
Полная версия:
Маска Смотрителя
- И всё же, - добавил Сайрик почти ласково, - не стоит так часто проверять, насколько хорошо стены держат шутку. Иногда они держат. Иногда - возвращают.
Он повернулся к Северину.
- Я по другому поводу. Коротко. И без твоего… комментатора, если можно.
Вилк понял намёк быстрее, чем гордость успела воспротивиться. Он поклонился сразу двум опасностям - деньгам и камню - и попятился к двери, стараясь не показывать спине, насколько она теперь интересуется потолком.
- Контракт закрыт, - бросил напоследок, уже хрипловато. - Нюанс - в устной форме. Письменная вас слишком разочарует.
- Устная форма, - тихо сказал Северин ему вслед, - это когда правда ещё может передумать.
За дверью Вилк вытер лоб ладонью и тихо, почти благочестиво выругался - без грязи, одним только искренним желанием прожить до ужина и не сделаться сноской в трактате о случайном случае. Коридор дворца пах холодным камнем и чужим могуществом. Подметки сами ускорили шаг. Где-то далеко за толщей стен шла другая беседа - та, до которой Вилку по рангу полагалось дорасти тремя удачными смертями, одним чудом и полным отсутствием языка в присутствии магов.
- Камешки, - пробормотал он. - Ну Вилк. Ну язык. Когда-нибудь тебя похоронят под очень ровным фундаментом. С красивой плитой. «Здесь лежал человек, который умел считать и не умел вовремя молчать».
Он остановился у узкого окна, глянул во двор: там двое слуг несли сундук, а третий объяснял, почему сундук важнее их спин. Обыденность слегка вернулась в тело. Вилк отлип от подоконника, поправил пояс и, немного оживая от собственного страха, пошёл прочь.
Отчёты любили живых носителей. Особенно тех, кто ещё мог подписать, что «кирпич упал сам».
Совет шёл в малой зале южного крыла - там, где окна смотрели на внутренний двор, а не на город. Город отвлекал. Двор напоминал, кто тут хозяин даже лужам.
Зала была светлее казначейской комнаты и холоднее тронного зала: компромисс между мыслью и церемонией. На стенах - старые щиты домов, которые ещё не успели предать корону слишком явно. Очаг работал ровно. На длинном дубовом столе, помимо карты, стояли кувшин с вином, четыре чаши и ни одного лишнего свидетеля. Писца сегодня не звали. То, о чём говорили, ещё не желало становиться чернилами.
За столом сидели четверо.
Фарион I - без короны. Корона оставалась на подушке в тронном зале: тяжёлая, честная, неудобная для мысли. Король был молод, но уже не тот юноша, которого после костра Нордрика рвали на шёпоты. Лицо тонкое, собранное; волосы тёмные, гладко убранные. На нём - парчовый кафтан глубокого синего, почти ночного, с золотой нитью по борту и обшлагу. Ткань ловила свет так, будто ночь согласилась служить днём только для одного человека. На груди - цепь тонкой работы, без лишней тяжести: власть, которая не гремит на каждом шагу. На пальцах - два золотых перстня. Один - с печатью дома. Второй - просто красивый, и оттого ещё более политический.
Справа сидел герцог Гарет Роэн, главнокомандующий армией Эвиры. Шире в плечах, чем двое других вместе; борода короткая, аккуратная; взгляд солдата, который устал от карт и всё равно им верит. Парча на нём была тёмно-зелёная, под цвет старых знамён, золотая цепь толще королевской - не от хвастовства, от привычки носить вес. Перстень на правой руке был тяжёлый, с тёмным камнем: им, говорили, можно и документ припечатать, и висок неприятеля. Когда Гарет молчал, молчание всё равно имело строевой шаг.
Слева - герцог Милон Вейр: сухощавый, с острым носом и привычкой касаться цепи, когда думает. Одежды вишнёвой парчи, золото на пальцах тоньше, зато больше - три перстня, каждый с историей, которую он никогда не рассказывал до конца. Человек дипломатии в военном кресле. Умел улыбаться так, будто улыбка - это договор с маленьким шрифтом внизу.
И герцог Оррик Стен - старший из трёх, седина у висков, лицо рубленное, будто его однажды собрали заново после не удачной осады. Парча серо-синяя, цепь простая, перстень один. Говорил мало. Когда говорил - комната становилась тише без приказа. За его спиной стояли годы границ, и границы, казалось, иногда вставали вместе с ним.
