
Полная версия:
Маска Смотрителя
По коридору прошёл магистр.
Не Бран - другой: высокий, сухой, с коротко стриженной сединой и привычкой ставить стопу беззвучно. Позже Эдрик узнает имя - Карел, - но сейчас это был просто человек в тёмном, без герба на плаще, с пряжкой, которая не звенит. Лицо гладкое, выспавшееся на фоне их серых рож. Кивок - не приветствие, команда. Пальцы чуть махнули вперёд, вдоль стены.
Ученики побрели за ним.
Молча. Без вопросов. Не разбирая пути. Как стадо за пастухом, да, - и это сравнение в голове Эдрика не было поэтическим, оно было точным: так идут те, кого ещё вчера ломали, а сегодня дали коридор и запах каши. Кто-то шатался. Кто-то шёл, касаясь стеной пальцами, считывая поворот по холоду камня. Фонари пахли копотью и старым маслом. Пол под ногами был вытерт до матовой полосы - годами одних и тех же маршрутов «комната - зал - комната».
Эдрик держался ближе к Зариму - не рука об руку, просто в одном радиусе. Радиус успокаивал лучше любых слов. Иногда их локти почти сталкивались. Никто не отходил первым.
Обеденный зал был тем же.
Длинные столы. Скамьи. Еда уже расставлена: каша гуще, чем в младшей, хлеб чернее, кувшины с водой, куски варёного мяса без праздничных специй. Пахло наваристо и пресно одновременно. Тусклый свет фонарей сейчас казался спасением. Солнечная полоса из высокого окна резала глаза; Эдрик сел спиной к ней.
Сели. Пересчитались взглядами раньше, взяли ложки.
Всего семь.
Семь.
Из двадцати.
Эдрик. Зарим. Рыжий с ежиком - Торн, если память из младшей не врала. Рядом с ним - низкий коренастый, имя всплыло позже: Берг, молчун, в младшей плевался на спор и редко проигрывал. Дальше - бледный длинный юноша с чёрными прядями, липнущими к лбу: Сенн; у него на парте всегда были ровные конспекты, а сейчас ложка дрожала так, что стучала о край миски. У противоположной кромки стола - Инг, короткая стрижка, ссадина на переносице, взгляд твёрдый и злой, будто злость держал его вертикально лучше каши. И ещё один, выбритый наголо, с веснушками и привычкой смотреть в стол:. Семь.
Считать умел не только Эдрик - это было видно по лицам: ужас не кричал, он сидел в глазах и в том, как руки медлили над хлебом. Кто-то шепнул число вслух и сразу заткнулся, будто цифра могла ударить по столу. Инг смотрел на пустые места на скамье - их никто не занимал, хотя места хватало - и жевала нижнюю губу до крови. Берг дул на кашу, поднося ее ко рту. Сенн тихо сглотнул и всё-таки начал есть, механически, как пишут под диктовку.
Ели молча. Вопросы боялись задавать не из дисциплины - из суеверия: вдруг голос снова запустит ту боль, что только что отпустила на короткой привязи. Еда в горло не лезла. Её втолкнули. Ложка за ложкой. Жевать. Глотать. Мясо было разварено до волокон, без соли поверх - или соль казалась лишней после янтаря. Хлеб крошился в пальцах. Вода пахла бочкой. Не потому что вкусно - потому что тело после трёх недель было дырявым мешком, и мешок требовалось хоть чем-то набить, если хочешь завтра стоять на ногах.
Эдрик поймал взгляд Зарима над кувшином. Зарим чуть наклонил голову к миске: ешь. Эдрик съел.
Чуть поодаль стояли шесть больших резных кресла.
Дуб. Тяжёлые. Не тронные - простые, но с характером. Изголовья украшали разные фигуры, вырезанные грубо и точно: волк с оскалом; раскрытая книга и реторта в одном венке; глаз в треугольнике линий; маска без отверстия для рта; клинок, уложенный вдоль спинки; и пустое гладкое изголовье без резца - самое неприятное, потому что оставляло место под смысл, который ещё не назвали.
Магистры не торопили.
Стояли в полутени у стены, смирно, без скрежета оружия и без наставнических нотаций. Ждали, пока доедят. Без спешки. Как люди, которые уже видели не один такой завтрак и знают: желудок после янтаря - отдельный противник, и побеждать его криком бесполезно.
Когда миски стали пустыми, магистры молча прошли к креслам и сели.
