
Полная версия:
Маска Смотрителя
Рефлексы, опыт и сила на этот раз оказались сильнее книги, колбы и красивых вариантов в голове.
Сначала вернулся запах.
Ивовая кора. Спирт. Чистое бельё. Чуть - железо. Палата госпиталя младшего корпуса: низкий потолок, узкое окно, кувшин на тумбе, трещина в побелке - старая, в форме насмешки.
Потом - боль. Целым оркестром. Голова - главный барабан.
Эдрик открыл глаза и сразу пожалел.
- …и вот тогда ты красиво сложился, - говорил знакомый голос. - Я бы дал за артистизм. Если б не думал, что ты помер.
Зарим сидел на табурете слишком близко. Яблоко надкушено с двух сторон - нервное. Глаза красные.
- Я не помер, - хрипло. - Иначе ты б уже растащил книги.
- Я сначала обрадовался, но потом ты на носилках застонал - пришлось «временно отложить».
Эдрик попытался сесть. Мир качнулся. Зарим придержал.
- Лежи, герой. Нилс сказал: «встанет сам - пусть живёт, упадёт - рано». Он у нас поэт.
- Сколько…
- До утра проспал мёртвым. Сейчас вторая половина дня. Коротко: ты проиграл красиво и глупо одновременно. Как любишь.
Эдрик закрыл глаза. В темноте ещё жило белое пятно чужой вспышки - и чёрное от удара.
- Расскажи с начала. Первые мгновения. Сразу после.
Зарим кивнул - ждал этого приказа.
- Свисток Нилса сорвался, едва посох дошёл. Он в лабиринт первым - всегда первый, когда можно словить труп для истории. Ты лежал лицом на каменном полу, кровь… ну, много крови для «учебного». Талгалас стоял над тобой. Глаза красные и широкие зрачки. Предплечьем всё ещё прикрывался, хотя уже было поздно. Посох держал так, будто не понимает, зачем он в руке, если работа сделана.
- Добил?
- Нет. Не добивал. Не плевал. Не орал «подлый». Стоял и дышал. Потом - когда зрение чуть вернулось - опустился на одно колено, не к тебе в издевательство, а потому что сам поплыл. Пальцами у виска - проверить, живой ли ты. Нилс оттолкнул его не грубо: «отойди, дуб, дай лекарю». Талгалас отошёл. Сразу. Без спора.
Зарим хрустнул яблоком, поморщился.
- Толпа сначала орала на вспышку - думали, ты выиграл. Потом увидели, как ты не встаёшь, и ора перешла в другое. Кто-то счастлив ставкам. Кто-то разочарован, что «книжный» не сотворил чудо до конца. Варгон побледнел - честно. Эллиан… Эллиан кивнул один раз. Как человек, который получил нужный урок для тебя, даже ценой твоего лба. Ранд нюхал осколки и матерился на «соль Дурама в учебных». Сарра прошла мимо, постояла над тобой и сказала: «чутьё было чистое до удара. После - тишина». Для неё это диагноз.
- Меня как…
- На плащ. На мой. Теперь он героический и кровавый, спасибо. Талгалас шёл рядом до самого госпиталя. Сам. Посох на плече. Молчал. Когда несли через двор, младшие расступались - не перед тобой, перед ним. А он смотрел только на носилки, будто считал, не уронят ли.
Эдрик открыл один глаз.
- Ненавидел?
- Лица не было ненависти. Было… холодно. Как после спарринга, где оба остались в расписании живых. Ивон - лекарь, ты его не любит, он тебя тоже - промыл, шил, сказал «дуракам везёт и кости у них мягкие» и велел поить. Талгалас ждал у двери, пока ему глаза не обработали. Потом ушёл. Без речей. А к ужину из тебя сделали две легенды: гений-неудачник и крыса, которую всё равно достали. В ордене так. Иногда это один человек.
- Эллиан заходил?
- Утром. Ты дрых. Сказал мне: «пари он проиграл телом. Умом ещё повоюем. Физическая подготовка - с выздоровления, без нытья». И ушёл.
