Читать книгу Маска Смотрителя (Просто Писатель) онлайн бесплатно на Bookz
Маска Смотрителя
Маска Смотрителя
Оценить:

5

Полная версия:

Маска Смотрителя

Просто Писатель

Маска Смотрителя

Глава 1


Глава 1. Поддубна

327 год Четвёртой эры

Тусклый свет масляных светильников прыгал по обшарпанным стенам безымянной таверны, будто сам не решался задержаться надолго. Пламя дёргалось от каждого сквозняка, что пролезал под кривую дверь, и тени на бревенчатых стенах то сжимались, то расползались, делая лица завсегдатаев то старше, то злее. Резкий запах чеснока мешался с перегаром, мокрой шерстью, кислым пивом и дымом от очага - густой, тяжёлый воздух вечернего сборища деревушки Поддубна. Здесь не проветривали: тепло берегли пуще стыда, а стыд в таких местах и вовсе ходил редким гостем.

Сама деревня лежала в стороне от основного торгового тракта, обнятая густым лесом со всех сторон, словно кто-то когда-то поставил избы в чашку из стволов и больше не вынимал. Лес кормил местных - пушнина, строевой лес, воск, смола, иногда дичь, если хватало удачи и не подводил старый договор с тем, что в чаще нельзя было ни назвать вслух, ни совсем забыть. Сюда часто заезжали купцы и скупщики. На новые лица смотрели без лишнего любопытства: чужак с кошельком - обычное дело. Любопытство начиналось позже - когда чужак задерживался дольше, чем требовала торговля, или когда ходил слишком тихо.

За дальним столом, спиной к стене и лицом к двери, сидел незнакомец. Широкие плечи скрывал тёмный плащ с капюшоном; из-под капюшона виднелся только подбородок с лёгкой щетиной да линия рта, привыкшего не раскрываться без нужды. Он медленно потягивал местную медовуху - сладкую, тяжёлую, с привкусом дыма и прелого яблока - и изредка промакивал губы рукавом рубахи. Кружку держал так, словно и она могла стать оружием: пальцы лежали спокойно, но готово. В таверне такую привычку замечали редко. Здесь смотрели на монеты, на сапоги и на то, пьян ли человек настолько, чтобы полезть в драку.

Незнакомец пил мало. Слушал много.

За соседним столом двое уже изрядно охмелевших мужиков громко перемывали кости всей округе. Их голоса перекрывали общий гул - споры о цене на бревна, чей-то хриплый смех, стук кружки о дерево, далёкий лязг посуды у стойки.

- Не, ну ты как хочешь, а я года так через два свалю отсюда, - рыгнул один, утирая рот тыльной стороной ладони. - Лес валить тяжело стало. Нам через поля нужно топать полдня, чтоб до делянок своих добраться.

- Доля нелёгкая, - согласился второй, отхлёбывая из кружки так, будто в ней тонула последняя правда. - Раньше вон: вышел из дома - и маши топором. А сейчас туда тащись, обратно тащись, да ещё бревна возить. Спина одна, а дороги - на троих.

- Вот… А барышей-то больше не стало. Только чиряки на шее, да жопа чешется от крапивы.

- Так не подтирайся крапивой! А денег тебе больше и не надо - ты вон один. На выпивку да на пожрать хватит. Баба - она ж не только под боком греет, она ещё и рот открывает по утрам.

- А я, может, бабу себе хочу, - упрямо буркнул первый. - Не для ума, для дела. Чтоб было к кому в избу вернуться, а не к пустым стенам да к сырым портянкам.

- Хочешь - бери вон Хельгу, какая вымахала, дочка Вельдана. На неё смотрят все, слюной обтекают и дрыном снизу по столу стучат!

Несколько голосов за соседними лавками одобрительно хмыкнули - значит, имя было местной монетой, ходовой и блестящей.

- По столу, да не по лбу, - с досадой ответил первый. - А мой и до лба дотянется! Так она ж на новенького засматривается.