Глаза учеников застыли на них. Семь пар. Плюс дрожь в пальцах у кого-то на краю скамьи.
- Мы - магистры старшей школы, - начал Бран.
Голос тот же: ровный, чуть сиплый. Рубец на шее тянулся ниткой к вороту. Ожог на скуле в этом свете выглядел темнее. Седые волосы собраны в короткий хвост, как тогда, у клетки. Он сидел в кресле с волком на изголовье - или волк сидел над ним; с такого расстояния было всё равно.
- Меня вы уже знаете. Я Бран. Старший из магистров. Здесь - общий порядок, допуск к дисциплинам и то, что не входит в красивые названия предметов. Если коротко: я отвечаю за то, чтобы вы не сдохли глупо после того, как вас уже один раз не добили.
Он не ждал аплодисментов. Перевёл ладонь вбок.
- Рядом - магистр Хаген. Фехтование и физическая подготовка.
Хаген был широким в плечах, без жира. Лет сорока пяти. Лицо разрублено старыми привычками: нос когда-то ломали, левая бровь пересечена белым рубцом, пальцы рук в мелких шрамах - не парадных, от металла и чужих зубов. Волосы тёмные, коротко подстрижены. На поясе - пустые ножны без клинка: в зале с оружием не щеголяли. Смотрел на семерых так, как смотрят на сырой материал, из которого ещё неизвестно, что выйдет, но строгать уже пора. Кресло над ним несло клинок.
- Магистр Орсик. История и алхимия.
Орсик был суше и старше. Узкие плечи, длинные пальцы, очки в тонкой медной оправе - редкость, которая в старшей школе выглядела не слабостью, а инструментом. Борода коротко подстрижена, с проседью. На запястье - жёлтое пятно въевшегося реактива, не отмытое годами. Глаза спокойные, чуть насмешливые, без злости. Изголовье: книга и реторта.
- Магистр Ниэль. Чувство и основы работы с тем, что у вас теперь в груди.
Ниэль оказалась женщиной - единственной в этой шестёрке. Лет сорока. Лицо узкое, волосы пепельные, собраны узлом. Взгляд не жёсткий - точный. На шее тонкий шнур с маленьким тусклым камнем; камень не светился, просто был. Руки лежали на подлокотниках спокойно, но пальцы иногда чуть подрагивали - будто ловили сквозняк, которого в зале не было. Кресло с глазом.
- Магистр Карел. Этикет и политика.
Карел улыбнулся краешком рта - улыбкой человека, который знает цену улыбке и выдаёт её дозировано. Одет чище остальных: ворот без пятна, пряжка на ремне блестела умеренно. Лицо гладкое, лет пятидесяти, седина у висков уложена. Глаза быстрые. На пальце - простой перстень без камня. Изголовье: маска.
Пятое кресло с пустым изголовьем оставалось занятым человеком, которого Бран представил коротко:
- Магистр Вейн. Медицина, травмы, и то, что вы будете называть «после». Он вас уже видел. Вы его - не всегда.
Вейн кивнул. Лысеющий, плотный, с сумкой у ноги даже здесь. Руки мытые до сухой кожи. Молчал, как человек, которому слова на завтраке не входят в смету.
- Все мы поможем вам стать Смотрителями, - продолжил Бран. - Но не питайте больших надежд. К королям попадут лучшие из вас - и только после смерти предыдущего. Мест мало. Очередь нескончаемая, и она есть. Большинство уйдёт к мелким герцогам, в городскую стражу, на рыночные площади - ловить мелких фокусников и тех, кто путает публику с добычей. Это не унижение. Это работа. Там тоже режут. Там тоже врут. Там просто меньше золота, но и меньше риск.
Он помолчал. Кто-то из семерых сглотнул слишком громко. Сенн смотрел в стол. Инг - на волка над головой Брана. Берг сжимал кулак на колене и разжимал.
- Даже там мы блюдём долг. По окончании учёбы вы получите оружие, доспехи и маску. Оружие - под руку, не под моду. Доспех - лёгкий: нам нельзя то, что носят рыцари, и незачем греметь железом там, где работа тихая. Маска - артефакт. Её делают под вас. Похожих не бывает. Чужую не наденешь: либо не сядет, либо сядет так, что пожалеешь. Маска - лицо Смотрителя. Кто под ней - не должен знать ни король, ни торговец, ни шлюха в борделе. Имя снаружи - рабочий инструмент. Лицо - нет. Снимете маску без права - останетесь без работы потому что скорее всего вас убьют. Это тоже не угроза. Статистика.
