Читать книгу Маска Смотрителя (Просто Писатель) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Маска Смотрителя
Маска Смотрителя
Оценить:

5

Полная версия:

Маска Смотрителя

Эдрик рванул вниз по склону - к реке, к шуму воды, к узкой тропе между ольхой.

За спиной лом трещал под чужим весом. Медведь шёл. Не слепой - злой.

На бегу Эдрик рванул второй свёрток зубами, сыпанул табак на ладонь, втёр в шею, в грудь, в край раны, в волосы у виска, в рукав. Горькая жгучесть смешалась с железом крови. Запах человека ушёл под сухую завесу.

- Не сегодня, - прохрипел он, не зная, кому: зверю, себе, контракту.

Склон круче. Корни. Скользкая глина. Внизу блестела лента ручья, впадавшего в реку ниже порта - холодная, быстрая, с камнями, о которые можно сломать голень, если любить спешку больше жизни.

Эдрик вошёл в воду, сжался от холода и сразу пошёл по течению, полусогнувшись, стараясь не плескать. Ручей принимал его грязь, табак, кровь и нёс прочь тонкой рыжей ниткой, которая тут же растворялась.

Сверху, уже глуше, ухнул рёв.

Эдрик прижал ладонь к плечу, нащупал край раны, зажал так, как учили: не «чтобы не кровило» - чтобы не капало на каждый камень биографией. Голова была странно ясной. Маска покрылась каплями от тумана, который окутывал ручей. Топор в левой руке тянул короткой тяжёлой правдой.

Он не улыбался.

Он считал.

Шаги. Удары сердца. Сколько у зверя останется Калиса, если Калис не найдёт ни топора, ни запаха, ни человека.

За деревьями город всё ещё жил своим утром. Где-то у порта, возможно, Саэра открывала короба и спорила с ветром о цене. Где-то в «Золотой подкове» кто-то гладил деревянную подкову на удачу.

Эдрик шёл вниз по ручью, сжимая рану и чужой рунный топор, и оставлял позади поляну, где дорогая синяя ткань лежала в траве лоскутами - как сброшенная кожа жизни, которая сама выбрала стать зверем слишком надолго.

Работа не была закончена.

Но первый край её уже отрезали ровно.

Глава 7

327 год Четвёртой эры.

Ручей не спрашивал, куда Эдрик держит путь. Он просто нёс холод, ил и чужую кровь дальше - как несёт всё, что не умеет держаться за камни.

Плечо ныло ровно, по-деловому. Не кричало - напоминало. Кровь под ладонью пропитывала ткань тёплой тонкой дорожкой, смешивалась с водой и уже через пару шагов становилась ничьей: не его, не медвежьей, просто красной мутью между голышей. Эдрик шёл по скользкому дну, выбирая места помельче, и считал не минуты - повороты, упавшие стволы, места, где течение прижимало к берегу. Час брожения в ручье - это не героизм. Это когда сзади где-то ещё может идти медведь ростом в два человеческих роста, с дурным характером и нюхом лучше, чем совесть у заказчика, а ты сам себе - и лекарь, и могильщик, и плохая шутка судьбы.

Маска не пропускала влагу к лицу. Под ней было жарко от дыхания и холодно от брызг - редкое сочетание, которое обычно в сказаниях о чужих подвигах.

- Ну хоть перец сработал, - буркнул он себе под нос. - А то красавец сейчас выяснял бы, на сколько частей можно разобрать смотрителя, так что бы его собрать было непросто. И реально ли жопу и голову поменять местами.

Табак на коже почти смыло. Запах человека всё равно тянулся за ним тонкой ниткой: вода сбивала след, но не отменяла рану. Рана пахла кровью и глупостью - фирменный букет людей, которые «просто быстро закончат работу».

Он остановился у поваленного ствола, где ручей делал колено, присел по пояс в холодной воде и зажал плечо жёстче. Пальцы стали белыми. Хорошо. Белые пальцы - ещё его. Чёрные мысли - тоже его. Медвежьи - пусть остаются медведю.

