пятидесяти, действительно шёл тёмно-серый внедорожник с чёрными стёклами. Он держал дистанцию ровно и аккуратно, не приближаясь и не отставая, как тень.

– Может, совпадение, – сказала я, хотя голос у меня дрогнул.

– Может, – согласился водитель. – Только, знаете, я обратил на него внимание ещё когда ехал к посёлку за вами. Он тогда стоял у ворот, у третьего дома от того, куда вы заходили. Стоял с утра, с самого утра, я мимо ехал часа три назад. А как вы вышли, тронулся.

Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.

– Вы уверены?

– Двадцать лет в такси, барышня. Такие вещи не забываются. – Он помолчал, потом добавил тише: – Если хотите, могу свернуть в переулок, попробуем оторваться. Только, думаю, он не отстанет.

Мы ехали молча. Впереди, за поворотом, показались огни города, серый внедорожник по-прежнему шёл следом. Я смотрела на него в зеркало и думала о том, что Элеонора была права: на дорогах и правда бывают странные люди. Но странным было другое. Тот, кто сидел за чёрным стеклом, ждал меня у ворот ещё до того, как я позвонила в домофон.

Он знал, что я приеду.

Глава 6. Брат

Серый внедорожник проводил нас до самого бюро.

Всю дорогу я сидела прямая, как школьница на экзамене, и старалась не оглядываться. Водитель такси, которого звали Виктор Палыч, что он сообщил мне на третьем светофоре, вёл машину с видом человека, который давно мечтал оказаться участником погони, но до сих пор не представлялось случая. На повороте к Садовой он даже попытался сделать резкий манёвр, но «Лада» не поддержала его боевого настроения и только жалобно скрипнула.

– Сейчас остановится, – бормотал он, глядя в зеркало. – Или не остановится. Или остановится, но не сразу.

Внедорожник остановился. Не сразу: он сбросил скорость за два дома до бюро, плавно прижался к обочине и заглушил двигатель на противоположной стороне улицы, прямо напротив наших колонн. Тонированное стекло не опустилось, никто не вышел, ничего не произошло. Машина просто стояла и смотрела. Так, наверное, смотрит хищник, которому некуда торопиться.

– Вам лучше зайти внутрь, – сказал Виктор Палыч и, подумав, добавил: – Сдачи не надо.

Я расплатилась, вылетела из такси и влетела в бюро с такой скоростью, что дверь хлопнула, а венки на стенах дрогнули. В зале стоял Бонифаций и перекладывал ленты на свежем заказе. Он обернулся, окинул меня взглядом и, не задав ни одного вопроса, положил ленты на стол.

– Что случилось?

– Там машина. Серая. Следила за мной от посёлка.

Бонифаций подошёл к окну, осторожно отодвинул занавеску и посмотрел. Внедорожник всё так же стоял у обочины.

– Фёдор Семёнович! – позвал он негромко.

Водитель Царевны, который всё это время сидел в каморке и читал газету с кроссвордом, появился в дверях. Он был человеком немногословным и мало что замечал, но, когда Бонифаций произнёс слово «машина», спокойно положил газету, снял с гвоздя монтировку и двинулся к выходу.

– Фёдор Семёнович, не надо! – ахнула я.

Но он уже вышел. Я прилипла к окну. Фёдор Семёнович шёл через дорогу к внедорожнику, не торопясь, размеренно, с монтировкой в опущенной руке, и шёл он ровно так, как ездил: со скоростью тридцать километров в час. Он не прибавил шагу даже тогда, когда двигатель внедорожника завёлся. Он продолжал идти. Внедорожник медленно тронулся, объехал его по дуге, как объезжают неожиданное препятствие, и скрылся за углом. Фёдор Семёнович остановился посреди улицы, посмотрел ему вслед, потом на монтировку, потом на нас.

– Номеров не видно, – сообщил он, вернувшись. – Грязью залеплены. Но грязь свежая. Чистая машина, а номера нарочно забрызганы.

– Фёдор Семёнович, вы герой, – сказала я.

– Я клиентов не боюсь, – скромно ответил он. – А эти, считай, ещё живые.

Вечером я пересказала маме всё, что видела в доме Лапшиных. Антонина Львовна слушала, не перебивая, и красным фломастером добавляла в таблицу новые строчки. К концу рассказа на ватмане появились два чемодана, девять дней, серый внедорожник и слово «Вика» с тремя вопросительными знаками. Мама обвела слово «девять» дважды и сказала тоном учителя, вынесшего приговор:

– Кто-то ждёт. Кто-то, кому скучно. Значит, он сидит взаперти. Или прячется.

– Мама, ты хочешь сказать…

– Я ничего не хочу сказать. Я говорю только то, что следует из таблицы. – Она поправила очки. – Завтра тебе нужно поговорить с братом.

– С каким братом?

– С Аркадием. В таблице он идёт вторым, сразу после вдовы. Эмоциональные люди – самые ненадёжные свидетели. Они говорят много, но самое главное забывают.

* * *

Аркадий Андреевич Лапшин работал часовщиком.

Это я выяснила у Люси, которая, как всякая патологоанатомка, знала всех жителей города с профессиональной подробностью. Раньше, рассказала она по телефону, Аркадий был главным инженером «Лапшин-Сан», но два года назад громко уволился после скандала с братом. Теперь сидел в будке у центрального рынка и чинил часы, что, по мнению Люси, было очень символично: «Он теперь единственный человек в городе, у которого есть время».