Эдрик слабо хмыкнул - и пожалел: кожа головы отозвалась огнём.
- Зарим. Я правда думал, что успею.
- Я знаю. Поэтому и бесил. Люди, которые уверены, падают тяжелее.
Дверь палаты скрипнула.
Зарим обернулся - и слегка вытянулся.
На пороге стоял Талгалас.
Без посоха. В простой рубахе. Глаз припух от вспышки, на виске - желтизна будущих синяков. В руках - глиняная кружка и небольшой узелок: ягоды в ткани, хлебная горбушка. Как человек, который не умеет ходить «просто так» и не умеет выбирать подарки.
- Не вовремя, - сказал ровно. - Зайду позже.
- Вовремя, - быстро выпалил Зарим, вскакивая. - Мне… надо. Яблоко. В коридоре. Там оно… стратегическое.
Он сбежал с достоинством лучшего друга, оставляющего поле боя дипломатии. Дверь закрылась. В палате остались капель из кувшина и далёкий стук двора - школа уже била кого-то следующего.
Талгалас подошёл, поставил кружку на тумбу.
- Отвар. Ивон велел. Я не целитель. Могу принести.
Эдрик искал в нём привычное: злобу, «ты подлый», жажду реванша-унижения. Не нашёл. Холодный соперник оставался холоден - и от этого рядом было странно спокойно, как рядом с камнем, который не притворяется подушкой.
- Ты мог добивать, - хрипло сказал Эдрик. - Пока я падал. Толпа бы даже поржала.
- Мог, - согласился Талгалас. - Нилс успел бы. Или нет. Не люблю добивать того, кто уже не отвечает. И не люблю зря. Удар был достаточный. Задача - остановить, а не убить.
Он сел на табурет осторожно - проверяя, выдержит ли мебель мирного визита.
- Ты дрался грязно.
- Да.
- И умно. До момента, где решил, что ум отменяет чужой рефлекс.
Эдрик молчал. Правда лежала между ними, как бинт: некрасиво, полезно.
- Я не злюсь на тебя, - продолжил Талгалас после паузы. - Злился на себя. За стенами школы нет правил, нет этикета в битве. Сила, это пол дела. А вот ум и проворство, другое. То чего мне не хватает. Ко всему нужно готовится, даже если ты это делал много раз. Ты преподал мне урок. Это полезно.
- Ты… не ненавидишь? - и сам услышал, как по-детски звучит.
Талгалас подумал несколько секунд - без спектакля.
- Нет. Ненависть - для тех, кто хочет переиграть прошлое. Прошлое уже в камнях двора. Ты устроил ловушку. Я ответил телом. В спарринге это не вопрос жизни и смерти. Это урок. И мы его оба получили.
Он чуть наклонил голову.
- Но если в поле кинешь вспышку такого эффекта не будет.
- Справедливо. В поле, нет. Поэтому я тебя и заманил в лабиринт.
Тишина стала рабочей.
Талгалас достал из кармана деревянный брусок и короткий нож, начал стругать - руками, которым нельзя просто висеть. Стружка падала серыми завитками.
- Нилс сказал: неделю не вставать. Не геройствуй.
- Опекаешь? - криво усмехнулся Эдрик.
- Не люблю, когда спарринг-партнёр ломается до реванша, - и только уголками рта показал, что это почти шутка. Сухая. Редкая. Настоящая.
- Значит, будет реванш?
- Когда встанешь. Без вспышек. Или со вспышками - я подготовлюсь тоже.
Правила заранее.
- Переговоры. Ого.
- Хотя война с правилами - для дураков и трупов. Орден и так их плодит достаточно.
Эдрик выпил отвар. Горько.
- Зачем пришёл. Правда.
Талгалас не сразу ответил. Нож шёл ровно.