На столе лежала карта. Юг был нарисован слишком спокойно для того, что собирались с ним сделать. Река Бреста извивалась чернильной лентой. Леса были зелёными пятнами чужого спокойствия. Прибрежная полоса Соларина выглядела на пергаменте невинно, как хлеб на чужом столе.
Фарион положил ладонь на край карты - не хватая, а удерживая мир от расползания.
- Рудники скудеют, - сказал он. Не громко. Короли не всегда нуждаются в громкости: им хватает того, что их слушают. - Не завтра. Не послезавтра. Но кривая уже не та, которую казначей показывает улыбкой. Жила, которая кормила Эвиру железом и спокойствием, становится тоньше. А южане каждый год поднимают цену на зерно и скот. Вежливо. С банкетами. С поклонами. С подарками, в которых всегда спрятана следующая цифра. И с глазами людей, которые знают, что нам деваться некуда: гор много, пахоты мало, зима честнее дипломатов. Если так пойдёт дальше, Эвиру ждут скверные времена. Не героические. Скверные. Это хуже: в героических хотя бы песни пишут. В скверных пишут только долговые книги.
Тишина согласилась первой.
Гарет Роэн сдвинул бровь. Цепь на груди чуть звякнула - тяжёлая, как чужое «нет».
- С Соларином у нас давние отношения, ваша милость. Не братство, но и не нож под плащом каждое утро. Договоры. Браки. Торговля по Бресте. Купцы юга пьют в наших тавернах, купцы севера спят в их портах. Если ударить, мы рвём не только границу - рвём привычку. Привычки в политике иногда крепче стен. Может, лучше смотреть на север - за гряду. На Вальдскарн. Там тоже хлеб. Там тоже гордость. И до них рукой подать, если не считать гор.
Милон Вейр чуть улыбнулся уголком рта:
- Рукой подать. Особенно если рука длиной в три тысячи мёртвых от снегов, осыпей и внезапной любви гор к обозам. Вальдскарн умеет встречать гостей. В основном - погодой.
Гарет не обиделся. Солдаты редко обижаются на географию: география бьёт без личных счетов.
- Горы можно пройти, - сказал он. - Не быстро. Не красиво. Но можно.
- Можно, - согласился Фарион. - Вопрос цены. И вопрос отданных душ.
Он покачал головой, и золотая нить на обшлаге коротко сверкнула.
- Через горы армию не провести так, чтобы она пришла армией, а не похоронной процессией с красивыми знамёнами. К весне дойдут те, кого не съели камни, голод и чужой юмор местных проводников. И главное - Вальдскарн единоверцы. Те же Семь. Те же храмы. Те же клятвы на тех же именах, произнесённые с тем же теплом в голосе и с той же готовностью забыть тепло, когда прикажут. Если мы ударим по ним, меня могут отлучить от веры. Не сразу. Не с громом. Тихо. Бумагой. Печатью. Словом, от которого в замке не пахнет дымом - только холодом.
Он помолчал, давая холоду дойти до слушателей.
- А дальше - всё, что служит при храмах Семи, вспомнит, кому оно служит на самом деле. Храмовые отряды. Деньги вкладов. Люди, которые вчера ещё целовали кольцо, а завтра назовут короля пятном на алтаре. Мне не нужна война, в которой мои же знамёна спорят друг с другом под одним небом.
Он провёл пальцем по карте, не касаясь севера - будто даже дерево карты могло обидеться.
- Глава храмов Семерых сидит не у нас. Он в соседнем престоле по линии веры, и ему послушны все пять королевств, когда речь о душе, а не о пошлине. Пошлину мы ещё можем оспаривать. Душу - уже нет: на душе слишком много свидетелей. Если он скажет слово - мы получим войну внутри собственного государства. Тогда нам точно не справиться. А если ударить по иноверцам… - палец остановился на юге, на Соларине, - то напротив. Священники могут поддержать. Могут дать слово на святую войну. Тогда к нашим знамёнам придут не только воины Эвиры. Вольные мечи. Отряды. Те, кто любит небо за то, что оно оправдывает трудный путь и ещё более трудную добычу.
Оррик Стен впервые подал голос. Говорил он глухо, без украшений - как человек, который долго смотрел на стены и научился у них краткости.
- Святая война - удобное одеяло. Под ним тепло, пока не посмотришь, из кого оно сшито. Юг не беззубый. И не слепой. Они тоже умеют звать своих богов по имени.