Хаген хмыкнул - коротко, согласно. Карел чуть склонил голову, будто проверял формулировку на юридическую дыру и не нашёл. Ниэль не моргала.
Все сидели и молча слушали. Жевать было уже нечего, оставалось только не моргать слишком часто. Фонарь над столом трещал фитилём. Где-то в глубине школы закрыли дверь - звук дошёл глухо, как из бочки.
Скамья скрипнула.
Один из уцелевших - парень с рыжим ежиком, скулой в синяке и шеей в свежих царапинах - поднял голову. Звали его Торн. В младшей Эдрик видел его на задних рядах: тот спорил с наставниками чаще, чем писал конспект, и получал за это палкой ровно столько, сколько заслуживал, плюс немного сверху. Голос у Торна охрип, но не сел.
- Вот же суки, - сказал он не шепотом. - Вы могли дать им обезболивающее раньше. Пусть бы стали обычными. Но были бы живы.
Тишина сделалась плотнее. Зарим не пошевелился. Хаген чуть приподнял бровь - не возмущение, интерес. Орсик снял очки, протёр линзу краем рукава, вернул на место. Ниэль смотрела на Торна без жалости и без злости - как на симптом. Карел улыбку убрал. Вейн вздохнул носом.
Бран не повысил голоса.
- Каждый набор. И каждый раз одно и то же. Всегда находится идеалист, который говорит: вы могли их спасти.
Он опёрся предплечьями на колени, сцепил пальцы. Рубец на шее натянулся. Ожог на скуле не дёрнулся - неживой участок кожи не участвует в мимике.
- Отвечу: не могли. Вы выбрали этот путь. Ну или его выбрали за вас. Судьбу не обмануть каплей из аптеки. Первую неделю глушить боль - значит срезать дар и срезать смысл, зачем вас сюда тащили. Нам не нужны обычные. Обычные остаются за воротами и живут дольше. Это тоже выбор. Вы сидели в клетках уже после него. Кто-то пил сам. Кому-то помогли руками. Итог один: вы здесь не потому, что мир добр.
Торн открыл рот. Закрыл. Скула ходила желваком. Пальцы впились в край стола до побеления. Инг глянул на него - не поддержка и не осуждение, просто фиксация. Зарим смотрел на Брана прямо, без вызова.
- Мы чтим наших братьев, - сказал Бран всё так же ровно. - Даже тех, кто не прошёл. Они остаются нашими. Мы их помним. Не речами на площади. Списками, победами и тем, что делаем дальше. Имена не сжигают. Тела - так положено. Дальше - работа. Теперь вы должны понять простую арифметику: вас семеро. Всего семеро. Каждый выколачивает долг за себя и за того, кто лёг в круглом зале. Тринадцать долгов на семь спин. Считайте как удобно. Там, за стенами, нас никто жалеть не будет. Здесь жалости тоже не будет. Кто ждал иного- опоздал на три недели.
Он выдержал паузу ровно на один общий выдох.
- Занятия с завтрашнего дня. Сегодня - прийти в себя. Помолиться за погибших, если умеете. Отдыхать. Кто блевать после каши ещё не закончил - к Вейну. Вопросы по распорядку - после утренней переклички. Свободны.
Магистры встали без синхронности. Хаген прошёл мимо Торна и коротко, почти беззвучно, бросил:
- На площадке поговорим. Если доживёшь до площадки с таким ртом.
Торн не ответил. Пальцы у него дрожали уже не только от янтаря.
Эдрик вышел в коридор вместе с остальными.
Не ждал Зарима у двери - Зарим сам коротко поравнялся, молча. Молчание было плотным и нужным. У развилки, где фонарь мигал чаще других, Зарим всё же сказал:
- Ты стоял. В клетке. Я слышал, как ты дышишь.
- Ты тоже, - ответил Эдрик. - Дольше меня, кажется.
- Не думай об этом. Бесполезно.
Пауза.
- Талгалос… - начал Эдрик.
- Знаю, - сказал Зарим. И этого хватило. Лицо у него было спокойное, но слишком уже; спокойствие держалось на усилиях, как щит на вытянутой руке.
Разошлись по комнатам без объятий. Старшая школа не поощряла лишнего шума даже в горе.
Комната приняла Эдрика тем же узким холодом.