- Да какой он новенький, уже четвёртый год тут. Да и пёс с ним - можем с мужиками ему пару раз объяснить, чтоб не лез куда не просят. Везде один ходит. На делянку раньше всех, ещё до того, как солнце встанет, а домой - позже всех, как уже темень. Работник хренов. Будто лес ему по ночам сказки рассказывает.

- Не, он нормальный мужик. Морду бить не хочется.

- Когда ж он нормальным-то для тебя стал? Или обосрался от страха?

- Почему сразу обосрался? Я тут давеча в лесу задержался и пошёл один, последний.

- Нажрался и под кустом уснул? - хохотнул второй, и пиво блеснуло у него на подбородке.

- Да обожди ты, я ж рассказываю. Иду, значит, через поле, а тут ливень как долбанёт - словно из ведра. Пока через поле шёл - вымок весь, рубаха к лопаткам прилипла, в сапогах хлюпает. Дождь кончился, а дело уже под вечер. Холод из леса пошёл, зуб на зуб не попадает. Думаю: ну всё, сейчас хворь меня возьмёт, и подохну через неделю, как Васькин брат на прошлой весне. Гляжу - огонь. К нему. Возле костра Ларс сидит. Один. Будто ждал. Пригласил к огоньку. Вещи малость просушили, согрелись. Он меня ещё отваром каким-то напоил - горький, противный, аж сон рукой сняло. И дрожь сняло. Ну, думаю…

Незнакомца дальнейший диалог уже не интересовал. Он услышал всё, что хотел: имя, привычки, время выхода, место, где человека согревают отваром после ливня. Остальное было пеной на кружке.

Он допил медовуху медленным глотком, положил на стол два медяка - ровно за выпивку, без щедрости, которая запоминается, - и поднялся. Скамья под ним даже не скрипнула. Несколько взглядов скользнули по плащу и сразу отстали: человек уходит, значит, не будет ни долга, ни драки.

Дверь скрипнула тяжело, по-старому. Первые глотки свежего прохладного воздуха ударили в лёгкие так резко, что на миг защипало в носу и глазах. После таверного чада ночь показалась чистой до жестокости.

- Как можно сидеть в этой дыре… - пробормотал он себе под нос. - Хоть бы окна открыли. От вони не то что дышать - глаза режет.

Солнце давно ушло за макушки деревьев. Лес вокруг Поддубны стоял чёрной стеной, а над крышами уже хозяйничала луна - узкая, острая, будто вырезанная ножом из холодного серебра. Она серебрила узкие улочки, ложилась на лужицы у порогов, выхватывала из темноты крыльца, косяки, кривые кольца на брёвнах.

Незнакомец ступил на дощатые мостки между домами. Доски под сапогами скрипели и местами проседали, выжимая из щелей чёрную жижу. Он шёл не спеша, не потому что устал, а потому что запоминал: где мосток шатается; где между избами тесный проулок, в котором двоим с ношей не разминуться; где от заборов пахнет сырыми дровами, кислым щами и козьей шерстью; где под навесом спрятана телега с разболтанным колесом.

Справа тянулся частокол огородов - колья вбиты криво, но крепко, местами обмотаны лыком. Слева темнели срубы под тяжёлой щепой; на иных крышах лежал мох, на иных - камни, чтобы ветер не унёс. Где-то далеко тявкнула собака и сразу затихла, будто сама себя одёрнула. В одном окне ещё дрожал огонёк лучины, в другом уже не было ничего - только чёрный квадрат и запах остывающего очага, который шёл даже на улицу.

Он прошёл мимо часовенки на столбах. Деревянный божок под двускатной крышей смотрел стёртыми глазами в сторону леса - туда, откуда в Поддубну приходили и сытость, и беда. Незнакомец не остановился. Он лишь отметил, что у подножия лежат сухие ягоды и чей-то погнутый грош: люди здесь ещё платили лесу и небу привычную дань страха.