- Я не говорю, что мы чисты, - спокойно ответил Фарион. - Я говорю, что у нас мало чистых путей. Чистота - роскошь сытых лет. Нам не захватить Соларин целиком. Не проглотить. У нас не те пасти и не тот желудок, и не та длина дорог снабжения. Но прибрежные земли - богатая почва, хлеб, выпас - взять можно. Вместе с ними - речные торговые пути. Зажмём жилу. Не всю страну - горло торговли. И рано или поздно Соларин сядет за мир уже не с высоты ярмарки, а с высоты потерянного берега. Пусть оставят нам то, что мы удержим. Это не сказка. Это арифметика, которую понимают даже поэты, когда голодные.
Милон Вейр постучал перстнем по дереву - тихо, почти извиняясь перед тишиной.
- Есть ещё одно. При дворе Соларина - верховный маг. Не наш… садовый мастер камней, с позволения сказать. Иной профиль. Иллюзии. Сотворение предметов. По рассказам купцов и двух лазутчиков, которым я, к несчастью, склонен верить наполовину - а половина в наших делах уже много, - он может поднять иллюзию целого войска. Знамёна, копья, пыль, топот - всё, что заставляет сердце врага ошибиться раньше ног. И спустить с неба ливень стрел, которых не ковала ни одна рука. Стрел, которые после смерти исчезают, оставляя только дырки, панику и богословский спор.
В зале стало прохладнее, хотя очаг работал честно. Даже вино в кувшине, казалось, сделало вид, что ему лучше оставаться на месте.
Гарет Роэн медленно выдохнул.
- Если половина правда - это уже не половина. Это целая беда с скидкой.
Фарион кивнул.
- Знаю. И всё же выбора нет. Или мы подождём, пока цены доедят нас без единого знамени - тихо, по-домашнему, с пустыми мисками и полными жалобами, - или мы ударим, пока ещё есть, чем ударить. А насчёт магов… - губы короля сложились в улыбку без радости. - Ордену запрещено участвовать в войнах на стороне захватчиков. Они могут оборонять вверенную землю. Красивое правило. Очень удобное, когда земля уже вверена и никто не просит её расширить на милость кузнецов и пахарей. Наш придворный маг на совете сегодня не сидит - и правильно: от него в наступлении проку, как от витража в осадном шатре. Пусть складывает камешки. Пусть слушает стены. Стены иногда полезнее людей. По крайней мере, стены реже меняют сторону из тщеславия.
Гарет Роэн хмыкнул - коротко, по-солдатски.
- Вы сегодня жестоки к учёности, ваша милость.
- Я сегодня честен к голоду, - сказал Фарион.
Он встал. Цепь на груди тихо отозвалась золотом; парча глубокого синего шелестела, как знамя, которому ещё не выбрали ветер. Король прошёл вдоль карты медленно, глядя не на герцогов - на чернильные леса и берега, будто уже слышал там чужие шаги.
- Вам толкуют о магии, будто чудо - это вытащить войско из воздуха и стрелы из тумана. Будто сила - это умение обмануть глаз до смерти. Для меня настоящая магия - не сотворение чего-то из ничего. Из ничего сотворяют сказки и долги. Настоящие маги - кузнецы. Люди у горна. Те, кто берёт бесформенный кусок, упрямый, похожий на случайность природы, и вытягивает из него форму. Клинок. Грань. Баланс. Долы, в которых поёт воздух. Рукоять, которая обещает ладони честную работу. Искусство войны, которое можно взять в руку и не стыдиться веса. Что может быть прекраснее, чем видеть, как из руды рождается меч - с ясными линиями, с остриём, которое не спорит с миром понапрасну? Вот магия. Её не запретит орден. Её не развеет ветер. Её можно поставить в стойку и проверить на дереве - и на том, кто пришёл за твоим хлебом слишком уверенной ценой.
Милон Вейр склонил голову - почтительно, и чуть-чуть насмешливо, как человек, который ценит хороший образ даже в плохом решении.
- Тогда кузнецам Эвиры сегодня повышают чин до чудотворцев.
- Пусть, - сказал Фарион. - Чудотворцы хотя бы оставляют стружку, а не только сомнения.
Он обернулся к герцогам. Без короны он выглядел не слабее - только ближе к работе. Молодость ещё держалась в чертах, но глаза уже были из той породы, что считают не годы - потери.