«Контракт: избавиться. Не убить красиво. Не принести голову на блюде. Избавиться», - повторял он, как молитву человека, которому боги обычно шлют не ответ, а счёт. - «Человека Калиса больше нет. Есть зверь. Зверь, если повезёт лесу и не повезёт охотникам, сам доест в себе остатки хозяина. Мне сдавать не тушу. Мне - факт».

Факт, правда, любил сопровождаться кровопотерей.

Эдрик двинулся снова. Время тянулось вязко. Где-то слева чавкала лягушка - единственное существо в округе, которое честно отрабатывало свою должность. Где-то справа треснула ветка, и он замер. В груди сердце четко отбивало ритм, ровный, без рывков. Эдрик уже решил, что это просто сухая ветка.


Веткой оказался заяц. Заяц посмотрел на человека в маске с выражением глубокого профессионального разочарования и убрался в крапиву.

- Взаимно, - тихо сказал Эдрик. - Я тоже на лучшее надеялся.

К концу часа ноги онемели так, и только покалывание в бедрах напоминало, что они еще есть. Он выбрал место, где ивняк закрывал обзор с воды, выбрался на пологий берег и сразу сел - не от усталости красивой, а от той, после которой солдаты матерятся уже без остановки, одним и тем же словом на все случаи жизни.

Лес молчал: птицы ещё не решили, можно ли возвращаться к своим мелким птичьим подлостям. Воздух пах мокрой корой, тиной и его кровью. Смесь, которую в трактире не закажут даже пьяные менестрели.

Эдрик сорвал широкие листья, прижал к перевязи-самоделке из мокрой рубахи - скорее для морали, чем для медицины - и прислушался ещё раз.

Тишина.

Не та, в которой прячут засаду. Та, в которой лес делает вид, что его это всё не касается.

Он поднялся и пошёл вглубь - не к речному порту, а наискосок, к основной дороге на город. Короткие клинки за спиной оттягивали ремни на груди привычным весом. Рунный топор Калиса - тот, из пня - он не бросил. Это доказательство что Калиса больше нет. Красивые рассказы потом, под крышей, когда можно притвориться, что у тебя был план надежный как молот кузнеца, а не горстка перца из лавки, длинные ноги, и надежда, вдруг получится.

Чаща приняла его без аплодисментов. Ветки били по маске, по плечу, по остаткам достоинства. Эдрик шёл, выбирая грунт мягче - меньше звука - и держал правую руку ближе к корпусу, чтобы рана не открывалась на каждый шаг, как рот у пьяного доносчика.

«Если медведь идёт по воде - он дурак. Если идёт по берегу - я дурак. Если сидит и орёт от перца - мир хоть на час справедлив».

Он усмехнулся под маской криво. Справедливость он встречал редко и обычно в плохом настроении.

Тропа звериная привела к более людской: старые колеи, заросшие травой, след от сапога недельной давности, обрывок верёвки на сучке - будто кто-то уже тут клялся «больше не пить» и сразу нарушил. Эдрик сверился с солнцем. Город был ещё не близко, но уже не в той стороне, где живут сказки про «успеем до темна без приключений».

Плечо пульсировало в такт шагам. Он перевёл дыхание на счёт - четыре вдох, четыре выдох - старый солдатский фокус: когда считаешь, меньше хочется лечь и стать удобной мешенью.

- Главное не геройствовать, - пробормотал он. - Герои до города доходят в песнях. В сапогах доходят те, кто вовремя заткнул дырку в голове, через которую в мир извергаются всяческие глупости.

Чаща разредилась так внезапно, будто лес устал его мучить и выплюнул на свет.

Поляна была круглая, почти наглая в своей удобности: трава по колено, старый пень посредине - будто кто-то уже оставлял тут топор и плохие решения - и кусты по краю, годные и под засаду, и под трусость, и под пикник для идиотов.

Эдрик не вышел в центр. Остановился у кромки, в тени.