- Так, а ночевать мне где? - вслух, по привычке. Голос его растворился в уличном холоде. - Тут должны быть места. Купцов-то сюда много заезжает. Вот дурак… Сразу не подумал. Опять в таверну?

Он уже развернулся к двери, набирая в грудь воздуха перед новой порцией вони, когда из темноты у стены раздался голос - сухой, старческий, но без нищенской жалости:

- Ваша милость, ночлег не ищете?

Незнакомец обернулся, не делая резких движений - только капюшон чуть сместился, открыв краешек скулы.

- Ищу. Что предложить можешь?

- Крышу над головой, кровать и тёплое одеяло. А если сверху накинете пару медяков - накормлю ещё чем-нибудь. Не королевский стол, но и не голодная смерть.

- Выбирать особо не приходится. Если там не так воняет, как в этой таверне, - пошли, - с лёгкой ухмылкой ответил он.

- Деньги вперёд.

- Ну, это как обычно.

Из тени вышел невысокий старик. Опираясь на сучковатую палку, он медленно поковылял по дорожке вдоль домов. Меховая шапка держалась на нём будто только за уши - те забавно оттопыривались под её весом. Туника, повидавшая немало зим, местами была неаккуратно заштопана толстой нитью разного цвета: где серой, где бурой, где вовсе чёрной, как будто чинили тем, что попало под руку впотьмах. На ногах - мягкие кожаные обутки, стёртые с внутренней стороны.

- Идите за мной. Тут недалеко.

Дорога повела через всю деревню к окраине. Свет в окнах гас один за другим, и Поддубна становилась похожа на зверя, который укладывается спать: дышит редко, ворочается редко, уши всё ещё держат торчком. Старик постукивал палкой впереди себя, нащупывая путь; незнакомец шёл чуть сбоку, чуть сзади - так, чтобы видеть и проводника, и то, что остаётся за спиной. Под ногами то хлюпала грязь у стоков, то снова скрипели мостки. Пахло прелой листвой, дымом, кислым молоком из чьего-то погреба и чем-то сладковато-смолистым - откуда-то с края деревни, где, видно, недавно смолили днище или чинили кровлю.

Они миновали кузницу. Даже ночью от неё тянуло окалиной и холодным железом; под навесом угадывался контур наковальни, а в щели между брёвнами ветер свистел тонко, по-мышиному. Дальше дворы становились беднее, изгороди ниже, а промежутки между домами шире - окраина, где кончается чужой интерес и начинается чужая осторожность.

Старик свернул в узкий переулок.

- Вот и пришли, ваша милость. Не ударьтесь головой - дверь низкая.

Одноэтажный дом из сруба чуть покосился набок, будто присел от усталости или от долгих лет под ветром, что бьёт с поля. Крыша над входом просела. На косяке кто-то когда-то вырезал простой знак - круг и черту, - но дерево заплыло, и смысл знака остался только для тех, кто и так помнил.

Старик открыл скрипучую дверь.

- Милости прошу. Хоть и не королевские покои, а переночевать можно. Пол не провалится. Печь не остыла.

Внутри гостя ждало удивление - не роскошью, а порядком, которого не ждешь от слепого старика на отшибе. Большая комната освещалась лучинами в четырёх углах. Огоньки были слабые, но расставлены умно: тени не собирались в одной яме, а дробились. Печь стояла напротив входа - низкая, широкая, с тёплой щекой кирпича и запахом старой золы. Стены были обвешаны шкурами. У окна - широкий стол и всего два стула. Под лавками вдоль стен темнели сундуки, обитые железом; железо не ржавело насквозь, значит, за ним хоть как-то следили.

- Так, а где мне лечь?

- Прямо на печь и ложитесь. Я там шкуры постелил - мягко будет и тепло. Только сапоги у порога снимите. Вижу я плохо, убираться потом тяжело. Остальное можете на лавку у печи.