- После боя трое подошли. «Зачем не добил книжного». Мне стало скучно. Злость толпы - дешёвая. А ты в лабиринте до удара не дёргался, как те, кто себя уже похоронил. Ты считал. Я уважаю счёт. Даже когда счёт ошибочный.
Взгляд - прямой, без липкого тепла. С уважением, которое холодные люди прячут глубже клинка.
- И ещё. Тебе нужен кто-то, кто не прощает ошибок в стойке. Книги этого не делают. Зарим хороший. Он будет жалеть. Жалость расслабляет.
- А ты не будешь.
- Не буду.
Долгая пауза. За окном голос Нилса считал чьи-то отжимания - вечный метроном чужого роста.
- Тогда, - сказал Эдрик медленно, - когда встану, покажешь основы. А я покажу, почему свет в глаза - не только хитрость, но и расчет. И почему рефлекс важнее торжества в голове.
Талгалас кивнул. Раз. Достаточно.
- Расчет переживу. Хитрость - если по делу - тоже.
Он встал, положил на край койки обструганную короткую рукоять.
- Выздоравливай, Эдрик. И не думай о проигрыше. У нас есть о чем думать, кроме этого.
- Я думаю дозированно. Дозировку регулировали посохом.
На пороге Талгалас остановился.
- Ты назвал меня дуболомом. Дошло.
Эдрик замер.
- Эллиан?
- Эллиан, - без гнева. -Если я дуболом, то ты хлипкое дерево. Постарайся стать прочнее до реванша.
И вышел.
Эдрик уставился в трещину на потолке и тихо, коротко засмеялся - так, чтобы не разошлись швы.
Дверь щелкнула. В щель влез Зарим.
- Ну? Морду бить будет или жениться? У вас на лицах не читается.
- Непонятно, - сказал Эдрик. - Я не в его вкусе.
- Оскорблён. Тронут?
- Странное послевкусие после беседы.
Зарим отпил из кружки, выплюнул:
- Это не отвар. Это наказание.
За окном темнело. На чёрном кирпиче старшего корпуса зажигали редкие лампады - огоньки тонули в кладке, и маска над дальним порталом снова становилась просто камнем. Ветер шевелил кроны зелёного лабиринта, стирая белый свет, кровь и чужой расчёт с плит.
Школа была слишком старой, чтобы помнить каждый удар.
Ученики помнили.
- Зарим, - не открывая глаз.
- М?
- Если снова скажу, что честный бой скучен… напомни: иногда после нечестного приходят с ягодами.
- Запишу. Раздел «чудеса».
- Талгалас. - И чуть слышно, себе под нос: - Холодный. Без ненависти. Удобный. Наш - возможно.
- Ты всегда так выбираешь людей? По угрозе и пользе?
- Нет. Иногда по тому, что они не врут ударом. Даже когда ты уже на земле.
Он уснул не победителем пари и не героем толпы - учеником с гулом в черепе, горьким отваром и ощущением, что мир получил ещё один край, за который можно зацепиться.
За стеной двор утихал. Старшая школа - чёрная, со ставнями, маской и лабиринтом - дышала ровно.
Орден растил Смотрителей по-разному: кого - книгой, кого - посохом, кого - вспышкой и проигрышем, который не стал враждой.
А дружбу не ставили в расписание.
Она приходила после свистка - в палате, с кружкой - и требовала не клятвы, а следующего утра и обещанного реванша, в котором наконец будет честный счёт.
Глава 6
327 год Четвёртой эры.
После пожара в городе ещё пахло гарью.
Не той, что остаётся от печи или костра на опушке, - густой, липкой, с привкусом смолы, мокрого угля и чужого страха. Дым держался в переулках дольше, чем следовало. На чёрных стенах, где огонь уже вылизал краску, белел мел: хозяева метили уцелевшее, будто цифры могли вернуть то, что сгорело. Где-то стучали топоры - ломали обугленные балки. Где-то ругались извозчики, обходя завалы.
Эдрик шёл к речному порту и не оборачивался.
