
Полная версия:
Маска Смотрителя
- До города далеко?
- До вечера дотащишься, если не ляжешь морой в кювет, - сказали ему. - И если любовь твоя когтистая сзади не бежит.
- Бежала. Я её приправил. Теперь она не любит острое и в целом южную кухню.
Ему пожали рукой - той самой солдатской краткостью, где «удач» не произносят, чтоб не сглазить - и обоз ушёл вперёд, оставляя пыль и чуть больше шансов.
Эдрик шёл в пыли по краю, чтобы не спорить с колёсами. Город сначала явился запахом: дым старого пожара, который ещё не выветрился из камня; рыба порта; кислое сусло; чеснок; речная сырость. Потом - дымком кузницы. Потом - тонкой ниткой свежего хлеба, и живот отозвался так искренне, что стало почти стыдно за все высокие мысли про баланс мира.
«Баланс баланса, а жрать хочется сейчас», - заметил он внутренним сержантом. - «Духи подождут. Желудок - нет».
Стенa города, ворота, стража с пиками и скукой. На воротах сегодня не трясли каждого - после недавнего огня и городской суеты поток был густой, и стража экономила рвение на тех, кто бежал или блестел. Эдрик не бежал и не блестел. Он прошёл, слегка придержав плечо, кивнул часовому привычным кивком человека «я тут живу, я слишком устал, чтобы быть интересным».
Часовой зевнул.
Внутри стен город бил по ушам нормальной жизнью. Кто-то орал. Кто-то торговался до хрипа, и без желания отдавать свои медяки. Кто-то тащил ведро. Кто-то матерился на подводу, застрявшую у поворота так основательно, будто она там родилась. После леса, ручья и медвежьей честности этот шум казался… правильным. Не безопасным. Правильным.
Эдрик свернул сразу на улицу, ведущую к таверне. Контракт ждал его. Вилка ждал слов про Калиса и и что с ним стало. Но сначала нужно было дойти, не развалившись, умыть кровь до вида «я бодрячком, покарябан только немного», дать плечу час тишины под крышей, а голове - перестать считать каждый куст за врага.
«Сначала город. Потом - встреча. Медведь подождёт в лесу своей очереди стать легендой для пьяных. Шаман подождёт со своим посланником. Посланник - если умный - тоже подождёт, пока я сниму сапоги».
Улица вывела его к знакомому кварталу. Вывеска «Золотой подковы» качнулась в вечернем воздухе золотым куском жести, который давно пережил и лучшие, и худшие шутки пьяниц. Из окон трактира лилось тепло, звон посуды, чей-то хохот - короткий, сытый.
Эдрик остановился у крыльца, положил ладонь на перила и только сейчас позволил себе почувствовать, насколько тяжёлым был день: от перца до ручья, от ручья до поляны, от чужих духов до своих дырок.
Он не улыбнулся широко - не тот рот, не тот вечер. Но угол рта дёрнулся.
- Дошёл, - сказал он вполголоса, себе и, может, тем, кто слушает равновесие мира без учебника. - Без маски. С плечом. С чужим топором. И пока без нового трупа в графе “ошибка на входе”.
В кармане лежала маска. За спиной - клинки. Под перевязью - чужая аккуратная работа короткого шамана. В голове - просьба, почти смешная в своей простоте: не прирезать сразу.
Эдрик поднялся по ступенькам в свет, шум и запах чужой еды. Город принял его без фанфар - как принимает тех, кто ещё нужен завтра.
Контракт, объяснения и медведь с дурным характером остались на ту сторону двери, где начинаются бумаги.
На этой стороне пока хватало другого подвига: не упасть до того, как снимут сапоги.
А это, как любил говаривать один старый солдат, уже половина победы. Вторая половина - чтобы сапоги потом нашлись.
Глава 8
327 год Четвёртой эры.
Утро в «Золотой подкове» пахло кислой капустой, дешёвым мылом и чужими решениями, которые уже успели выветриться из коридора, но ещё держались в матрасах.
