
Полная версия:
Маска Смотрителя
Хитро, - подумал он, опускаясь следом. - Особенно теперь, когда смотрители больше не гладят город руками. Стража видит дерево. Дерево видит дураков. Дураки видят выгоду.
Одноухий кивком послал его вниз первым. Классика: если внизу засада, гость успевает удивиться первым.
Лестница была неглубокой - с полтора роста. Подвал дышал масляными лампами. Посреди - стол. За ним четыре фигуры. Тени от пламени дёргались по стенам огромными куклами, будто сами собирались ввязаться, но ждали гонорар.
Эдрик приближался и чувствовал дыхание одноухого в спину - горячее, кислое, с пивом.
И ещё - чужие намерения.
Не слова. Не взгляды.
Плотное, животное: сейчас обыщем. Если что - держаться справа. Нож у того, у стола. Если моргнёт не так - бить. Мысли били короткими импульсами, как искры из-под кресала. Смотритель не «читал» их по буквам - он ловил вектор. Куда пойдёт рука. Где сожмется страх. Кто из четверых уже внутренне нарисовал кровь и теперь только ждал повода раскрасить пол.
Один бандит жестом остановил его. Двое подошли обыскивать.
Грубые ладони прошлись по бокам, по поясу, по спине под плащом. Кинжал нашли быстро - он и не был спрятан для чуда.
- Ещё в партки залезьте, - мысленно усмехнулся Эдрик. - Вдруг я там конституцию королевства храню.
Громилы положили кинжал на стол. Тот, что командовал, поднялся, забрал клинок себе за пояс.
- Твоё пыряло пока у меня полежит, - громко, для публики.
- Я по делу, - сказал Эдрик.
- Меня Болмут зовут. Или Боломут - кому как удобно, - ехидно. Чёрные глаза с широкими зрачками ползли по фигуре гостя, будто пытались найти щель в черепе и заселиться. - Так по какому делу?
Он сел обратно.
- Хочу продавать фирит в Комне.
- Комна… хороший город. Торговый. На границе с Соларином. Но там уже есть кто. Хомяк. Знаешь?
- Слышал.
- Он город подмял. Как перекроешь?
- Это моя проблема, Болмут, - голос Эдрика чуть сел на шипение. - Он у вас берёт? Или нет?
- Нет. У него свои кухни. Сколько нам с продажи?
- Что значит «вам»? Я покупаю. Дальше - моё. Беру партиями, рассчитываю на скидку.
Он говорил и одновременно слушал подвал иначе, чем ушами. Слева двое были напряжены по-собачьи: готовы рвануть, но ждут команды. Справа один держал в голове удар ребром ладони - привычка кабацкого бойца. У Болмута намерение было холоднее: тянуть время, оценить, продать информацию дороже жизни подчинённых. Одноухий за спиной думал о серебре и о том, как бы не оказаться между молотом и тем, что молот обычно делает с мясом.
- Скидку? - Болмут усмехнулся. - Калис не пойдёт. У него цена фиксированная. А я от своей прибыли не отказываюсь, так что, дру…
«Дру» он не договорил.
Эдрик уже двигался.
Не «внезапно» для себя - внезапно для них. Шаг назад по диагонали, за одноухого, рука в его пояс, нож снова родной чужой ладони. Одноухий только начал понимать, что потерял аргумент, когда клинок вошёл под лопатку, низко, с расчётом: лёгкое. Воздух вышел из него мокрым хрипом. Эдрик провернул и толкнул тело влево - мешок крови и мяса врезался в двух громил, спутал им ноги и клинки.
Перекат вперёд. Пол царапнул ладони. Запах масла, пыли, старого спирта.
Правый ещё не собрал лицо. Эдрик встал в него снизу: нож - в глазницу, до упора, коротко. Хруст и влажный звук, который в нормальных домах не подают к ужину. Бандит дернулся, как марионетка с обрезанной нитью. Эдрик выдернул клинок вместе с чем-то, что лучше не называть в приличном обществе, и уже левой рукой сорвал с падающего тесак.