Контракт лежал у него под рёбрами тяжёлой монетой: не золотом - смыслом. Калис. Друид-оборотень. Человек, которого нельзя просто «победить» клинком в чистом поле, если он успеет стать зверем. В школе Варгон говорил об этом сухо, как о погоде. За стенами школы сухая теория становилась чужим дыханием у тебя за спиной.
- Два, ну максимум три часа, - повторил Эдрик почти беззвучно. - Потом сознание тает. Остаётся зверь.
Значит, убивать не обязательно. Нужно убрать человека из уравнения так, чтобы зверь не нашёл дорогу назад. Избавиться. Как в бумаге. Как в приказе.
Для этого требовались две простые и очень разные вещи.
Табак - чтобы сбить запах.
И перец.
Настоящий. Жгучий. Тот, что в городе считали почти драгоценностью и возили снизу по реке в маленьких сундучках под тремя замками.
Рыночная площадь у речного порта жила даже после беды.
Здесь всегда было шумно: скрип блоков на причалах, крики носильщиков, плеск воды о сваи, запах рыбы, мокрого дерева, дёгтя и свежего хлеба. Корабли качались у причалов, как сонные животные. Над площадью метались чайки - наглые, голосистые, готовые украсть что угодно, если отвести взгляд.
Эдрик вошёл в поток людей так, будто всю жизнь только этим и занимался. Плащ простой, сапоги в пыли, капюшон не надвинут - прятаться среди толпы лучше лицом, которое никому не интересно. На поясе - пустая пока сумка, которой предстояло стать его маленьким арсеналом.
Он шёл медленно.
Не потому что искал «удачно». Потому что спешка на рынке стоит дороже любой специи: продавец видит голод в глазах и поднимает цену ещё до того, как откроет рот.
Прилавки с рыбой. Прилавки с верёвками. С медью. С дешёвым вином в глине. С тканями, которые после пожара вдруг стали нужнее еды - кому-то на новую одежду, а кому-то хоронить.
Перец держали не здесь, на ветру.
Его держали там, где товар можно унести глазами и где рядом стоят люди с руками, привыкшими не к весам, а к рукоятям.
Эдрик нашёл нужный ряд по запаху.
Сначала - сладкая пыль корицы. Потом - острый, сухой укол чего-то южного, от чего в носу сразу становилось тесно и ясно. Между мешками с тмином и кулями сушёного чеснока стоял узкий прилавок под полотняным навесом. На досках - не горы, а аккуратные короба. Стеклянные банки. Маленькие весы с чашами, отполированными до зеркала. И охрана: двое. Не «для вида». Один у края навеса, второй чуть сзади, так, чтобы видеть и товар, и руки покупателя, и выход к воде. У обоих - короткие мечи. Взгляд не злой, рабочий.
За прилавком стояла девушка.
Эдрик заметил её не сразу «красотой» - сначала точностью. Пальцы, которые не дрожат, когда насыпают. Голос, который не кричит через площадь, а режет шум спокойной ясностью. Тёмные волосы собраны так, чтобы не лезли в глаза и не путались в весах. Фартук чистый, несмотря на пыль специй. Скулы тонкие. Губы без улыбки для продажи - улыбка появилась позже, когда она подняла взгляд и оценила не кошелёк, а человека.
Глаза у неё были светло-ореховые, с золотой пылью на свету - будто в радужку кто-то сыпанул самую мелкую корицу.
- Если пришли нюхать бесплатно, - сказала она ровно, - встаньте чуть левее. Там ветер от реки, и вам понравится сильнее.
Эдрик чуть склонил голову - не поклон, признание попадания.
- Пришёл платить. Если цена не кусается чаще, чем ваш товар.
Один из охранников сместил вес на другую ногу. Девушка не обернулась: значит, своих она чувствовала спиной.
- Кусается, - спокойно кивнула она. - Перец сейчас кусается особенно. После пожара все вдруг вспомнили, что еда без вкуса - тоже горе. А караван снизу задержался. Река капризная.
- Имя есть у того, кто так честно предупреждает о укусе?