Снизу доносился стук мисок, чей-то хриплый кашель и голос хозяина, который объяснял постояльцу, что «завтрак включён» не означает «завтрак съедобен». За окном Беррегард уже шевелился: копыта, скрип телеги, ругань водовоза, тонкий крик глашатая - столица просыпалась так, будто всю ночь её били и к утру она решила отомстить шумом.
Эдрик проснулся не от петуха и не от совести - от плеча. Шов ныл ровно и терпимо. Под повязкой было влажно. Не катастрофа. Напоминание. Он лежал на спине, смотрел в балки потолка и пытался вспомнить, в какой момент вчерашняя дорога превратилась в сон без героизма - с пылью в зубах, чужим обозом и тупым желанием дойти, не объясняя миру, почему мир ему должен.
Сон был рваный. Ручей. Маска. Шаман на поляне. Смех про «детские сказки Смотрителей». Потом - городские ворота, чужие глаза, решение не идти к Вилку сразу. Правильное решение, как теперь казалось: сначала сон, потом люди. Люди всегда требуют крови или отчёта, а отчёт - та же кровь, только на бумаге.
Комната была та же: скрипучая половица у двери, стол с кружкой, в которой ночь допила остатки «вина для порядочных», плащ на гвозде, мешок у ноги кровати. Рунный топор Калиса стоял у стены рукоятью кверху, будто стеснялся собственного прошлого. Маска лежала на столе отдельно - лицом вниз. После шамана носить её в городе казалось уже не осторожностью, а театром для нищих зрителей.
Эдрик сел. Плечо отозвалось тонкой горячей ниткой. Он выругался тихо, без творчества - утром творчество дорогое - проверил пальцами край повязки и решил, что жить ещё можно, если не бегать, не драться и не разговаривать с идиотами. На третьем пункте судьба, как всегда, имела особое мнение.
Он как раз собирался проверить, не прогрызла ли повязка дыру в здравый смысл, когда дверь открылась.
Без стука.
Разумеется.
В комнату боком пропихнулся Вилк - тот самый низкий человек с государственным резервом на животе, в шапероне и с лицом человека, который всю жизнь путал чужой порог со своим стулом. Он даже не замедлился на входе: просто уселся на край кровати так, будто кровать давно ждала именно эту задницу и слегка провисла от предчувствия.
- Ну надо же, - пропыхтел Вилк, оглядывая Эдрика сверху вниз. - Живой. Целый. Даже глаза на месте. Я уж думал, придётся писать отчёт: «исполнитель утрачен, аванс считать благотворительностью».
Эдрик смотрел на него так, как смотрят на внезапно возникшую муху.
- Вилк. Ты дверь с жопой не путай. В дверь постучать можно безнаказанно. В жопу - нет. И голову, раз уж на то пошло, тоже лучше держать отдельно: смешивать эти два органа у тебя, видать, семейное. А то войдёшь как-нибудь в совет - и непонятно, чем думать, чем сидеть и чем королю кланяться.
- О, заговорил. Значит, правда живой, - Вилк хлопнул ладонью по собственному колену и захихикал. - А то я по коридору шёл и думал: не принесли ли тебя в мешке. Но нет - сидишь. Дышишь. Материшься. Прямо песня для казначейства.
- Стучать тебя так и не научили.
- Стучат те, кому есть чего стесняться, - отмахнулся Вилк. - Я ж не в спальню королевы лезу. Хотя… между нами, туда иногда проще попасть, чем в кабинет казначея без бумажки. Но ладно, не будем о высоком до обеда - а то с голоду умру от морали. Давай по делу. Контракт. Калис. И почему от тебя несёт лесом, кровью и… - он принюхался, скривился, - дешёвым героизмом. Ещё бы штаны надел для встречи с представителем власти. Или у Смотрителей теперь парадная форма - «почти голый и слегка убитый»?
- У меня парадная форма - «живой», - сухо сказал Эдрик. - Редкая. Дорогая. В твоём ведомстве на неё, небось, даже статьи нет.