Кровь ударила фонтаном - горячая, металлическая - полосой через кафтан и щёку. Эдрик моргнул, чтобы не застило, и усмехнулся уголком рта.
- Аккуратнее, - пробормотал он мертвому. - Ты всего себя испортил. И пол. Рит с такого чаевые не берёт, а тут, глядишь, и вовсе счёт выставят.
Слева двое уже орали - не словами, зверем. Мечи из ножен. Размашистые удары, кабацкая школа: больше ненависти, чем геометрии. Один рубанул сверху - Эдрик ушёл вбок, и клинок вгрызся в край стола, щепа брызнула. Второй пытался взять наотмашь по ногам. Смотритель встретил тесаком, скользнул железом по железу, пустил чужой меч в пол и врезал рукоятью в зубы. Зубы щёлкнули иначе, чем монеты. Мужик захлебнулся красной слюной.
Намерение второго удара Эдрик поймал до замаха: вспышка резать горло. Тело уже уходило. Тесак провёл горизонталь - горло открылось вторым ртом, более честным. Кровь хлынула так, будто в подвале решили срочно наполнить бочку без разрешения. Бандит хлопнул ладонями по шее, будто пытался удержать жизнь пальцами. Жизнь, как обычно, не оценила усилие и утекла между ними.
Первый, с мечом в столе, рычал и тянул клинок. Эдрик не дал. Короткий шаг, тесак снизу вверх - под рёбра, туда, где заканчиваются шутки и начинаются молитвы. Лезвие вошло глубоко. Эдрик дернул на себя, разворачивая. Из раны пошло тёмное, густое. Мужик упал на колени, потом лицом в собственную лужу, будто хотел напиться того, что сам разлил.
Одноухий ещё шевелился у стены - булькал, глазами ловил потолок. Эдрик, проходя, не глядя ткнул носком ботинка в нож, выпавший из ослабевших пальцев, подкинул и поймал.
- Лежи, - бросил он. - Ты и так много сделал для переговоров. Редко кто приводит клиента прямо к начальству и ещё сверху удобрением становится.
Подвал стал другим: жар ламп, пар от крови, сладковато-железистый запах, стоны, короткие, уже слабеющие. Тени на стенах наконец получили сюжет.
Болмут не вздрогнул.
Он сидел, глядя на это так, будто официант уронил поднос: неприятно, но не впервые. Рука у него ушла под стол - Эдрик почувствовал намерение раньше, чем блеснул ствол арбалета: стрелять в живот, медленно, чтобы говорил.
Смотритель рванул стол на себя ногой. Край ударил Болмута в грудь, арбалет щёлкнул, болт ушёл в балку с обиженным звуком. Эдрик уже был рядом. Тесак прижал Болмуту запястье к столешнице - не отрубил, прибил кожей к дереву, чтобы человек понял разницу между смертью и педагогикой.
Болмут заревел.
- Вот теперь и поговорить можно, - Эдрик поиграл свободным ножом у него перед глазами. Кровь с чужого лезвия капнула Болмуту на колено. - Извини за бардак. У вас тут, похоже, день открытых дверей. Только двери - в рёбрах.
- Убрать меня решил… чтобы у Калиса напрямую… сука…
- Да засунь свой фирит себе туда, где у тебя стратегия. Мне нужен Калис.
- Он… не будет с тобой говорить.
- Это мы посмотрим. Послушай внимательно, Болмут. Не ты - так кто-нибудь другой. Наверху полно ушей. Правда, некоторых уже меньше, чем было. Оставь кишки при себе. Скажи, где искать.
Он чуть усилил давление на тесак. Кровь из запястья побежала быстрее. Болмут дышал часто, зрачки плавали, но расчёт в нём ещё жил - грязный, как всё в этом доме.
- Друид… - выдохнул он. - Как любой друид… в лесу. Южные ворота. До развилки. Большой дуб. За дуб - и строго на юго-запад. Поляна. Там… встретишь.