Незнакомец снял сапоги вместе с носками. Пол под босыми ступнями оказался гладким от долгой ходьбы, чуть тёплым ближе к печи и прохладным у порога, где гулял ночной воздух. Он поставил походный мешок, снял плащ - и в тусклом свете лучин стали видны две бракимары в ножнах за мускулистой спиной. Ножны держались на широких ремнях крест-накрест. Ремень с мелкими сумочками опоясывал талию. Кожаный жилет с кольчужной вставкой на груди тускло блеснул, поймав огонёк.

Старик не смотрел - или делал вид, что не смотрит. Он копался у стола, двигал миски, поправлял тряпицу и что-то напевал себе под нос: не песню, а скорее старческое мурлыканье без слов.

На стене рядом висела шкура медведя. Бурый мех пересекали старые, затянувшиеся ещё при жизни зверя шрамы - белёсые, плотные, как нити в тёмной ткани. В пустых глазницах шкуры не было злости. Был только отблеск лучины.

Сняв портупею с клинками, гость подошёл ближе. Пол под ним снова не выдал ни звука.

- Ну и зверюга же он был при жизни.

- Кто вы, милый гость? - не поворачиваясь, спросил старик.

- Я купец. Приехал к вам воска купить.

- Я, может, и стар, и плохо вижу, но я не дурак. И слышу замечательно.

- Почему ты решил, что я вру?

- Милый человек, я долго живу и многих купцов повидал. Все они схожи: ходят как кони по мосткам и позвякивают кошельками, даже когда думают, что не позвякивают. У купца в шаге всегда есть вес - вес товара, вес страха за товар, вес собственной важности. А ты… хех. Ты прошёл от печи до стола - и я не услышал ни звука, хоть пол у меня скрипит на третьей доске и на пятой. Подумал бы: охотник, привык ходить как рысь. Но не охотник ты.

- Почему же в охотники не гожусь?

- Тебя не было слышно. И ветерка я не почувствовал, когда ты мимо прошмыгнул. Воздух даже не шевельнулся. Так даже охотники не умеют. Уж я-то знаю. Охотник бережёт шаг в лесу, а в избе расслабляется. Ты не расслабился. Так кто же ты?

Гость помолчал. В печи что-то тихо щёлкнуло - оседали угли.

- Хм. Старик, разве не всё равно?

- Я имею право знать, кого пригласил. Со мной в деревне почти не говорят и не слушают. Давно я тут живу. Люди у меня ночуют редко. Те, кто редко приходит, иногда приносят беду. Иногда - правду. И то и другое лучше встречать с открытыми глазами. Даже если глаза уже не те.

- И почему не говорят?

- Молод был и глуп. Закон леса нарушил. После этого меня и боги прокляли, и соседи стороной обходят. Не камнями. Хуже. Молчанием.

- И что же ты натворил? Какой закон нарушил?

Старик палкой пододвинул стул, сел, сложил руки на навершии палки и положил сверху подбородок. На лице, изрезанном морщинами, проступила тихая, привычная грусть - не та, что кричит, а та, что живёт с человеком так долго, что становится похожа на черту характера. Криво подстриженная борода прятала подбородок. Он кивнул в сторону шкуры - точно, без промаха, хотя и говорил, что видит плохо.

- Давно это было. Охотником я был. Ходил в эти леса за дичью. В наших местах с духами леса есть старый договор. Люди могут охотиться, но охота должна быть честной, справедливой. Ты со зверем должен быть на равных. У него - клыки, рога, сила и свой страх. У тебя - рогатина, лук, хитрость и свой страх. Храбрость измерялась тем, какое животное ты одолел не из-за угла и не из мешка с отравой.

В наших лесах жил он. - Старик снова кивнул на шкуру. - Дали ему имя «Стальной зверь». Многих охотников убил. Но никогда не нападал на детей и женщин, которые за ягодами и грибами ходили. Всегда стороной обходил. Будто знал меру. Или будто лес ему эту меру держал.