Она смотрела секунду дольше, чем требовала торговля.
- Саэра. А у того, кто пришёл за перцем и делает вид, что ему нужен только перец?
- Эдрик, - ответил он просто. - И мне нужен ещё табак. Хороший. Не тот, что в трубке горчит от стыда.
Саэра усмехнулась - коротко, почти невидимо, но настоящей усмешкой, не рыночной.
- Табак проще. Перец - нет. Сколько?
- На дело, - сказал Эдрик. - Не на кухню.
В её взгляде что-то щёлкнуло. Не страх. Интерес, который умные люди прячут глубже монет.
- На дело перец берут редко, - тихо заметила она. - Обычно берут на стол. Или на хвастовство.
- Хвастовство я оставляю тем, у кого плащи дороже моего.
- Тогда вам к Калису на верхние улицы, - вдруг бросила Саэра и тут же прикусила язык, будто имя само соскочило с губ. - Простите. Городской шум. У него вкусы… заметные. А у меня - весы.
Эдрик не показал, что имя ударило в нужное место. Внутри всё равно отметилось: город уже связал «дорогое» и «Калис» в одну связку.
- Мне достаточно ваших весов.
Саэра достала ключ на тонкой цепочке, открыла низкий короб. Внутри - тёмно-красные горошины в полотне, сухие, тяжёлые на вид. Запах поднялся сразу: острый, чистый, почти злой.
Охранник шагнул ближе на полшага. Эдрик не полез руками - показал ладонь, позволил Саэре самой отмерить.
- Это не «щепотка для супа», - предупредила она. - Если вдохнёте близко, будете помнить меня без всякой любезности.
- Значит, любезность приложится сама, - сказал Эдрик.
На этот раз она улыбнулась шире. Не кокетством. Удовольствием от чужого ума, который не пытается торговаться криком.
- За табак возьму честно. За перец - дорого. Если серебра нет, не обижайтесь. У меня не лавка чудес, у меня лавка, которую после темноты не должны унести.
Эдрик положил на край прилавка монеты. Не все, что были. Ровно столько, чтобы Саэра увидела: он знает цену и не играет в нищего героя.
Она пересчитала быстро, без жадности.
- Вы платите, как человек, который понимает, за что платит, - сказала Саэра. - Это редкость.
- Редкость - перец. Понимание - привычка.
Она завернула перец в плотную бумагу, табак - в другую, крепче. Узелки вышли аккуратные, с коротким усом, за который удобно тянуть.
- Если «дело» кашляет, - вдруг добавила она тише, уже под шум площади, - не трите глаза. И не возвращайтесь с пустыми руками только потому, что мир несправедлив. Вернитесь… хотя бы сказать, что весы сегодня врали не слишком.
Эдрик взял свёртки. Пальцы на миг коснулись её пальцев - сухо, случайно, и от этого случайного стало жарче, чем от перца.
- Если останусь в состоянии говорить, - ответил он, - зайду. Не за перцем.
Саэра чуть приподняла бровь.
- За табаком?
- За тем, чтобы вспомнить, как пахнет площадь, когда на ней не гарь.
Он ушёл, не давая словам стать тяжелее, чем нужно. Но нить уже была протянута: тонкая, почти невидимая, в цвет её ореховых глаз. Где-то под рёбрами, рядом с контрактом, поселилось другое - не приказ, не расчёт. Тёплое. Опасное тем, что хотелось вернуться.
Охранники проводили его взглядом до края ряда. Саэра провожала дольше.
«Золотая подкова» встретила его запахом пива, лошадей и горячего жира.
Трактир стоял на привычном месте, как человек, который пережил пожар чужого квартала и поэтому сегодня особенно громко смеётся. В общем зале кто-то спорил о пошлинах. Кто-то уже спал лицом в стол. Над стойкой качалась деревянная подкова - тёмная, лоснящаяся от тысяч касаний на удачу.
Комната Эдрика была узкой, с окном на улицу. Он закрыл дверь, задвинул засов, положил покупки на стол и зажёг лампу.