- Он там живёт?
- Ты дебил или прикидываешься? Он друид. Как зайдёшь за дуб - поймёт. Сам придёт.
Эдрик наклонился ближе, почти по-дружески.
- Вот видишь, можно же по-людски. Даже без скидки.
Взмах тесака был коротким. Голова Болмута отделилась с мокрым хрустом и тяжёлым стуком отлетела на шаг-другой, стукнулась о ножку табурета и замерла с выражением человека, которому не дали договорить важное про прибыль. Тело ещё дернулось, фонтан из шеи ударил по лампам, зашипело, запахло палёным жиром и медью.
- Кишки всё ещё при тебе, - тихо сказал Эдрик голове. - Я не обманул. Честность - редкость в торговле. Цените.
Он вытер тесак о рубаху ближайшего трупа - на качество ткани уже никто не жаловался - и подобрал свой кинжал из-за пояса бывшего Болмута. Оглядел подвал.
Пять тел. Лужа, в которой отражались огни, как в плохой живописи. Одноухий наконец затих, открыв рот так, будто в последний момент всё же хотел запросить восемьдесят.
- Нужно выбираться, - вслух, привычно. - Наверху полная харчевня. Если выйду без сопровождающего, начнут задавать вопросы. А вопросы здесь обычно задают ножом и без стеснения в формулировках.
Он поднял взгляд на потолок. Балки. Щели. Сухое дерево.
Улыбка вышла тонкая, почти нежная.
- Как там Ларс говорил? «Чувствуешь, палёным пахнет»… - Эдрик хмыкнул. - Все говорят одно и то же перед финалом. Надо бы разнообразить репертуар. Хотя… классика потому и классика, что работает.
Табуретка на стол. Он взобрался, поднёс лампу к стыку досок, где смола и копоть уже мечтали о карьере. Огонь лизнул дерево, задумался - и согласился. Тонкая струйка дыма пошла вверх, в щели, в живот «Седла».
Эдрик спрыгнул, прошёл к лестнице, на миг задержался у люка. Сверху, за иллюзией шкафа, гудел зал - ещё не чуя гари под перегаром и кислым пивом. Поток магии в шкафу всё так же ровно держал пустоту: прячь, скрывай, будь мебелью. Вещи послушнее людей. Люди хотя бы иногда воняют страхом заранее.
Он поднялся, оставил щель и выглянул из-за края.
Дым сначала был незаметен - «Седло» само по себе дымило характерами. Потом кто-то закашлялся. Потом кто-то сказал слово, которое в приличных домах моют с мылом. Потом дым пошёл клубами из-под пола, как будто подвал решил выселиться и забрать с собой всех.
Паника в харчевне родилась быстро и без таланта: лавки опрокинулись, кружки полетели, кто-то полез к выходу с чужой кружкой, кто-то - с чужой женой, судя по крику сзади. Трактирщик орал так, что Риту было бы чему поучиться, но уже никто не слушал. В давке забыли про залётного, которого одноухий увёл «поговорить». В давке вообще много чего забывают: долги, имена, обещания верности.
Эдрик выскользнул вдоль стены, плащ накрыл пятна крови до темноты улицы. На воздухе вонь переулка показалась почти курортом.
За спиной «Седло» кашляло дымом.
Он не оглядывался. Оглядываться - для тех, кто оставляет свидетелей и сожаления. У него в голове уже лежала другая карта: южные ворота, развилка, дуб, юго-запад, поляна. Друид. Калис. Фирит.
- Партия на продажу, - буркнул он себе под нос, вытирая щеку ребром ладони. Пальцы пахли чужим железом. - Скидку, значит, не дал. Ну ничего. Я тоже иногда бываю плохим клиентом.
Где-то впереди лес ждал человека с вопросами.
А лес, в отличие от шкафа, иллюзиями не отделывается. Лес отвечает сам.