И вот я, с моим тщеславием, решил стать самым знаменитым охотником в этих краях. А как это сделать? Правильно - убить Стального зверя. Собрался с духом и пошёл в лес, в сторону берлоги. Когда увидел его с пригорка, страх сковал меня так, что ноги стали чужими. Мог только таращиться и трястись, как осенний лист. Он был огромен. Действительно могучий зверь. Шкуру покрывало множество шрамов от боёв, из которых он выходил победителем. Медведь посмотрел на меня… долго. Потом развернулся и спокойно пошёл в другую сторону. Не сожрал. Не показался. Просто ушёл.

А я остался на пригорке. Сколько стоял - не знаю. Домой пришёл только после сумерек. И понял, что с ним мне не совладать. После первого же выстрела порвёт на части и даже не заметит. И будет он в моей шкуре ходить, а не я - в его.

Тогда я и решил отравить его. Набрал чернухи, наварил её. Пропитал этим варевом тушку косули. Оставил ночью в лесу на месте, где Стальной ходил, и ушёл. Только первые лучи солнца показались из-за леса - запрыгнул в штаны и побежал смотреть. Лежит медведь, пасть в пене, рядом полуобглоданная косуля. Обрадовался тогда я, дурак. Разделал Стального, снял с него шкуру и выбил клыки. А чтобы свои не прознали и не разорвали меня за такой поступок, в упор пальнул из лука Стальному в глаз. Шёл домой и радовался, как же ловко всё придумал.

Зашёл в таверну как герой и начал хвалиться добычей. Рассказал красивую сказку, как метко из лука в глаз убил Стального. Меня поили все и восхваляли. А в это время старики пошли в лес, к берлоге. Нашли его там. Я, дурак, в глаз выстрел - а приманку оставил. Вот и вскрылась история. Из деревни не погнали. Но до сих пор стороной обходят. Так ко всему - милостивые боги меня ещё и наказали: через неделю после убийства медведя с глазами плохо стало. Не вижу дальше своей руки.

В комнате стало тихо. Даже лучины будто горели осторожнее.

- А шкуру зачем повесил?

- Как напоминание. И наказание за старые деяния. Чтоб рука не тянулась к лёгкой победе, даже когда глаза уже не те и побеждать вроде некого.

- Хм… А почему назвал богов милостивыми?

- А какие ж они? Боги дают нам понять, кто мы есть. Как родитель ребёнка может ругать или хвалить, так и боги помогают и наказывают за проступки. Не всегда сразу. Но всегда - в точку.

- Не думаю, что богам до нас дело есть. Или скажу больше: не думаю, что они вообще есть.

- А как же? Боги принесли в этот мир всё. Жизнь, свет, радость…

- Ага, а ещё смерть, тьму, горе и магию, - перебил старика незнакомец. Голос его оставался ровным, но в нём появилась сталь, которой не было, когда он говорил о ночлеге и медовухе.

- Везде должно быть равновесие: что взял - то и отдал. Ну а как бы ты без тьмы понял, что такое свет, без грусти - радость?

- Интересно, а ты мыслитель.

- Ну а с магией-то что не так? Маги - тоже дети богов.

- Маги, хм, маги… Да что ты знаешь о магах? Для вас они - добродушные старички в остроконечных шляпах, которые взмахом руки могут решить все проблемы. Меняют русло рек, чтобы крестьянам было проще работать на полях. Убирают горы и создают озёра. Останавливают войны и спасают жизни. Но это не так. Маги - это люди, сила которых не знает границ. И все пороки им присущи: жадность, корысть, похоть, - только в отличие от обычного человека их намного сложнее остановить. Задай себе вопрос и ответь на него честно, не лги самому себе. Имея безграничную силу, стал бы тратить время на каких-то простолюдинов и их проблемы? Думаю, ты знаешь ответ. И вот после этого ответь: они посланники богов или проклятие земли? Мне довелось повидать, что может сотворить маг, если ему отказывают или делают не так, как он хочет.

Старик сжал пальцы на палке.