Из лещины окрикнули хрипловато, без крика - так на бивуаке окликают своих, чтобы не словить стрелу «по привычке»:

- Эй, в маске! Вовремя. Наводка не соврала, хоть и обещала красавца без дырок и прочих увечий.

Рука Эдрика легла на рукоять не напоказ - по уставу тела. Плечо отозвалось тупой обидой: его, видите ли, отвлекли от честного кровотечения.

- Если наводка обещала без дырок, - сказал он ровно, - ей бы вначале с медведем переговорить. Он у вас в совете по увечьям?

Из кустов вышел низкий, крепкий мужичек. Плечи - как у человека, который таскал мешки не в балладах, а по утрам, когда спина ещё помнит вчерашние. Борода коротко стрижена; в волосах седина не парадная - рабочая. Одежда простая: кожа, холст, ни блеска, ни герба, ни «посмотрите, я важный». Руки пустые. Пояс без оружия. На шее - шнурок с маленькой костяной фигуркой, стёртой до ямочек. Глаза весёлые и цепкие сразу: такими смотрят люди, которые уже видели, как хорошие планы заканчиваются общей ямой, и всё равно продолжают шутить - иначе яма побеждает раньше срока.

- Я, признаться, ждал тебя целее, - продолжил он, не подходя ближе без спроса. Уважение или расчёт - Эдрику было всё равно, лишь бы работало. - По рассказам ты везучий, будто все семеро тебе в жопу поцеловали и ещё расписались в книге. И верткий, как змея в траве. А на деле - кровь на рубахе, шаг бережёшь, и смотришь так, будто я уже пункт в твоём списке «прирезать на всякий».

- Список пока пуст, - сказал Эдрик. - Но место есть. Кто.

- Не враг. Рану могу завязать так, что до города доживёшь и даже найдёшь силы продвигаться подпрыгивающей походкой. Оружия нет - обыскивай, если рука дотянется. Магией в тебя плевать не буду. Не тот жанр. Да и незачем: ты и так похож на человека, в которого жизнь уже достаточно поплевала.

Эдрик прислушался к нему так, как учили Смотрителей: не только ушами - кожей, затылком, тем местом под грудиной, где чужая сила обычно чешется, тянет, сладко звенит или холодом встаёт по позвонкам.

Пусто.

Ни тепла жилы, ни холода ритуала, ни металлического привкуса на языке, ни «пения» нитей. Человек как камень у дороги. Или как яма, которую очень хорошо замаскировали.

«Нет оружия. Нет ощущения. Либо дурак я, либо я дурак», - подумал Эдрик. - «Незнакомцев после медведя мне ещё не хватало. С виду простых, а вот как оно на самом деле, предстоит выяснить».

Он кивнул коротко.

- Ближе. Руки видно. Шутки про жопу и семерых - после бинта. Если бинт чище моей биографии.

Мужичек усмехнулся - без обиды, будто комплимент принял - и подошёл. Из торбы достал полотно, плоскую флягу, щепоть сухой травы с запахом горьким и резким, маленькую деревянную чашку, иглу с нитью, уже готовую зашивать чужие дырки, не задуманные природой. Работал быстро, без нежности и без дрожи: разрезал мокрую ткань на плече, промыл, цыкнул сквозь зубы так, как цыкают над порванным сапогом, который ещё можно довести до мастерской.

- Медведя, значит, угостил. Красиво. У нас в полку за такое либо медаль давали, либо могилу - зависело от того, кто писал рапорт и насколько он любил покойника при жизни.

- Не полк, - сказал Эдрик сквозь зубы, когда жжение прошло по ране огненной линейкой. - Контракт.

- Ещё хуже. В полку хоть кашу варят по расписанию. И вши общие - тоже своего рода братство.

- Утешай дальше. Я уже почти влюбился на твою заботу.

- Не стоит. Я этого не достоин, - мужик тонко, почти милосердно, проткнул край раны иглой. - Дыши. Некоторые на зашивке падают в обморок и потом врут, что «просто задремали».