- Нужно собирать войска. Ополчение - половина дела, и даже не лучшая: ополчение хорошо горит в речах и хуже держит строй под дождём. Мне нужны герцоги. Не только вы трое. Другие. Те, кто сейчас считает свои амбары, сыновей и охотничьи угодья и думает, что юг - это слишком далеко для его крови. После Нордрика нити стали тоньше, узлы - осторожнее. Я могу просить. От моего имени. И обещать приференции в случае успеха: земли на новом берегу, права на пристани, доли в речной пошлине, то, что люди любят сильнее стихов и почти так же сильно, как собственный портрет в чужой зависти. Сделайте это. Тихо. Без лишних барабанов, пока барабаны не понадобятся. Пусть сначала согласие станет фактом. Факты потом сами наймут музыку.
Гарет Роэн кивнул сразу - как человек, который уже слышал в словах марш и уже прикидывал, сколько повозок врёт нужно для похода.
- Сделаем. Кого звать первым - скажете отдельно, или доверите моему дурному вкусу к людям?
- Твоему вкусу к людям я доверяю больше, чем чужому вкусу к речам, - сказал Фарион. - Начни с тех, кому есть что терять на севере и есть что приобрести на юге. Это самый верующий народ.
Милон Вейр кивнул вторым - как человек, который уже слышал в словах торг и уже раскладывал улыбки по получателям.
- Я поговорю «случайно». У нас лучшие случайности происходят в заранее выбранных садах.
Оррик Стен кивнул третьим - как человек, который слышал в словах могилы и всё равно соглашался, потому что могилы иногда единственный честный выход из таблицы цен.
- Границы после такого мира будут чесаться долго, - сказал он. - Но чесотка лучше цинги.
- Сделаем, - повторил Гарет уже за всех.
Фарион снова взглянул на карту. Бреста блестела чернилами, будто уже была мокрой от чужого будущего.
- И ещё. Ни слова о «святой войне» вслух, пока храмы сами не произнесут это первыми. Мы можем надеяться на небо. Подталкивать небо локтем - дурной тон и плохая стратегия.
- Как прикажете, - сказал Милон. И улыбнулся так, будто уже знал, в каком саду небо любит, когда его «не подталкивают».
Совет закончился без молитв и без объятий. Чаши остались почти полными: вино сегодня было декорацией осторожности. В Эвире большие решения любили выходить сухими - так их труднее было петь слишком рано и слишком не тому хору.
Герцоги встали. Парча зашуршала тремя разными характерами одного и того же века. Золотые цепи коротко ответили свету. Фарион проводил их кивком - не холодным, не тёплым: рабочим.
Когда дверь закрылась, он ещё мгновение стоял над картой один и тихо сказал ей то, чего не сказал людям:
- Не подведи. Или хотя бы подведи не дороже, чем мы можем заплатить.
Потом вышел в коридор, где история уже начинала менять запах - с воска и сандала на железо, пока ещё невидимое.
Тронный зал встретил короля пустотой парадного покоя.
Свет падал из высоких окон столбами, в которых пыль танцевала, как мелкая знать: много движения, мало веса. Под ногами - каменные плиты, вытертые до тусклого блеска поколениями тех, кто приходил просить, клясться и иногда - исчезать из хроник. Трон стоял на возвышении: резное дерево тёмного дуба, сиденье под тяжёлой тканью, подлокотники, гладкие от чужих ладоней. Рядом, на подушке с вышитым краем, лежала корона - без хозяина, и оттого особенно громкая в своей тишине. Фарион не подошёл к ней. Сегодня голова и без золота была занята.
Его шаги отозвались под сводами короткой, одинокой дробью. Где-то в стороне шевельнулась стража - тень долга в латах, которые умели молчать лучше советников. Парча синего кафтана глухо блеснула; цепь на груди тихо звякнула один раз, будто напоминая: ты всё ещё король, даже когда хочешь быть просто человеком с картой и плохим сном.
Из-за колонны вышел слуга.
Не дворцовый общий - тот, особый, от покоев королевы: аккуратный, тонкий, с лицом, на котором вежливость держалась как вторая кожа, а под ней, возможно, жила третья - осторожность. Волосы гладко прибраны. Одежда тёмная, без герба, без лишнего блеска: люди королевы блистали отсутствием блеска. В руках - ничего. Пустые руки при таких поручениях значат больше писем: письмо можно перехватить, голос - только попытаться забыть, а это уже искусство.
- Ваша милость, - сказал слуга, кланяясь ровно, не низко и не высоко - точно в меру чужого брака. - Королева передала: она желала бы сегодня разделить с вами ужин. И ночь.