Эдрик молча наклонился, достал из-за ткани у стены топор и положил его Вилку на колени - не церемонясь, как счёт. Лезвие тускло блеснуло утренним светом. На металлических рунах застыла тёмная плёнка чужой истории.
Вилк перестал улыбаться.
- Это…
- Его. Калиса. Был человек - стал проблема с шерстью. Человека больше нет. Проблемы с шерстью в лесу хватает на две баллады и один плохой охотничий сезон.
Вилк провёл пальцем по обуху, будто проверял, не кусается ли правда. Потом медленно поднял глаза.
- То есть… жив.
- Медведь жив, - поправил Эдрик. - Ростом в два меня. Характер - как у тёщи после раздела наследства. Разум Калиса… - он пожал здоровым плечом и тут же пожалел. - Разум Калиса ушёл туда, куда уходят все, кто слишком долго играет в зверей. Я его «избавил». Как в бумаге. Избавил город от друида. Друид теперь жрёт кору и злится на ветер. Претензии к формулировке неси писцу, не мне.
- Совет будет в восторге, - прошипел Вилк. - Особенно когда этот «восторг» задерет половину патруля и трёх лесничих. Ты хоть понимаешь, что теперь у городского совета новая головная боль? Не контрабанда. Не фирит. А обезумевший зверь, который сильнее любого нормального медведя и при этом достаточно умный, чтобы не лезть на рогатину в первый же день. Его нельзя просто «добить ради отчёта». Его теперь надо… решать. А «решать» в совете означает три недели споров, две взятки и один несчастный случай, о котором все сделают вид, что не заметили.
- Можете поставить табличку, - предложил Эдрик. - «Осторожно, бывший коллега. Кусается». Или объявить заповедник. Люди любят заповедники: можно не решать, а гордиться.
- Да чтоб тебя… - Вилк потёр лицо ладонью. - Ты издеваешься.
- Я раненый. Мне можно.
Эдрик молчал уже серьёзнее.
В голове, между шумом крови в плече и голосом Вилка, вдруг всплыло другое - старое, из первой пыльной дороги, из главы жизни, которую он уже почти сдал в архив. Железнобокий. Тварь у тракта. Панцирь как кованая обида. Люди шептались, будто она жрёт путников, но путников она не трогала. Обходила. Смотрела. Дышала тяжело, по-звериному, и всё же в этой тяжести было что-то… человеческое. Не доброе. Просто узнаваемое. Будто внутри железной шкуры кто-то когда-то умел считать до десяти и стыдиться.
«Может, и он, - подумал Эдрик. - Друид. Ум ушёл. Осталась привычка не трогать тех, кто не враг. Остаток человека в звериной оболочке. Калис - наоборот: человек сгорел быстрее, зверь остался злее. Разные стадии одной болезни. Разные могилы на одном кладбище».
Мысль была холодной и бесполезной прямо сейчас. Но она легла рядом с топором - ещё один факт без удобной полки. Эдрик почти сказал вслух - и не сказал. Вилку про друидов и остатки разума было рано. Вилк думал монетами. Монеты думают желудком власти.
- Полную цену не дам, - отрезал Вилк, уже пряча топор, будто железо могло дать показания. - Контракт подразумевал…
- Контракт подразумевал избавиться от Калиса, - перебил Эдрик. Голос стал плоским, как монета после долгого оборота. - Калиса нет. Есть медведь. Медведь - не Калис. Калис не сидит на фиритовых нитках, не кроит чужие сделки и не шепчет «хозяину» на ушко. Значит, от него избавились. Точка.
- Ты мне тут…
- Нет, теперь я тебе тут, - Эдрик наклонился ближе. В глазах не было ярости - была та усталая наглость людей, которые уже заплатили кровью и не намерены доплачивать вежливостью. - Слушай внимательно, Вилк, потому что повторять я это не стану. Весь оборот фирита, который Калис держал в кулаке - грязном, волосатом и, подозреваю, не только метафорически - теперь ничей. Ничей - это временно. А временно в Беррегарде значит: городской совет успеет сунуть туда руку по локоть, пока другие ещё делают вид, что брезгуют.