Эдрик дышал. Боль была ободряющая, та которая дает понимать, что ты еще жив - за это он боли даже был благодарен.

- Имя, - сказал он. - Пока ты меня собираешь обратно в человека.

- Торвил. Для друзей - Торв. Для врагов - «этот низкий гад», иногда с уточнениями, которые при детях не повторяют. Ты пока в коридоре между категориями. Не прижимаю.

Нить стянула кожу. Перевязь легла туго, по-солдатски: чтобы не красовалась, а держала. Кровь перестала убегать в рубаху с энтузиазмом дезертира при виде вражеского войска. Эдрик пошевелил пальцами - живые. Плечо оралo глуше, зато без фонтана.

- Спасибо, - сказал он. Слово вышло короткое, как пайка. - Теперь можно и про наводку. Неужели за мной уже охотятся? Я ещё даже на ужин не заработал.

Торвил завязал узел, хлопнул себя по колену, будто закрыл мелкую победу, и только тогда сел на траву рядом - не вплотную, на расстояние вежливого недоверия.

- Охота не за жизнью. За талантами и злобой. Жизнь у таких, как ты, обычно идёт приложением сбоку и вечно мешается под ногами - то контракт, то медведь, то совесть, то отсутствие оной. Наводка пришла раньше, чем ты в ручей нырнул. Я, правда, немного заплутал: лес чужой, тропы врут, местные… сущности ещё не представились. Вежливые заразы. Молчат, как должники.

Эдрик повернул голову. Маска скрывала лицо, не взгляд - взгляд угадывался по посадке корпуса.

- Ты сказал «сущности». И до этого - что не враг. А маг ты, Торвил? Потому что я в тебе ни крупицы не чую. Ни одной. Для Смотрителя ты… пустой. Как кружка после пехотинца.

Торвил рассмеялся коротко, по-доброму, без истерики портовых шарлатанов.

- А ты что, все магические силы на вкус знаешь? Как вина у причала? «Подайте-ка мне третью сферу, сухое, из-под старого кошмара, и чуть-чуть смерти на аперитив»?

- Три из четырёх, - спокойно сказал Эдрик. - Как в книгах Смотрителей. Четвёртую - если очень повезёт не встретить. Или если очень не повезёт встретить.

Торвил засмеялся уже громче и пересел на пень, как человек, которому пни роднее тронов и надёжнее начальства.

- Книги Смотрителей - детские сказки, написанные фантазерами. В лучшем случае там треть реальности, да и та причёсана, подрезана и надушена, чтоб ученики ночью не писались и не задавали вопросов после отбоя. Вы смотрите на нити. Тянете. Рвёте. Вяжете узлы. Иногда даже в такт. Красиво. Шумно. Полезно, пока не рванёт. А потом удивляетесь, почему мир орёт и почему у рёва есть когти.

- Книги сохраняют людей живыми, - заметил Эдрик. - Хотя бы до выпускного.

- Живыми - да. Умными - нет, - Торвил достал сухарь, откусил, протянул второй. - Ешь. Кровь снаружи - полбеды. С кровью выходит и сила, ее нужно восстанавливать.

Эдрик взял. Сухарь был жёсткий, немного солоноватым и с тмином - такой грызут на постое, когда для разговоров про родину уже много выпито, а про женщин ещё слишком мало. Он откусил, и мир на градус стал менее враждебным: странная реакция желудка на философию.

- Я шаман, - сказал Торвил проще, без барабанов. - Тоже магия. Только в ваших книгах такого раздела нет - не потому что её нет, а потому что её неудобно вписывать в классификации. Я в нити мира не влезаю и на них не играю. Не мой инструмент. Скрипку тоже можно открыть топором, вопрос в результате и в количестве осколков.

Он покрутил в пальцах былинку, как указатель к невидимой карте.