Работа началась без пафоса.
Тонкая бумага. Не писчая - та, что рвётся от удара и не любит сырость. Эдрик резал ровные квадраты, сыпал перец так, чтобы внутри оставался воздух: сверток должен был лопнуть, а не шлёпнуться тяжёлым комом. Края скрутил туго, но с слабым швом поперёк - местом будущего разрыва. Надавишь, швырнёшь - и содержимое станет облаком.
Табак шёл во второй свёрток. Крепче. Его задача была иной: не в глаза врагу, а на кожу и ткань. Запах человека - это нить, по которой зверь идёт даже в темноте. Табак нить режет, мешает, сбивает.
Эдрик работал молча.
В голове не крутились героические речи. Крутилась поляна. Дуб. Ветер с реки. Тропа до воды. До того момента, когда чужое сознание начнёт тончать, если его вовремя лишить пути назад. Главное успеть стащить оружие оборотня, успеть и унести с собой.
Короткие клинки он положил рядом и посмотрел на них без нежности.
- Вами оборотня не учить уму, - пробормотал. - Вами только напомнить, что я ещё смотритель.
Свёртки легли в подсумок. Один - ближе к правой руке. Второй - так, чтобы открыть на бегу.
Он лёг не сразу. Сначала слушал город: далёкий колокол, лай, чей-то пьяный смех. Потом - собственное дыхание. Перед сном на секунду всплыло лицо Саэры - не «любовь», рано для большого слова, а след. Будто на ладони осталась пыль перца, и её уже не стряхнуть.
- Потом, - сказал он потолку. - Если будет потом.
И всё-таки заснул.
Утро пришло серое, с лёгким туманом у воды.
Эдрик собрался быстро: вода на лицо, проверка ремней, клинки, свёртки, маска в внутреннем кармане. В «Подкове» ему вынесли хлеб и остатки похлёбки. Он съел всё: пустой желудок дрожит громче страха.
Дорога к месту встречи шла вдоль старых садов и редких хуторов. Город остался за спиной грядой дымов. Впереди пахло мокрой землёй и корой.
Большой дуб он узнал издалека - тот самый, о котором сказали в наводке: «за дубом, если пришёл не за грибами». Ствол толстый, в два обхвата. Корни, как пальцы великана, вцепились в склон.
Эдрик остановился в тени.
Достал маску.
Тёмная. Простая. Вырезана так, чтобы не мешать дыханию и оставлять глаза свободными. Не карнавал. Рабочий инструмент Смотрителя: лицо - это имя, имя - это след, след - это нож в спину через неделю.
Он держал маску двумя руками и смотрел на неё так, будто это было зеркало.
Мысли были спокойные.
Не храбрые - спокойные. Храбрость шумит. Спокойствие считает.
Он надел маску и узоры на ней засветились красным, и через мгновение потухли. Мир сузился до прорези глаз. Дыхание стало чище. Эдрик исчез - появился смотритель.
- Просто работа, - сказал Эдрик под маской. Голос вышел ровный. - Просто утро.
И пошёл на поляну.
Калис уже ждал.
Высокий, сухой, с широкими плечами, которые дорогая одежда не прятала, а подчёркивала. Сукно глубокого синего, почти чёрного на сгибах. Рубаха с тонкой вышивкой у ворота. Сапоги, которых не касалась грязь долгого перехода - или касалась, но их хозяин умел выглядеть так, будто грязь сама отстает от сапог с глубочайшими извинениями. На пальце - перстень. На поясе увешанным серебряными бляхами - пусто, и эта пустота была громче любого клинка: человеку, который становится зверем, сталь на бедре часто мешает больше, чем помогает.
Калис любил дорого одеваться. Это было видно не по цене - по посадке. Одежда сидела как вторая кожа, выбранная не «чтобы тепло», а «чтобы смотрели». Страсть, возведённая в привычку.
Он стоял посреди поляны, щурясь на маску, и усмехнулся уголком рта.