Фраза повисла в зале без украшений. Так и лучше: украшения тут были бы неприличны. В тронном зале даже нежность звучала как пункт протокола - и оттого становилась ещё хрупче.
Фарион остановился.
Секунду он смотрел не на слугу - на высокий цветной свет в окне, где витражный фрагмент ловил день и делал из него красное и синее. За стеклом - кусок неба над Беррегардом, чистый, равнодушный, совершенно не готовый быть знаменем. Мир продолжал быть красивым, пока люди внизу рисовали стрелки на юг и называли это необходимостью.
В голове само сложилось: берег; зерно; цены, растущие как сорняк в саду; иллюзии соларинского мага; кузнецы; цепочки герцогов; лица, которые ещё скажут «нет», и которые надо превратить в «да» обещаниями, землёй и тонким стыдом остаться в стороне. Всплыл и Сайрик Холм - высокий, фиолетовый, с кольцом ордена, - не как союзник и не как враг, а как правило, которое нельзя взять в поход. Всплыла королева - не лицом, пониманием отказа, которого ещё не произнесли, но которое явно сыграет свою роль.
Война не начинается кличем. Война начинается тем, что король перестаёт принадлежать собственному вечеру.
Фарион коснулся перстня с печатью - бессознательно, как касаются талисмана.
- Передай королеве, - сказал он наконец, и голос был мягче, чем слова, - что сегодня я не могу. Ужин… возможно, в другой день. Я ценю её… - он подбрал слово так же осторожно, как подбирают мост под армией, - внимание. Но ночь сегодня точно не моя. Все мои мысли заняты предстоящим походом. Пусть не ждёт у окна дольше, чем велит достоинство. Пусть не сердится дольше, чем велит любовь - или то, что при дворе называют этим именем в хорошие годы. Скажи это красивее, чем сказал я. У тебя лицо человека, который умеет переводить «нет» на язык цветов.
Слуга склонил голову. На лице не дрогнуло ничто - только веки, на долю мгновения.
- Будет сказано достойно, ваша милость. Королева поймёт.
- Королева поймёт, - тихо повторил Фарион. - Это самое страшное в умных жёнах.
Устало усмехнулся - себе, залу, эпохе.
- В этом доме даже отказ обязан носить парчу. Ступай.
Слуга ушёл бесшумно, растаял за колонной, как профессионал чужих желаний и чужих отказов. Стража снова стала камнем. Витраж продолжал жечь цветной свет в пустоту.
Король остался один посреди зала, без короны, с цепью на груди и с югом на изнанке век. Он сделал несколько шагов к трону - и не сел. Сесть сейчас значило бы принять позу, а поза без решения - уже театр.
Где-то в другом конце дворца казначей Северин Олвик выводил пером слово «медведь» так, чтобы оно меньше кусалось в ежемесячной сводке. Где-то маг земли Сайрик Холм слушал камень стен и молчал о том, чего орден не разрешал даже королю - особенно королю. Где-то Вилк, ещё бледный после собственных острот, уже наливал себе что-то крепкое в нижней харчевне для людей «почти при дворе» и проверял пальцами, на месте ли темя, не вырос ли там внезапный кирпич.
А в городе, который ещё не знал, что его уже слегка продали будущему походу, пекли хлеб, ругались на лужи, торговали перцем, чинили колёса и жили - шумно, плотно, до первого настоящего барабана.
Фарион поднял взгляд на корону.
Металл молчал так, как молчат вещи, пережившие больше хозяев, чем стоит считать вслух.
- Подожди, - тихо сказал он венцу и веку. - Сначала мечи. Настоящие. С горном и стружкой. Потом - ты. Ты всегда успеешь быть тяжёлой.
Он постоял ещё мгновение, слушая, как под сводами умирает эхо его шагов.
Потом поправил цепь, огладил край синей парчи - жест человека, который собирает себя обратно в короля, - и вышел из зала тем же ровным шагом, каким в Эвире ходят люди, когда история уже началась, а песни ещё не написаны.
За ним, на подушке, корона осталась ждать.
Она умела ждать.
В отличие от юга.
Глава 10
309 год Четвёртой эры.
Прошло два года с первой дуэли Талгалоса и Эдрика.
Два года - это не эпос. Это расписание, синяки и привычка вставать до восхода. Эдрик прочитал за это время стопку книг потолще собственного матраса и всё равно чаще оказывался во дворе, чем за столом. Книги объясняли, как устроен мир. Двор объяснял, как он реально бьет.