Глава 5
307 год Четвёртой эры.
Прошло две недели с момента заключения спора между Эдриком и магистром Эллианом.
Эдрик сидел в своей комнате за небольшим деревянным столом и аккуратно разбирал стеклянную колбу, которую ему принёс Зарим. Колба была странной даже по меркам школьной алхимии: ровный стеклянный шар, идеально отшлифованный, с узким длинным горлышком. Внутри - пробка на шёлковой нити: потянешь - основная полость закупорится изнутри, отделив горлышко. Верхнее отверстие тоже закрывалось пробкой, но уже с крошечной дырочкой посредине.
Колбу делали под «Вспышку».
В настоящей работе её почти не носили: хрупкая, в подсумке разбивалась от первого же «дружеского» толчка. Для плана Эдрика подходила идеально. В основную часть заливали соляной раствор с кристаллами василиска, горлышко изнутри закупоривали, насыпали туда соль Дурама, закрывали внешней пробкой и в дырочку вставляли тонкий металлический стержень. Надавишь - нижняя пробка выскакивает, соль падает в раствор. Резко встряхнуть - и сразу выбросить: реакция давала яркий свет и жар, от которого кожа на ладонях могла сгореть быстрее, чем успеешь подумать об этом.
Эдрик работал медленно, будто собирал не бомбу света, а собственное спокойствие по винтикам.
Дверь тихонько открылась. За спиной возник Зарим - с лицом человека, который уже знает, что друг снова делает глупость, и всё равно притащил для этой глупости посуду.
- Ты прогулял занятие? - с недовольством.
- А какая была тема? - не отвлекаясь от колбы.
- Друиды, мой юный алхимик. Друиды.
- Хм. В принципе я про них уже всё прочитал. Не думаю, что узнал бы что-то новое.
- А вот и ошибаешься. Магистр Варгон рассказал то, чего нет в твоих пыльных книгах.
Эдрик повернулся. В светло-серых глазах вспыхнул неподдельный интерес - редкость, которую Зарим научился ценить на вес золота.
- И что же он вам рассказал?
- Самые опасные из друидов - оборотни. Это и дурачку понятно. Но вот что не пишут: они играют с огнём. Никто долго не держит звериный облик. Через время теряют человеческую сущность и остаются тем животным, в которое обернулись. Опытные - два, ну максимум три часа сознания. Не успел прыгнуть обратно через нож - и всё. Навечно дикий.
- Или домашний, - усмехнулся Эдрик, - если в кошку. Представляешь отчёт: «цель нейтрализована, сейчас спит на подоконнике магистра».
- Ты невозможный. Как успехи со «Вспышкой»? Колбу достать было непросто. Ранд считает каждую пробку, как будто это его зубы.
- Всё идёт, как задумал. Дуэль лучше вечером: эффект сильнее, тени гуще, и Талгаласу труднее «просто привычкой» вырубить свет из головы.
- Хитёр. Хорошо, что ты мой друг.
- А он готовится?
Зарим фыркнул так, будто вопрос оскорбил его чувство реальности.
- Ты смеёшься? Нет, конечно. Делает то же, что всегда: колотит всех направо и налево. Для него это очередной поединок. Очередной Эдрик. Я всё ещё думаю, у тебя нет шансов.
- Тогда ставь на него. Ученики уже наверняка открыли тотализатор.
- На тебя никто не ставит. Ты - проигрышный вариант. Живой, но проигрышный.
- Спасибо за поддержку, друг.
- Я говорю как есть. Кто тебе ещё правду скажет?
- Такую? Да любой в коридоре, если не лень открыть рот.
- Он тебя отделает так, что ходить не сможешь. Не переживай: обед в госпиталь носить буду. С голоду не помрёшь. Если, конечно, будет чем жевать.
- Тогда проноси похлёбку. Кашу я в бессознательном состоянии всё равно не оценю.
Мгновение тишины - и оба коротко, по-настоящему рассмеялись. Смех вышел нервный, но живой: так смеются люди, которые уже представили худшее и решили хотя бы поужинать до него.