- Ну вот, - сказал Калис голосом человека, которому не впервой разговаривать с безликими. - Прислал всё-таки. Я уж думал, ему хватит ума не дёргать меня после всего.
Эдрик остановился в шести шагах. Руки свободны. Вес на носках.
- Ты ждал другого? - спросил он спокойно.
- Я ждал, что он поймёт намёк без гонца, - Калис поправил манжету, будто здесь был не лес, а приёмная. - Слушай и запомни, раз уж дошёл. Передай хозяину: я больше на него не работаю. Точка. Но я его не предавал. Слышишь? Не предавал. Я просто… вышел. Люди выходят. Даже из его тени.
Ветер шевельнул листву. Где-то далеко кричала птица.
Эдрик чуть наклонил голову.
- Какого хозяина? - спросил он без укола, почти мягко. - Имя тоже передать?
Калис открыл рот - и замер.
В глазах прошла быстрая тень: сначала раздражение, потом расчёт, потом понимание, что язык только что шагнул дальше, чем следовало. Он посмотрел на маску иначе. Уже не как на «гонца из известных». Как на неизвестность.
- Ты… - начал он и оборвал себя. Челюсть камень. - Нет. Довольно.
Тишина стала плотной.
Калис медленно достал из-под плаща небольшой топор. Лезвие короткое, бородка аккуратная, по металлу - руны, тонкие, частые, будто кто-то писал иглы вместо букв. Не боевой секирный крик - личный ключ.
Он подошёл к пню у края поляны, поднял топор и вбил его в древесину одним коротким ударом. Топор сел глубоко, дрогнул и замер, торча рукоятью косо в небо.
- Жаль, - сказал Калис уже без модной лени. - Ты услышал лишнее. А лишнее в нашем деле не живёт.
Он разбежался двумя шагами, перепрыгнул через пень - через топор - и мир на миг сломался.
Не вспышкой. Хрустом.
Сукно лопнуло на швах. Плечи пошли вширь. Кожа темнела, обрастала, лицо вытягивалось в морду. Человек сложился в зверя с той страшной плавностью, которой не бывает у боли в рассказах: оборот был привычкой. На траву упали обрывки синего. На поляне уже стоял медведь - огромный, тяжёлый, с глазами, в которых ещё держался Калис, злой и ясный.
Он рванул вперёд.
Эдрик ушёл вбок - не красиво, эффективно. Когти свистнули там, где только что было плечо. Не совсем пусто: край задел. Жаркая полоса огня прошла по коже, ткань рванулась, кровь сразу стала тёплой под рубахой.
Боль яркая, честная. Не смертельная.
Медведь разворачивался тяжело, но быстро для своей массы. Эдрик отпрыгнул снова, рука уже в подсумке. Сверток лёг в ладонь, как точка в конце фразы.
Он бросил.
Бумага лопнула у самой морды. Рыжая пыль вспыхнула облаком - в глаза, в нос, в открытую пасть. Медведь взревел. Звук ударил по деревьям. Огромная голова мотнулась, лапы пошли по морде, зверь на миг потерял линию атаки - не ослеп насовсем, но мир его стал жгучим и неверным.
Эдрик уже бежал к пню.
Плечо горело. Ноги делали то, чему учили дворы и коридоры, а не баллады. Он схватил рукоять топора, рванул вверх - руны коротко вспыхнули холодным светом, древесина впилась и отпустила. Топор вышел с коротким влажным звуком.
Медведь тряс головой, ревел, пытался найти человека по запаху среди перца.
Эдрик не стал проверять, сколько у коротких клинков шансов против такой туши.
Шансов не было.
По контракту и не требовалось «победить зверя». Требовалось избавиться от Калиса. А Калис, пока топор не в пне и пока он сам в шкуре, уже скользил по той тропе, о которой говорил Варгон: час, другой - и человек внутри начнёт таять. Без ключа. Без прыжка назад. Без дорогой одежды, которую так любил.