Он закрыл дверь, поставил засов - уже своей рукой - и сел на койку. Доски под тюфяком скрипнули знакомо. Потом встал. Подошёл к бойнице. Поле. Лес. Ветки. Низкое небо цвета старой жести. Ничего нового, и оттого ещё злее. На наружном откосе окна засохла капля смолы - или крови, уже не разобрать; чёрная точка, к которой тянулась пыль.
Талгалос.
В памяти он оставался целым дольше, чем в круглом зале. Широкие плечи. Методичный удар. Короткий кивок после спарринга вместо похвалы. Голос. На траве у лабиринта - руки под головой, скула с синяком, «мне надоело, здесь потолок низкий». Мечтал наружу. Мечтал, чтобы перестали считать мальчиком с деревяшкой. Делил сухую корку. Бил Эдрика регулярно и всё равно тащил его с площадки, когда тот не вставал с первого раза.
Самый крепкий из них. Боров. Здоровее всех вместе взятых. Сердце, которое должно было пережить янтарь из чистого упрямства. И вот - его тащат за руки и ноги, а боги, если они есть, явно имеют скверное чувство юмора: первым срезают того, кто держался ровнее прочих и хотел свободу громче остальных.
Эдрик вспомнил его лицо после смерти - в той рваной фреске памяти. Даже тогда, в белизне и неподвижности, на нём лежало спокойствие. Не улыбка. Не «герой». Спокойствие и какая-то упрямая уверенность, будто до последнего удара сердца Талгалос всё ещё собирался встать и потребовать дверь на улицу. Будто смерть для него - просто очередной низкий потолок, который надо пробить башкой.
Что дальше - Эдрик не знал. Семь человек. Пять лет, если верить слухам о сроке. Маска в конце. Долг за двоих. Голова всё ещё гудела. В груди всё ещё падало и стояло одновременно. Хотелось злиться на Брана, на янтарь, на орден, на себя - за то, что выпил сам и выжил. Злость была. Толку от неё - не было. Талгалос такие вещи называл бы лишним грузом на короткой дистанции.
Он положил ладонь на камень подоконника. Камень не утешил. Не обязан был. Под ладонью - холод, шершавость, выемка от чужого локтя.
- Талгалос, - сказал он в бойницу, тихо, без зрителей. - Ты свободен. О чём и мечтал.
Ветер с поля не ответил. Ветка стукнула о ветку и замерла. Это было искреннее.
Эдрик отошёл от окна, не вытирая глаз - вытирать было нечего, сухость жгла сильнее слёз. Лёг не раздеваясь, и уставился в трещину на потолке, пока сон снова не выключил комнату. Перед выключением успел подумать ещё одно, совсем короткое: завтра вставать. Расписание не спрашивает, кого вынесли.
Дальше пошли долгие пять лет.
Не эпосом - расписанием.
Подъём до рассвета. Вода до пояса из каменного желоба - ледяная даже летом. Строй в холодном коридоре: семь человек, потом иногда меньше на день-два, если Вейн оставлял кого-то в лазарете с температурой или сорванным плечом. Завтрак, который постепенно начал лезть в горло без боя. Каша гуще. Мясо чаще. Хлеб всё тот же чёрный. Отдельная диета для мышц: горькие отвары в глиняных кружках, коренья, запрет на дешёвое пойло, которое в младшей иногда протаскивали под полом. Кто нарушал - получал не мораль, а сутки без соли и двойную пробежку вокруг двора под взглядом Хагена.
Хаген работал с ними как с сырьём.
Песок двора старшей школы был серее младшего и жестче утрамбован. Стойки. Короткие клинки. Длинные. Шесты. Щиты. Удары по корпусу плоской стороной, потом уже без скидок. Падения. Подъёмы. Снова удары. «Быстрее». «Тише». «Ты снова открыл левый бок, Эдрик». «Берг, ты не камень, ты мишень, если стоишь так». «Игл - ниже центр. Торн - закрой рот и корпус». Синяки цвели и сходили. Потом цвели снова. К третьему году Эдрик перестал считать их отдельно: тело вело общий журнал.
Иногда Хаген ставил их против себя. Коротко. Без злости. Скорость у магистра была не молодая - привычная, что хуже. Эдрик ловил древком по пальцам, по рёбрам, по бедру. Вставал. Хаген кивал почти как Талгалос - почти - и бросал:
- Опять выжил. Хорошо. Завтра сложнее.