Время ползло к полудню. Яркий свет падал пятном на пол; в пыли крутились неосязаемые стены. С улицы доносились крики младших - обычный двор, обычная безмятежность, которую школа ещё не успела выбить.
Эдрик встал, подошёл к окну.
За стеклом сад цвёл нагло, по-весеннему. А на другом конце двора, будто нарочно поставленная напротив детства, стояла старшая школа.
Четырёхэтажная крепость из чёрного кирпича. Не «тёмного» - чёрного, будто глину месили с сажей и углем. Дубовые ставни наглухо закрыты: ни щели, ни любопытного глаза. Карнизы тяжёлые, без резных цветочков младшего корпуса - только геометрические зубцы, удобные, чтобы с них когда-то стреляли, если придётся. Углы стёрты ветром до матового блеска. Под самой кровлей - узкие бойницы, из которых днём не выглядывал никто, но ночью, говорили, там иногда мигал свет, и младшие спорили: это лампада или чей-то глаз.
На фоне цветущих яблонь здание выглядело крепостью мрака посреди чужой шутки. Каждый раз, глядя на него, Эдрик ловил мурашки: не страх ровно, а предчувствие, что там мир перестаёт притворяться школой.
Между младшим двором и чёрным корпусом лежала полоса гравия, которую старшим ученикам пересекать «просто так» было нельзя - а младшим и подавно. По гравию иногда проходили магистры: Нилс - сухой, быстрый; Варгон - как передвижной холм; Эллиан - будто тень сама выбрала, с кем гулять. И всегда - чуть поодаль - мелькали старшие в серых плащах с узкой полосой у края: молчаливые, чужие, уже не «ребята».
- Зарим, - не отрывая взгляда от чёрного кирпича, - ты думал, что будет потом?
- Потом? - Зарим тоже подошёл к окну.
- Когда пройдём в старшую. У них же не спросишь. Запрещено выходить во двор к нам и трепаться.
- Знаю. Я стараюсь об этом не думать. На всё воля Семи. Всё уже решено. Мы можем только достойно принять.
- Я думаю, выживают там не все.
- Это с чего?
- Посуди. Нас в младшем двадцать. Должности верховных при королях открываются не каждый вторник. Зачем столько Смотрителей? Либо за стенами мы мрём, как мухи. Либо… нас готовят не к тронам, а к мясу. Тоже неутешительно.
Зарим положил руку ему на плечо. Карие глаза - серьёзные, без обычной шутки.
- Друг. Другой судьбы у нас и нет.
Эдрик улыбнулся уголком рта.
- Да, Зарим. Нет.
- Так что прими её. И не намочи штаны в самый ответственный момент.
- Нам пора на обед. Потом закончишь с баночками.
Они вышли в длинный коридор. Двери палат, запах мыла и сырых портянок, чьи-то ругательства за тонкой перегородкой. Эдрик всё равно не отпускал мысль о будущем - странно думать на два года вперёд, когда завтра тебя могут сложить посохом в удобный для госпиталя размер.
Края каменных ступеней были сточены до ловушки: один неловкий шаг - и копчик изучает архитектуру быстрее мозга.
- Сколько же пяток прошло, - буркнул Эдрик себе под нос, - что камень сдался раньше людей.
В столовой свободных мест почти не осталось. Эдрик и Зарим сели далеко друг от друга - судьба обеденных скамеек. На столах: похлёбка и ячменная каша. Невкусно. Сытно. Как почти всё в ордене, что не убивает сразу.
Гул: уроки, магистры, чужие синяки, чужие ставки. Эдрик поднял взгляд.
Талгалос сидел недалеко и выделялся - на две головы выше любого. Не говорил. Жадно вталкивал в себя всё, до чего дотягивалась ложка; иногда, без стеснения, доедал то, что соседи оставляли. Не из жадности-злобы - из расхода тела, которому завтра снова придётся быть стеной.