Он говорил ровно, почти скучно - так грязь звучит убедительнее.
- Фирит - это не «камешки для учёных» и не «реагенты для алхимиков в чистых перчатках». Это кровь в порошке. Это чужие зависимости. Чужие долги. Чужие постели, куда этот порошок кладут вместо ласки, вместо силы, вместо «я ещё могу». Кто-то жует его. Кто-то прячет под язык. Кто-то мажет туда, куда в приличном обществе пальцем не показывают - и потом удивляется, почему совесть отвалилась раньше штанов. Фирит держит за яйца купцов, писцов, и чиновников. Кто контролирует фирит, тот контролирует, кто завтра встанет на колени - и кто останется стоять, делая вид, будто так и надо.
Вилк покраснел - то ли от правды, то ли от того, что правда была сказана вслух.
- Ты говоришь, как…
- Как человек, которому пытаются недоплатить за то, что он уже сделал, - кивнул Эдрик. - Совет получит очищенный рынок. Без друида. Без его «процентов», которые он, небось, собирал не только монетой - ещё и услугами, страхом и тем, что люди стесняются поминать на исповеди. Теперь эта грязь стечёт в ваши желоба. В казну. В карманы тех, кто умеет называть воровство «регулированием», а отъём - «лицензией». Появятся новые «смотрители складов», новые печати, новые друзья друзей. Кто-то внезапно станет благороднее. Кто-то - богаче. Кто-то - немножко мёртвым, если сунет нос не в ту дыру. И ты мне сейчас сидишь на чужой кровати, мнёшь пузо и ноешь, что медведь жив. Медведь в лесу. Фирит - в городе. Угадай, что для совета вкуснее? Шерсть - или порошок, от которого весь Беррегард иногда стоит на ушах и на других местах тоже?
Тишина постояла между ними, как третий гость.
Вилк сглотнул. Потом вдруг усмехнулся - криво, по-придворному, будто признал нокаутирующий удар.
- Сволочь ты, Эдрик. Грязная, циничная сволочь. Это мне в тебе и нравится.
Он полез за пазуху. Достал мешочек. Кинул на кровать - мешочек упал тяжело, со звоном, от которого даже плечо на секунду забыло ныть.
- Полная цена, - буркнул Вилк. - И чтоб ты подавился. Я к главному казначею. Ему - отчёт. Он уж… как положено.
Эдрик приподнял бровь.
- «Как положено» - это ты сейчас про феодальную лестницу, где каждый следующий выше тебя считает ниже себя разговаривать с теми, кто ниже тебя?
- Не умничай, - Вилк уже встал, одергивая одежду. Пузо подтянулось с достоинством человека, который считает жир признаком стабильности государства. - С королём каждый шнырь не разговаривает. Это тебе не деревенский сход, где можно крикнуть через забор и получить ответ коровьим навозом. Тут иерархия. Святое.
Он загнул пальцы, как будто читал проповедь в кабаке.
- Сначала я - главному казначею. Не «какому-то», а главному: у того печать тяжелее, и задница ближе к теплу. Казначей, если не обосрётся от собственной важности и не решит, что медведь - это метафора инфляции, донесёт до нужного придворного Герцога. Но только к тому, которому это выгодно услышать: невыгодную правду в Беррегарде обычно роняют в лестничный пролёт. Герцог, если не занят охотой, женой или чужой женой, донесёт до уха, которое имеет право стоять рядом с короной. А корона сделает вид, что сама догадалась ещё на прошлой неделе. Так устроен мир: чем выше задница, тем длиннее цепочка чужих ртов, прежде чем до неё дойдёт слово. И да помогут мне боги не встретить по дороге никого, кто захочет «уточнить детали» ценой моей печени. Или - что хуже - ценой моего завтрака.
Он уже был у двери, когда обернулся.