Будка называлась «Часы. Ремонт. Быстро» и стояла между ларьком с шаурмой и киоском, где продавали семечки и чехлы для телефонов. Внутри было тесно и пахло машинным маслом. На стенах висели десятки часов всех сортов, от огромных настенных до крошечных дамских, и все показывали разное время. Аркадий сидел за верстаком в коричневом фартуке, с лупой в глазу, и, когда я вошла, не сразу поднял голову.

– Минутку, – сказал он. – Тут пружина.

Я терпеливо ждала. Часы над его головой пробили половину пятого, часы справа показали без десяти три, часы слева шли в обратную сторону, то есть, скорее всего, были сломаны.

– Что у вас? – спросил он наконец, сняв лупу. И тут увидел меня. – Ой, это вы. Из бюро.

– Здравствуйте, Аркадий Андреевич. Простите, что без предупреждения. Я принесла часы.

Я достала из сумки дядины часы, старые, золотистые, с потёртым ремешком, которые нашла в ящике стола. Они остановились много лет назад, и я на всякий случай взяла их, когда мы с мамой придумывали повод для визита.

Аркадий взял часы осторожно, будто младенца. Повертел, поднёс к уху, зачем-то понюхал.

– Старая «Ракета», – сказал он с нежностью. – Хороший механизм. Пружина лопнула, но это поправимо. Оставите?

– Оставлю.

– Через неделю будут. – Он положил часы на верстак. – Вы не за этим пришли.

Я вздохнула.

– Не за этим.

– Садитесь. – Он пододвинул мне табуретку. – Только чаю предложить не могу, кипятильник сломался. Зато могу предложить карамельку.

Я села. Аркадий достал из ящика карамельку в полосатом фантике и протянул мне. Тёплую, слегка размякшую, с запахом детства. Я взяла и вдруг поняла, что не знаю, с чего начать.

– Я хотела сказать, что мне очень жаль, – выговорила я наконец. – Мне не хотелось тревожить вас в горе…

– Вы меня не тревожите. – Он грустно улыбнулся. – Я всё равно ни о чём другом не могу думать.

Его пальцы, толстые, обветренные, с чёрными каёмками от масла, теребили край фартука. На правой руке я заметила перстень. Тяжёлый, серебряный, старомодный, с квадратным тёмно-красным камнем и косой насечкой по ободу. У меня в груди что-то неприятно ёкнуло.

– Красивый перстень, – сказала я как можно спокойнее.

– Отцовский. – Аркадий поднял руку, посмотрел на камень. – Отец заказал два одинаковых, когда мы с Валеркой закончили школу. Мне и ему. Сказал: «Чтобы вы никогда не забывали, что вы братья». Мы, конечно, забывали.

– И Валерий…

– Валерка свой носил не снимая. Даже в бане.

Я почувствовала, как замерло сердце. Тяжёлый перстень с насечкой, оставивший след на лаке гроба, принадлежал одному из двух братьев. Но на теле, которое мы с Бонифацием одевали в подсобке, не было никаких украшений. Ни колец, ни цепочки, ни часов.

– Аркадий Андреевич, – осторожно сказала я, – когда вы видели перстень Валерия в последний раз?

Он задумался.

– В то воскресенье. За неделю до… ну, вы понимаете. Мы сидели у него, пили чай. Я ещё пошутил, что он мог бы и снять эту махину, а то, когда машет руками, звенит, как люстра. А что?

– Нет, ничего.

– Постойте. – Он выпрямился. – Вы что-то хотите сказать? Я же видел, вы ещё на похоронах на меня странно смотрели.

– Я на всех странно смотрела, – честно призналась я. – Профессиональная привычка.

– А, – сказал Аркадий. – Как у следователя.

– Скорее как у тамады.

Он посмотрел на меня удивлённо, потом неожиданно засмеялся, и смех этот, коротенький, хриплый, тут же перешёл во что-то другое. Он отвернулся, снял с верстака тряпку и принялся вытирать руки.

– Простите, – пробормотал он. – Я не могу… Всё время кажется, что он сейчас позвонит. Он же каждое воскресенье звонил. Двадцать лет. Даже когда мы с ним… даже когда не разговаривали.

– Вы ссорились? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Аркадий не ответил. Часы на стене пробили шесть, хотя по остальным было без четверти.

– Вы про скандал, – сказал он наконец. – Про него вы, наверное, уже слышали. Весь город слышал.

– Я только слышала, что он был громким.

– Громким, – горько повторил Аркадий. – Да. Это было на сорок дней маме. Сидели за столом, человек тридцать. Валерка встал, сказал красивый тост. А я вдруг вспомнил, что накануне узнал: он заложил мамину квартиру. Без моего ведома. Под кредит для бизнеса. Квартира была на двоих, я там прописан, мама там умерла, и он взял и заложил её, как вещь.

Я молчала.

– Я встал и сказал ему всё. При всех. Я кричал, что он предатель, что он мне больше не брат, что… – Он остановился. – Я сказал: «Чтоб тебя земля не приняла». Представляете? Такое брату. На поминках матери.

Я представила. Мне стало не по себе.

– И теперь, – продолжал Аркадий, глядя в никуда, – теперь его приняла. А я стоял у гроба и думал: это я. Это я так сказал.

– Аркадий Андреевич…

– Вы думаете, я его убил, – тихо сказал он. – Все так думают. Я знаю. Я слышал, как за спиной шептались. «Тот, что кричал на поминках». «Тот, кому ничего не досталось».

– Вам ничего не досталось?