Утро: строй, холодный пол, голос дежурного магистра. День: лекции, где половина группы рисовала в конспектах ножи, а Эдрик всё равно писал - потом пригодится. Вечер: площадка. Песок. Деревянные клинки. Ссадины на костяшках, которые не успевали сходить. Иногда - короткая драка уже не по заданию, просто потому что кто-то сказал лишнее в очереди за похлёбкой. Младшая школа шумела всегда. Даже ночью: храп, шёпот, смех сквозь зубы, редкий всхлип после порки. Живое место. Грязное. Понятное.
Талгалос бил его регулярно.
Не со злостью - с методичностью человека, который точит инструмент и попутно проверяет, не треснул ли ученик. Бил учебным темпом, потом быстрее, потом с той короткой паузой, после которой новичок всегда ловит ложное облегчение и получает по рёбрам. Каждый раз Эдрик узнавал новую тонкость: как не подставлять висок, как не ловить чужой локоть грудью, как падать так, чтобы завтра ещё ходить на занятия, как не смотреть на клинок противника, если противник уже смотрит на твои ноги. И новые способы получить по голове. Список вырос. Гордиться было нечем, забывать - глупо.
Зарим на площадке бывал реже. Он не любил лишний шум и лишние синяки, зато таскал Эдрику мазь, воду и сухие замечания вроде «ты снова раскрылся слева» - тоном человека, который уже смирился, что друга не переделать, но фиксировать ошибки всё равно будет.
Посох, который за воротами школы становился копьём, Эдрик так и не освоил. Длинный меч - тоже. Дистанция чужая: либо рано входишь и получаешь древком по пальцам, либо опаздываешь и ловишь остриё там, где вчера была целая рубаха. В младшей школе оружие выбирали по руке, не по моде. Эдрик остановился на двух коротких клинках. Лёгкие. Короткие. В парной работе - быстро. Против кольчуги - слабый аргумент, против человека без брони - вполне достаточный. Кольчугу и прочий доспех магам брать запрещали: общий закон ордена магов и ордена Смотрителей. Нарушишь - не герой, а предмет разбирательства. Значит, противник, если дойдёт до дела, чаще будет в ткани, коже и собственной самоуверенности. Под это клинки и подходили.
Иногда после спарринга Талгалос кидал ему тряпку:
- Вытрись. И не геройствуй на длинной дистанции. У тебя другая работа.
- Какая? - сипел Эдрик.
- Тебе нужно быстро сблизиться, сократить дистанцию. В близи посохи и мечи неуклюжи, но на дистанции у тебя нет ни единого шанса. - Талгалос уже уходил
К закату, после очередного круга во дворе, они сидели на траве у зелёного лабиринта - того самого, что помнил их глупости лучше наставников. Талгалос, Зарим, Эдрик. Завтра - приём в старшую школу.
Талгалос лежал на спине, заложив руки под голову. Дышал ровно. На скуле темнел свежий след - не от Эдрика; сегодня он работал с кем-то ещё.
- Завтра, - сказал он в небо. - Наконец.
- Тебе не терпится, - заметил Зарим. Сидел поджав ноги под себя, спокойный, как мешок с песком, который уже принял форму пола.
- Мне не терпится выйти. Старшая - единственная дверь наружу, которую тут признают. Остальное - разговоры.
Эдрик крутил в пальцах травинку. Травинка не помогала.
- Вас не смущает, что оттуда никто нормально не возвращается? - спросил он. - Не «на отдохнуть». Не «рассказать, как там». Люди уходят - и всё. Как в колодец.
Талгалос повернул голову.
- Уходят учиться. Не на гулянку.
- В младшей слышно всё, - не унимался Эдрик. - Шутки. Мат. Кто кого кинул в лужу. Кто украл хлеб. Удары палки по чьему-то хребту - тоже слышно, и это хотя бы понятно: больно, значит, живо. А там - тишина. Ни голосов. Ни лиц у окон. Будто за дверью не школа, а склад, куда сдают людей без описи.
Зарим пожал плечами.
- Чему быть, того не миновать. От судьбы не скроешься бегом по коридору. Я уже набегался. Хватит.
- Ты смирился, - сказал Эдрик.
- Я устал спорить. Мир всё равно побеждает.
Талгалос сел, отряхнул ладони.
- Я не смирился. Мне просто надоело. Здесь потолок низкий. Там, за старшей, свобода. Хочешь принюхиваться? - Нюхай. Я хочу закончить и чтобы меня перестали считать мальчиком с деревяшкой.