- И ещё. То, что ты вернулся целым… - Вилк поморщился, будто комплимент физически царапал. - Не привыкай. В следующий раз маги могут оказаться голоднее.
- Стучи, - сказал Эдрик.
- Мечтай, - ответил Вилк и вышел так же, как вошёл: без стука, пятой точкой судьбы вперёд.
Шаги утолстели, растаяли на лестнице. Где-то внизу кто-то ругнулся - видимо, государственный резерв Вилка снова не разминулся с чужим локтем.
Эдрик остался один.
Тишина после Вилка была особенной - как после человека, который уносит с собой половину воздуха и весь лишний шум. Мешочек он не стал пересчитывать сразу. Пересчёт - это когда боишься обмана. Сейчас он больше боялся, что тело решит обмануть его раньше казны.
Он встал. Голова на секунду качнулась - кровь перераспределялась с той хамской медлительностью, какой славятся раны. Снял то, что ещё оставалось от ночной рубахи: ткань присохла к краю повязки и отошла неохотно, с тонкой красной ниткой. Остался в одних штанах. Босиком. Пол был прохладный, чуть шершавый. Хорошо. Холод отвлекал от жара в шве.
В мутном круге зеркала - дешёвого, с пятном в углу, будто кто-то до него уже насмотрелся на себя и оставил грязь - мелькнул он сам: бледный, с торчащими волосами, с повязкой, которая выглядела как плохая расписка. «Жених, - подумал Эдрик криво. - Только для очень отчаянной невесты. Или для очень любопытной смерти».
Он ходил.
Не «разминался красиво», как в учебнике для тех, кто лечится под присмотром. Просто ходил из угла в угол, поднимал и опускал больную руку, пока мир не начинал слегка плыть, и тогда останавливался, дышал, ждал. Считал до восьми. До двенадцати. До того числа, после которого уже не геройство, а упрямство.
Шов кровоточил совсем немного - не ручьём, а упрямой точкой, которая ставила себя после каждого слишком резкого движения. На коже вокруг - желтизна синяка, карта вчерашнего леса. Грудь голая, в шрамах, не для портретов. Старый шрам под рёбрами - ещё из другой истории - белел спокойнее нового. Новое всегда орёт. Старое умеет ждать.
- Ну хоть монеты не сожрал медведь, - буркнул он себе. - Уже прогресс. Можно праздновать. Кружкой. Потом. Или бабой. Потом. Оба варианта требуют, чтобы руки слушались, а у меня пока одна работает, вторая - на больничном без жалования.
Он остановился у окна, глянул в щель ставен. Улица не несла откровений: тот же камень, те же спины, та же жизнь, которой нет дела до Калиса, до фирита и до того, что у одного Смотрителя под повязкой свербит история. Эдрик поймал себя на странном: после леса город казался слишком громким и слишком мелким одновременно. В лесу смерть хотя бы честная. В городе она часто ходит в шапероне и садится на кровать без стука.
Он как раз тянулся здоровой рукой к кружке - пустой, но привычной - когда дверь снова открылась.
Снова.
Без.
Стука.
Эдрик замер в пол-оборота, босой, полуголый, с кружкой в руке и лицом человека, который уже готов был поверить, что «Золотая подкова» - не гостиница, а общественный проходной двор с кроватями для декорации.
На пороге стояла Саэра.
Та самая - с рынка, с перцем, с глазами, в которых светло-ореховая пыль на солнце казалась корицей. Без фартука. В простом платье городского кроя, слишком аккуратном для случайного визита. Тёмные волосы собраны, но не строго - одна прядь всё равно делала то, что хотела. Она вошла, закрыла дверь за собой спиной и облокотилась так, чтобы её нельзя было открыть снаружи без её желания. Плечи ровные. Дыхание спокойное. Взгляд - сразу на него, на шов, на голую грудь, на босые ноги - и ни капли извинения за вторжение.
Эдрик моргнул.
Потом тихо, почти благоговейно выругался.