- Шаманы - и ещё куча народа, которых у вас в учебнике нет или есть в графе «ересь, не читать без дозволения» - думают про равновесие. Всего вдосталь. Без перекоса. Для любой силы - противовес. Иначе качнёт так, что мало не покажется ни королям, ни жрецам, ни медведям, ни героям с перцем в кармане и дыркой в плече.

- Красиво, - сказал Эдрик. - А на практике?

- На практике мы не «играем» на струнах энергии. Мы разговариваем. У энергии есть воплощения - духи, сущности, хозяева места, как хочешь называй, если доживёшь. Там, где силы набирается достаточно, она собирается… во кого-то, с кем можно говорить. Не всегда приятно. Не всегда в рифму. Энергия не добрая и не злая. Может отозваться. Может плюнуть. Может игнорировать так тщательно, что позавидует твоя бывшая. Шаман знает, как не орать ей в ухо, не тыкать палкой и не обещать того, чего не сделает. Последнее, кстати, важнее магии. Духи это чуют. Люди - иногда.

Эдрик жевал сухарь и слушал. Под маской лицо оставалось камнем; под камнем шевелилось раздражение отличника, которому сказали, что дневник - не вся жизнь.

- Я вот с медведем тоже пытался говорить, - сказал он. - Он выбрал язык драки. Очень внятный диалект.

- Медведь в твоём случае - уже перекос, - кивнул Торвил. - На двух ногах или на четырёх - как пойдёт. Человек, который слишком долго сидит в чужой шкуре, однажды обнаруживает, что шкура уже срослась с ним. Ты его, слышал, перцем угостил? Чёрный юмор судьбы: щегол по последней моде города, страсть к дорогим тряпкам - и финал как на кухне у злого трактирщика. Приправа в морду и пинок под зад.

Эдрик хмыкнул - коротко, почти беззвучно.

- Контракт почти закрыт. Осталось добраться и объяснить… нужным людям, что Калиса нет. Зато есть зверь двух ростов с характером и плохой диетой. Одежду, боюсь, уже не носит. Мода на мех у него теперь врождённая.

- Вот за такие формулировки вас и держат, - Торвил щёлнул пальцем по фляжке, но не открыл - то ли берег, то ли уважал чужую голову без вина. - Сдашь - не сдашь, врёшь - не врёшь: не моё дело. Мой интерес в другом.

- В моей злобе, - подсказал Эдрик. - И таланте. Звучит как ярмарка. «Смотрите, редкий ублюдок, почти не битый, но немного заштопанный».

- Почти, - согласился Торвил ласково. - Наводка была точной. Я шёл на помощь, да. Немного опоздал к драке, зато успел к дырке - тоже не плохо. Ордену нашему… хотя «орденом» язык не поворачивается. Слово слишком нарядное. Есть группка людей, которым не всё равно, что в мире происходит. Почему - сами без трёх кружек толком не объяснят, а с тремя кружками объяснят так, что захочется выйти в окно. Но решение твёрдое. Странно, правда? Обычно твёрдые решения у тех, кому уже заплатили, либо у тех, кому уже нечего терять, кроме вшей и чувства собственной важности.

- А вам чем платят? - спросил Эдрик. - Сказками про баланс? Или духи сыплют монетой с неба, и вы только торбы подставляете?

- Иногда сказками. Иногда - тем, что утром можешь смотреть в ручей и не видеть там одну сплошную свою рожу полного дерьма, - Торвил усмехнулся. - Бывает, платят делом. Бывает - долгом. Бывает - тем, что тебя не бросили, когда медведь уже выбрал что откусить первым. Нам нужна твоя помощь. Не сегодня. Не «бросай всё, избранный, судьба мира в твоих дырявых руках». Иди по своим делам. Лечи плечо. Ешь кашу. Не лезь в чужой перекос без нужды - хотя я понимаю, что нужда у вас часто приходит в виде листа с печатью.

Он посерьёзнел на полтона - не театрально, по-рабочему.

- С тобой позже сами свяжутся. Как и в какой момент - решать нам. Большая просьба, Смотритель: не прирежь сразу нашего посланника. У нас люди нервные, редкие и все полезные. Жалко каждый экземпляр. Новых долго готовить. Старых жалко выбрасывать даже когда они достали.