- Мда, - подумал Эдрик, - такому кабану одной порции маловато. И ладно бы кабан. Кабаны хотя бы визжат.
В тот же миг Талгалас оторвался от миски и посмотрел на него.
Взгляд был спокойный. Без агрессии. Без «завтра сотру». Как будто им не предстояло биться. Просто зафиксировал наличие Эдрика в пространстве - и чуть улыбнулся, коротко, почти вежливо.
Потом снова принялся за еду.
- Думаю, - холодно отметил про себя Эдрик, - завтра взгляд не обязан остаться дружелюбным. Хотя… у него и сегодня дружелюбие как у топора: есть, но лучше не проверять лезвие пальцем.
На выходе из столовой его перехватил магистр Варгон - нагнулся в дверном проёме по привычке, хотя проём был высок; привычка больших людей не зависит от архитектуры.
- Вместо того чтобы спать на моих занятиях, ты решил спать в кровати? Это неуважение, Эдрик.
- Магистр, прошу прощения. Уроки ваши интересны. Но если я не подготовлюсь, завтра вместо двадцати учеников у вас останется девятнадцать.
- Не велика потеря, - рассмеялся Варгон, и смех прошёл по коридору, как добрый обвал. - Знаю я твоё волнение. Не повод прогуливать. Послезавтра отработаешь. И знаешь что?
Эдрик поднял лицо. Ладонь Варгона легла на макушку - вся голова, казалось, уместилась в этой ладони, как яблоко.
- Как думаешь, почему Талгалос не волнуется так, как ты?
- Наверное, потому что я ему в пупок дышу?
- Нет. Волнение - когда делаешь впервые. Когда делал тысячу раз - волнения нет. Для него это не дуэль. Очередной поединок. Очередной Эдрик. Задумайся. За стенами у Смотрителя не должно быть волнения: оно туманит разум и притупляет реакцию.
- Магистр… а на кого вы поставили? - сменил тему Эдрик.
- Магистры не делают ставки. Официально, - и лёгкая улыбка выдала неофициально всё.
Варгон потрепал его по голове и отпустил - огромный, мягкий, страшный в правильной пропорции.
Не успел Эдрик отойти, как наткнулся на Талгаласа - буквально: грудь напротив лица, запах хлеба и тренировочных бинтов.
- Эдрик. Завтра после обеда?
Голос ровный. Не вызов. Уточнение расписания.
- Давай лучше перед ужином. На полный желудок драться неудобно.
- Мне без разницы, когда. За стенами не всегда выбирают время.
- Возможно. Но далеко не факт, - Эдрик слегка улыбнулся.
- Значит, завтра перед ужином. Во дворе. Буду ждать.
Талгалос протянул руку. Большую, сухую, в свежих ссадинах.
Эдрик пожал - уверенно, без театра. Дороги назад не было. Завтра решалось, что сильнее: разум или грубая сила. Или - как обычно в жизни - вовремя применённая подлость в пользу разума.
Ночь Эдрик провёл в прокрутках. Сотни вариантов. В каждом, подло и утешительно, он побеждал. Мозг - льстец перед боем.
День перед дуэлью шёл по расписанию: завтрак, занятия, обед, «свободное» время, которое свободой не было. Каждая минута отзывалась тревогой. К вечеру мысли сбились в ком: уже не стратегия, а шум.
И время поединка настало.
Во дворе, прямо перед зелёным лабиринтом, собрались все, кому не лень и кому лень, но любопытно. Исход для многих был ясен. Спорили не «кто», а сколько ударов выдержит Эдрик, прежде чем признать поражение. Ставки ходили хлебом, дежурствами и обещаниями мыть чужие котлы.
Магистры стояли чуть поодаль.
Магистр Нилс - сухой, с венами на кистях, свисток на груди вмятый, как старая монета. Смотрел на площадку так, будто уже видит, где кому сломают привычку.