- Чудесно. Совсем чудесно. Это не комната. Это двор проходной. Сюда, видимо, можно входить по праву рождения, по праву пуза и по праву… - он обвёл её свободной рукой, - всего этого. Стучать в Беррегарде отменили указом? Или ручки на дверях теперь чисто для красоты, как совесть у сборщиков? Ещё немного - и я начну брать плату за зрелище. «Полуголый парень без рубахи, утренний сеанс». Очередь из Вилков и торговок.
Саэра не улыбнулась сразу. Сначала она просто смотрела - оценивала урон, как хороший торговец оценивает товар после дороги. Взгляд цепкий, без истерики. Плечо. Повязка. То, как он держит кружку - чуть слишком бережно для человека, который «в полном порядке».
- Смотритель Эдрик, - сказала она ровно. - Ты выглядишь лучше, чем должен. И хуже, чем притворяешься.
Слово упало между ними тяжелее мешочка с монетами.
Эдрик медленно поставил кружку. Пальцы на секунду сжались в кулак - и разжались. Привычка не бить гонца ещё жила, хотя гонец сегодня был слишком хорош собой для гонца.
- Повтори.
- Смотритель, - без давления, но и без страха. - Или тебе нравится, когда тебя называют иначе? «Подрядчик». «Человек Вилка». «Тот странный с перцем». Выбирай маску. Ты в них знаешь толк.
Он сделал шаг ближе - не угрожая, просто чтобы мир стал уже и правду было труднее прятать за дистанцией. Пол холодил пятки. Это отрезвляло лучше вина.
- Откуда.
- Откуда наглость или откуда сведения? - Саэра слегка наклонила голову. Сарказм у неё был тихий, дорогой, без рыночного крика. - Наглость - с рождения, спасибо, что заметил. Мать говорила: девочке на рынке без языка остаётся только грудь, а грудью цены не сбивают надолго. Сведения… Вилк знает. Рит знает. Значит, это уже не тайна. Это сведения. А конспиратор из тебя, если честно, очень хреновый. Ты оставляешь за собой след из вопросов, чужих кивков и людей, которые слишком вовремя оказываются «просто рядом». Маску в лесу носишь, а в городе ходишь так, будто мир обязан быть слепым из вежливости. Ещё и топор друида в комнате держишь, как сувенир с ярмарки. Мило. Домашний уют убийцы.
Эдрик коротко усмехнулся - без радости.
- Рит. Конечно. Рит всё видит, всё слышит и, подозреваю, всё продаёт по цене, которую сам считает честной.
- Рит не продаёт своих, - спокойно сказала Саэра. - Не всегда. И не всё. Он сказал, где тебя искать. И когда ты вернулся. Добавил, между прочим, что ты «врёшься в комнату, как барсук в нору, и лучше не стучать, если жизнь дорога». Я стучать и не стала. Решила проверить теорию.
- Вижу. За моралью, видимо. И за тем, чтобы застать меня без рубахи. Стратегично. В следующий раз предупреждай - надену хотя бы носки. Для приличия. Или не надену. Зависит от переговоров.
Её взгляд на секунду скользнул ниже - не стыдливо, не жадно, просто человечески - и вернулся к глазам. Уголок губ дрогнул.
- Если бы я хотела тебя смутить, Эдрик, я бы пришла раньше. Или позже. Сейчас ты и так выглядишь, будто тебя собрали из остатков хорошей идеи и плохого сырья. Сядь. Плечо у тебя орёт громче, чем рот.
- Я стою.
- Стой. Мне всё равно. Но если упадёшь, я не буду делать вид, что не предупреждала.
Она не отошла от двери. Спина - надёжный засов. Эдрик это отметил автоматически: не плен, а контроль выхода. Умница. Опасная. Или просто привыкшая разговаривать с людьми, которые бегают.
- Говори, - сказал он. - Раз уж вошла как налоговая в пост.
Саэра кивнула - будто приняла правила стола.