- Ты воевал с ними? - с осторожностью спросил он.

- Приходилось, - спокойным голосом ответил незнакомец.

- А я думал, ваш орден давно пропал. Слышал, что вас всех вырезали после той ночи.

- Как видишь, старик, не всех.

- И как же тебя зовут?

- Эдрик.

- Эдрик, значит, из ордена Смотрителей. Я - Гаррет. И что же тебя привело в нашу деревню? Явно не за воском приехал.

- Да, за Хельгой. Тоже хочу дрыном по столам стучать, - с улыбкой ответил Эдрик.

Улыбка не дошла до глаз. Гаррет хмыкнул - сухо, но без злости.

- Хех… Говорят, девица - загляденье… Только я не видел, могу только щупать. А если серьёзно, зачем пожаловал?

- У меня дела тут есть. Надеюсь, скоро с ними закончу.

- Эдрик, а что произошло той ночью? Много легенд ходит и слухов, но истины в них нет. В одном кабаке на тракте мне рассказывали, будто вы пили кровь королей. В другом - будто маги вас с неба огнём выжгли. В третьем - что вы сами себя перерезали от стыда.

- Хм… Всё очень просто. Один из моих братьев съехал с катушек и прирезал всю королевскую семью и половину знати. Убил тех, чьи интересы поклялся защищать. Ну а маги воспользовались этим. Благодаря их природному таланту ко дворцовым интригам мы были признаны вне закона во всех девяти королевствах. Нас начали травить и преследовать, как дворовых собак, которые укусили за руку хозяина. Официально мы и теперь остаёмся вне закона.

- Ну не могут же истребить целый орден из-за проступка одного из вас. Я не понимаю.

- Гаррет, запомни: если ты не понимаешь, в чём дело, дело всегда в деньгах. Наш орден был очень богат и влиятелен. На всё это добро давно потирали руки, но по договору ничего не могли сделать. А тут - вот какой замечательный повод появился: всё себе забрать.

- А как же маги? Вы были призваны защищать людей и королей от них.

- Мы слишком хорошо выполняли свою работу. Никто при дворе уже давно не ощущал опасности от них, и все считали, что воины, закованные в броню, с ними легко справятся. Да и платить им нужно меньше. Страх - дорогая вещь. Когда его нет, люди начинают считать на пальцах.

- И что же, вы не смогли перебить всех, кого за вами послали? Я слышал, вы великие воины. Были…

- Мы, конечно, хороши, но не бессмертны. Тысяча человек ничего не сможет сделать с десятью тысячами воинов, закованных в латы. Как бы мы ни старались, всех не перебить. И нам пришлось уйти в тень.

- И много вас осталось?

- Не знаю. Не считал.

Оба замолчали. В тишине дома эхом раздавалось пение сверчков - тонкое, упрямое, будто маленькие скрипки за стеной. Тусклый свет лучин еле освещал комнату. Гаррет смотрел в сторону окна: это скорее была привычка, ведь он давно не был способен разглядеть, что происходило там, на улице. Эдрик взглядом упёрся в пол. В его голове всплывали картины тех событий, которые последовали после той ночи: крики в коридорах дворца, запах озона и горелого шёлка, бег по мокрым камням, лица братьев, которых больше не следовало называть братьями вслух. Эти мысли уже не сильно волновали его. Всё давно пережито не один раз. Ни слёз, ни злости уже не осталось - только звенящая пустота внутри, чистая, как воздух после удара.

- Надолго ты у нас? - после глубокого вздоха спросил старик.

- До первого ливня. Устал я. Спать пойду.

- Иди. Я посижу ещё. Лук мне тетиву не сам собой наденет, а руки ещё помнят.

Эдрик забрался на печь. Шкуры пахли дымом и зверем. Тепло поднялось к лопаткам, к затылку, растаяло в мышцах, которые слишком долго ждали удара и слишком редко получали отдых. Он не сразу закрыл глаза. Слушал дом: как Гаррет дышит, как потрескивает лучина, как за стеной где-то капает вода в бочку. Потом сон всё-таки взял его - короткий, сторожкий, без снов, которые хотелось бы помнить.