Эдрик смотрел на него долго. Ветер шевелил траву на поляне. Пень под Торвилом, казалось, одобрял повестку дня - пням вообще свойственен консерватизм.

- Если посланник сунет нос без пароля и без ума, - сказал Эдрик, - я сначала спрошу. И уж потом буду решать резать или нет. Если с умом и юмором – поживет подольше. Хватит дипломатии?

- Роскошь, - обрадовался Торвил. - Прямо договор о дружбе народов. Можно на стену вешать.

- На стену не стоит. Вдруг кто-то увидит, ему тоже захочется, а предложения очень ограниченное.

- Заметил, - кивнул шаман. - Ещё совет, бесплатный, без духов и без предоплаты: плечо три дня не крути, если хочешь, чтоб рука пригодилась для вежливых жестов и невежливых. Травы в перевязи хватит до города. Если пойдёт гной - значит, твоя монетка упала не той стороной. Если температура - не геройствуй, найди лекаря. Героизм без лекаря - это просто долгое самоубийство с красивым названием.

- Утешил.

- Всегда пожалуйста. Я вообще добрый. Добрый - это когда предупреждаю до ножа, а не после.

Торвил полез в торбу снова, вытащил маленький свёрток - ещё сухарей, щепоть той же горькой травы в тряпице - и положил на пень ближе к Эдрику.

- На дорогу. Не благодари слишком тепло: у нас в группке от избытка благодарностей люди начинают зазнаваться и требуют поклоны.

- Поклоны не отвешиваю, спина уже не та, - сказал Эдрик. – Да и что бы ты счёл мой жест поклоном, мне нужно упасть на колени, а это перебор.

- Мне ближе к земле спокойней, это у вас там сверху дует, постоянно ветер в голове.

Тишина между ними на минуту стала почти товарищеской - той, что бывает у костра, когда враги ещё не назначены окончательно. Эдрик доел сухарь. Плечо жило своей жизнью, но уже не пыталось убежать отдельно от него.

- Торвил, - сказал он. - Если ваша группка про равновесие - запомните: я не гиря для весов.

- Да, не гиря, но рука, которая может убрать одну лишнюю - спокойно ответил шаман. - Весам неудобно, когда одна чаща тяжелее другой. Только не путай баланс с послушанием. Это разные песни. В одной поют про меру. В другой - про то, кому удобно, чтоб ты молчал.

- А духи? Они чью песню любят?

- Ту, где меньше вранья, - Торвил пожал плечами. - Враньё они слышат лучше многих. И мстят скучнее: не криком, а тем, что в нужный момент не приходят.

Эдрик кивнул медленно. Это он понимал - без учебника.

- Ещё вопрос. Наводка. Откуда вообще байки, что я верткий, как змея, и что семеро…

- …в жопу на удачу, - подсказал Торвил весело. - Откуда байки? Из тех мест, где люди пьют и считают чужие шрамы. Ты засветился не сегодня. Везучесть - штука скользкая. Семеро, конечно, могут поцеловать на удачу… но после медведя проверь, не перепутали ли они тебя с мишенью. Мишени тоже иногда выживают - для интереса и смеха богов.

- Боги пусть смеются в свою смену. У меня другая.

- Вот и иди расскажи им.

Торвил встал, отряхнул колени, посмотрел на поляну ещё раз - не как гость, как человек, который мысленно оставляет хозяевам места вежливый кивок.

- Не прирезать посланника сразу, - напомнил он. - И сам не сдохни по дороге. Нам ты нужнее дырявый, но тёплый.

- Тёплый я ещё, - сказал Эдрик. - Дырявый - временно.

- Все дырки временно, пока не станет очень постоянно.

Шаман махнул рукой без пафоса - как сосед через забор - и вошёл в лещину. Ветки качнулись и замерли. Ни вспышки, ни дыма, ни театрального «исчез». Просто человека не стало. Для Эдрика это было убедительнее фокусов: фокусы кричат «смотрите»; умение уйти - шепчет «не до вас».