Варгон - не скрывал волнения: брови домиком, руки за спиной, огромный корпус чуть покачивался. Добрый холм, которому жаль оба дерева сразу.
Эллиан - невозмутим. Словно партия в «Райк» уже разыграна у него в голове, и осталось лишь посмотреть, правильно ли фигуры поняли свои клетки.
Чуть сбоку, у каменной скамьи, мастер Ранд принюхивался к ветру - профессионально, на предмет чужой алхимии - и пока молчал. Рядом мелькнула магистр Сарра, наставница чутья: седая прядь, полуопущенные веки, будто мир для неё слишком громкий. Говорили, она слышит ложь в молчании. Эдрик надеялся, что «Вспышка» врёт тихо.
А во дворе, пока ждали, ещё шла жизнь спаррингов - школа не останавливалась ради чужого пари полностью. У столбов младшие добивали подходы: щит, уклон, «ещё раз». Старший ученик в сером правил стойку мальчишке: не криком - двумя пальцами к локтю. Под навесом стучал коротко металл учебных клинков. Кто-то шипел от удара шестом. Нилс даже сейчас, краем внимания, кивал: шипение - хороший знак. Значит, удар почти настоящий.
Спарринги в ордене имел четкие разграничения.
Учебный - до касания и синяка.
Жёсткий - до земли или крови.
Показательный при мастерах - редко, больно, с последствиями для того, как с тобой потом здороваются.
Пари Эллиана пахло смесью второго и третьего.
Эдрик спускался по лестнице, нервно потирая колбу в поясной сумке.
- Соберись, - бормотал. - Всего лишь дуэль. Не будет же он тебя убивать. Очень хочется на это надеяться. Надежда - не стратегия, но сегодня пусть постоит в карауле.
Через пару минут всё было готово.
Эдрик - спиной к лабиринту. Талгалас напротив. В руках у Талгаласа - любимый толстенный дубовый посох: им удобно держать дистанцию и напоминать миру про физику. У Эдрика - небольшая дубинка. Не из гордости. Из честной оценки: на «более весомый аргумент» сил просто не было.
Он взглянул Талгаласу в глаза.
Снова - невозмутимое спокойствие. Глаза будто пустые: смотрел не на Эдрика, а сквозь, на задачу. Ненависти не было. Ненависть - лишнее движение. У Талгаласа лишних движений не водилось.
Нилс громко хлопнул в ладоши.
Дуэль началась.
Эдрик в ту же секунду сделал два больших прыжка назад - разорвать дистанцию, не поймать размашистый первый. И медленно, целенаправленно попятился в узкие зелёные коридоры.
Талгалос двинулся следом. Неспешно. Каждый шаг выверен. Посох держал примерно на две трети длины, вытянув вперёд - как щуп и как приговор одновременно.
В лабиринте пахло сырой листвой, пылью и свежестью. Ветки смыкались стенами. Камни дорожки били в подошвы.
Эдрик затягивал глубже. Узко - значит, дуболому труднее размахивать деревяшкой.
- Вот, - шепнул себе. - Сейчас.
В голове снова вспыхнули сотни победных картинок - льстивых, ярких, дурацких.
Резкий взмах - и колба из подсумка взмыла на уровень глаз Талгаласа. На миг тот даже успел увидеть, как внутри шипит жидкость.
Эдрик присел на колено, развернулся спиной к вспышке, зажмурился до боли.
Стук. Стекло о камни.
Талгалос машинально закрыл глаза предплечьем. Из глаз потекли слёзы. Мир для него стал огромным белым пятном - но тело, тысячу раз битое и бившее, не ждало разрешения у глаз.
Эдрик рванул за спину, дубинка уже в дуге - к основанию челюсти.
Я победил.
Мысль оборвалась.
Жёсткий удар сверху вниз по диагонали. Посох - точно, без злости, по расчёту «где должен быть человек после своей хитрости».
Попал по голове.
Кровь струёй по лицу. Боли Эдрик уже не чувствовал.
Полный мрак.