- Я из Круга Либра. Назвать нас орденом язык не поворачивается: ордена любят знамёна, уставы и могилы ровными рядами. Мы - люди, которым не всё равно, когда мир начинает крениться. Маги. Не маги. Торговцы. Писцы. Иногда - те, кого в лицо не стыдно показать. Иногда - те, кого лучше не показывать вовсе. Рит - наш. Не самый ласковый, но свой. Через него я и нашла тебя. Через Торвила - подтвердила, что ты не полный зверь. Хотя насчёт «полного» я ещё подумаю: голый по пояс мужчина с топором у стены оставляет простор для толкований.
- Шаман в лесу, - медленно сказал Эдрик. - Торвил. Тоже ваш?
- Тоже. Он заплутал. Говорит, духи его водили кругами - то ли проверяли, то ли сами напились росы. Ты, хвастался он, не зарезал посланника сразу. Уже прогресс. Для Смотрителя - так вообще почти святость. Мы уже хотели поставить свечку. Дешёвую.
- Я в хорошем настроении был. Кровь уходила, юмор оставался. И у него вид был не «убей меня», а «перевяжи и выслушай бред». Бред оказался полезнее некоторых приказов.
Саэра чуть смягчилась - не душой, голосом.
- Ты не почувствовал во мне магии на рынке. И сейчас, наверное, тоже не чуешь. Потому что я не тяну нити и не жгу воздух. Я… проводник. Умею перенаправлять энергию из артефактов наружу. Беру то, что уже запечатано, и даю этому дорогу - в удар, в щит, в чужую глупость, если надо. Сама по себе я для твоего чутья - пустая. Как жёлоб: пока по нему ничего не гонят, он просто есть. Можно на него сесть. Можно его стукнуть. Можно, прости за прямоту, использовать и для менее парадных нужд - от этого он магией не станет. Поэтому ты и решил, что перед тобой обычная девчонка с перцем.
- Обычные девчонки с перцем не блокируют двери лопатками и не называют меня Смотрителем до завтрака.
- Обычные, может, и нет, - согласилась она. - Я не обещала быть обычной. Я обещала быть полезной. Иногда это совпадает. Иногда - совпадает с тем, что мужчины смотрят на грудь и пропускают половину фразы. Ты пока смотришь в глаза. Зачёт. Или у тебя от кровопотери просто сил нет опуститься ниже.
- У меня от кровопотери сил хватает на грубость, - буркнул Эдрик. - На остальное - по усмотрению.
Эдрик молча взял со стула чистую тряпицу, смочил из кувшина, прижал к краю шва. Боль вспыхнула и стала терпимой. Капля воды сползла по груди - холодная, наглая. Он слушал. Слушал внимательно - так, как слушают люди, у которых за спиной уже один раз сгорел целый орден и которые теперь взвешивают каждое новое «мы».
- Артефакты, - продолжила Саэра. Голос стал чуть суше - как когда на рынке объясняют, почему цена не шутка. - Раз уж ты Смотритель и любишь книжки, которые описывают треть мира, как будто это весь ужин. Когда сила мага превосходит его внутреннюю оболочку - представь колбу - вода поднимается, давит, ищет щели. Можно сбросить давление. Можно лопнуть. А можно часть этой силы запечатать в предмете. Предмет становится артефактом: кусок чужой воли, чужого жара, чужого «я могу» в удобной форме. Клинок, кольцо, гвоздь, иногда - совсем глупая вещь, вроде ложки. Сила не гордится посудой.
Она чуть сдвинула плечо, не отходя от двери.
- Иногда… - подбирая слово без лакировки, - иногда силу высасывают всю. Досуха. Не «поделились». А выжали. Маг умирает - пустой, серый, как мешок после рынка. То, что остаётся в вещи, называют реликвией. Реликвия - это не «очень сильный артефакт». Это могила, которую носят в руках. Могила с характером. И могилы, Эдрик, любят выбирать, кого им ещё забрать. Они не верны. Они голодны. Разницу между артефактом и реликвией люди обычно понимают слишком поздно - когда уже нечем поставить подпись на завещании.