Проснулся он от крика петуха. Звук пришёл сначала будто издалека, из сырого утра, потом ударил прямо под низкую крышу. Эдрик открыл глаза на серый свет в окошке, спрыгнул с печи мягко, по-кошачьи, и начал натягивать портупею с кинжалами. Движения были привычные, быстрые, без лишнего лязга.

- Есть будешь? - резкий голос Гаррета раздался в доме.

Старик стоял у двери, держа в руках пару яиц и буханку хлеба. На плечо ему упал утренний холод; шапка сидела так же нелепо, как вчера.

- Можем болтушку сделать, - продолжал он.

- Болтушку? - с вопросом в голосе ответил Эдрик. - Что это за блюдо такое?

- Ну ты чудак: разбиваешь яйцо в миску и крошишь в него хлеб. Перемешиваешь - и можно есть. Быстро. Сытно. Для людей, у которых нет времени строить из еды праздник.

- Пожалуй, откажусь от такого пира.

- Я на это и рассчитывал, мне значит больше достанется, - с улыбкой на лице Гаррет побрёл к столу.

Эдрик накинул на плечи плащ. Он почти всегда был в нём - не для тепла, а чтобы скрыть спрятанные за спиной клинки. Подойдя к двери и запрыгнув в сапоги, смотритель вышел на улицу.

Утро в Поддубне пахло дымом, мокрой соломой и свежим хлебом из чьей-то печи. Небо было низким, серо-белым, будто его выбеливали мелом и не закончили. В конце переулка виднелись сонные лесорубы: они лениво шли на промысел, топоры на плечах, шаги тяжёлые, разговоры ещё не завязались - только редкий кашель да скрип ремня. Деревня начинала просыпаться неохотно, по частям: сначала дымы, потом двери, потом голоса.

Эдрик решил прогуляться по окрестностям и осмотреть места, где он мог бы заняться своим делом. Он не пошёл следом за лесорубами. Пошёл вдоль околицы - туда, где Поддубна касалась поля и где поле касалось леса.

Сначала он обошёл дворы с востока. Там, где усадьбы выходили к открытому месту, изгороди были ниже, и между кольями виднелись грядки с остатками капусты, чёрной пустой землёй и колышками, на которых когда-то держалась подвязка. Лужи у навоза отливали тусклым небом. Курица юркнула ему под ноги и мгновенно забыла о чужаке, занятая червяком. Эдрик прошёл мимо, отметив тропку к задним воротам - узкую, удобную для того, кто хочет выйти незамеченным.

За кузницей пахло окалиной, мокрым углём и холодным потом металла. Навес ещё хранил вчерашнее тепло. Кто-то уже возился внутри: раздался короткий удар молота, потом другой, неровный, разогревающий. Эдрик не заглядывал. Ему было достаточно знать, что кузница жива и что звук молота в этой деревне начнётся раньше людской болтовни.

У колодца он остановился. Журавль скрипел тонко, по-старчески. Сруб был влажный, поросший тёмным мхом с северной стороны; верёвка серая, надёжная, без показной новизны. Он положил ладонь на шершавое дерево - просто так, чтобы почувствовать холод утра, - и пошёл дальше.

Обойдя почти всю деревню, Эдрик направился через поле в сторону леса.

Поле открылось сразу, широко, с той простой огромностью, которая маленькие деревни делает ещё меньше. Тропа пересекала его пологой дугой - набитая сапогами, копытами и полозьями, с рыжими колдобинами, где недавняя грязь уже схватилась корочкой и хрустела под подошвой. Он шёл серединой, чувствуя, как жёсткая стерня цепляет полы плаща. Трава по бокам была невысокая: недавно косили. Ветер гладил её одним направлением, и по полю бежали серебристые волны.

bannerbanner