Эдрик постоял на поляне ещё одно долгое дыхание. Потом другое. Птица наконец решилась и свистнула - глупо, звонко, о мирном.

Он проверил перевязь. Проверил клинки. Топор Калиса за поясом тяжелел и оттягивал ремень: руны на обухе молчали, но молчание у рун бывает красноречивее крика.

«Шаман. Духи. Треть реальности. Орден, который не орден. Помощь, которая приходит после драки», - разложил он по полочкам, как книги в библиотеке. - «Либо правда. Либо длинная разводка. В обоих случаях сначала - не сдохнуть. Потом - город. Контракт не сегодняшней ночью решаю. Сначала дойти».

Только тогда он поднял руки и снял маску.

Воздух ударил по мокрой коже лица сразу - лесной, горький, живой. Щекам было странно без кожи чужой роли. Эдрик повертел маску в пальцах: простая, нужная, уже чуть потёртая у края, где пот и спорные решения.

Мысли были спокойные. Не торжественные - рабочие.

Маска делала из него ответ на чужой страх и чужой заказ. Без неё он снова становился человеком, которому больно в плече, который хочет воды без тины и который до вечеров в «Золотой подкове» ещё должен дожить обычным лицом - таким, чтоб на воротах не спросили лишнего.

«Хватит на сегодня быть тенью, - подумал он. - Тенью быть удобно в лесу. В городе тень без лица - это уже повод для стражи проявить трудолюбие. Трудолюбивая стража - хуже друида: друид хотя бы разговаривает перед нападением».

Он вытер лицо сухим краем плаща, убрал маску во внутренний карман, плотно, чтобы не выпала и не «нашлась» чужими руками. Пальцы на мгновение задержались на ткани - привычка, ритуал, точка между работой и дорогой домой.

- Всё, - тихо сказал он поляне. - Представление окончено. Актёра просят не подыхать за кулисами.

Поляна, разумеется, не ответила. В этом было больше честности, чем в иных аплодисментах.

Эдрик двинул к основной дороге.

Лес после разговора казался другим - не добрее, но разборчивее. Он выбирал тропы, где грунт глушил шаг, обходил чащобу, в которой удобно устроить повторный урок про когти, и следил за ветром: где от него, где к нему. Рана под перевязью саднила тупо; иногда в глазах на повороте темнело - тогда он останавливался, дышал, ждал, пока мир перестанет качаться, как пьяная лодка, и шёл дальше.

Сухарь Торвила доел на ходу. Горькая трава из тряпицы - жевал, когда плечо напоминало о себе громче договора. Вкус был мерзкий. Мерзкий вкус он уважал: тот редко врал, в отличие от сладкого.

«Группка, которой не всё равно», - крутилось в голове с солдатским скепсисом. - «В народе таких называют либо святыми, либо идиотами, либо людьми, которым ещё не прислали счёт за услуги. Посмотрим, что пришлют мне. Главное - не прирезать сразу. Можно. Сразу - не единственный способ испортить знакомство. Есть же ещё “сначала послушать, потом ударить”».

Он усмехнулся самому себе.

Дорога вышла навстречу колеей, пылью и запахом конского навоза - аромат цивилизации, роднее ладана. Вдалеке скрипел воз. Ещё дальше лаяла собака, которой дали слишком много обязанностей и слишком мало мозгов.

Эдрик вышел на трак не героем из песни, а путником с бережным плечом и лицом без маски: запачканным, усталым, своим. Навстречу попался обоз - двое мужиков, бочка, моток холста. Глянули на его перевязь.

- Разбой? - спросил один, не останавливая лошадь толком.

- Любовь, - ответил Эдрик. - Она у меня когтистая.

Мужики заржали коротко, по-дорожному, и один сунул ему флягу на глоток - воду, не вино. Эдрик отпил, вернул, кивнул.

1...56789...14
bannerbanner