Вейн ходил между ними с пальцами на запястье, смотрел зрачки, нюхал отвар, коротко ругался, если кто врал про сон. Лазарет пах уксусом и сухой травой. На полке - банки с мазями, ряд сухоцветов, клещи. Вейн не утешал. Зашивал. «Кричи в тряпку».
Орсик ставил книги толще матраса.
История орденов - не сказки, а списки договоров, предательств и цен. Разборы старых рейдов: где Смотритель опоздал, где маг ушёл живым, где в городе потом горела половина квартала. Алхимия не «взрыв ради красоты», а соли, настои, распознавание чужого состава по запаху и цвету кромки, по тому, как капля ведёт себя на медной пластинке. Кабинет Орсика был узким, с высоким окном в решётке и запахом пыли, кожи переплётов и кислой серы. На стене - карта школы и окрестностей, вся в точках угля: старые инциденты.
Эдрик писал. Зарим писал больше и ровнее. Сенн писал идеально и бледнел, когда Орсик ставил вопрос не по конспекту. Торн спорил с датами и однажды получил тряпкой по пальцам - сухо, без театра. Игл запоминал имена казнённых лучше формул. Мило молча зубрил и сдавал лучше всех, кроме Зарима.
Ниэль учила доверять не байкам из басен, а слуху внутрь.
То самое чувство в груди - ворох, падение, чужая струна - разбирали по частям. Зал для её занятий был круглым, меньше камерного, без решёток: только скамейки по кругу и камень в центре, тусклый, тёплый на ощупь без огня. «Не лови всё. Отделяй сквозняк от шага». «Это не голос мёртвых. Это плотность». «Ты не маг. Ты - другой». «Сенн, ты опять тянешься в чужое - вернись к себе». Часами сидели молча. Часами шли по периметру двора и называли вслух, что изменилось в воздухе у колодца, у кузни, у лазарета, у помойки. Ошибались. Получали щелчок по лбу - Ниэль щелкала неожиданно жёстко для узких пальцев. Иногда - тихий окрик, от которого в висках вспыхивало знакомое эхо янтаря, уже не болью, а предупреждением.
К четвёртому году Эдрик научился ловить чужой сдвиг за долю до жеста. Не всегда. Со сбоями. После длинных дней - снова шары в голове, уже тише, уже «по делу».
Карел учил говорить меньше и слушать лучше.
Его комнаты пахли воском, сухим вином и бумагой. На столе - печати-муляжи, схемы рассадки, карта чужих гербов. Как стоять в зале, чтобы тебя приняли за мебель, пока не поздно. Как не отвечать на оскорбление, если оскорбление - приманка. Как читать стол: кто пьёт первым, кто молчит слишком удобно, кто смотрит на дверь, кто слишком часто поправляет манжету. Политика была грязнее выгребной ямы. Эдрику она давалась хуже клинка. Он запоминал правила как схему ударов: не любить, повторять. Зарим кивал и запоминал лица. Торн фыркал - и всё равно сдавал устные лучше, чем хотел признать: язык у него был злой и точный. Карел это заметил и не похвалил - просто стал ставить Торна «в гостя» на учебных приёмах, где надо было вывести собеседника на болтовню.
Бран появлялся внезапно.
Проверял. Ломал привычку. Ставил двоих в комнату и велел молчать до ночи - кто заговорит, тот на сутки к помойным бочкам. Выводил в лес за стену школы - коротко, без романтики - и бросал ориентир: «вернуться до вечернего колокола, не светясь». Лес за школой был чужой: гуще, с тропами без указателей, с запахом гриба и сырой коры. Кто «светился» - чужим шумом, чужим костром, чужим геройством - получал внеочередную проблему и отсутствие жалости. Один раз Бран поставил Эдрика и Зарима на ночной обход крыши: ветер, скользкий камень, двор внизу как тёмная миска.
Говорили о будущем: кто куда, кто к какому двору, кто не дотянет до маски. Говорили мало и всё равно слишком часто - по ночам, у бойниц, шёпотом, чтобы Карел не сделал из этого упражнение. Вспоминали ушедших: тринадцать имён. Не каждый день. Но достаточно, чтобы имена не стёрлись. Иногда Вейн приносил короткий список «для памяти» - без комментариев - и оставлял на краю стола в зале. Никто не клялся вслух. Просто читали.
Талгалоса Эдрик не вычёркивал.
Иногда после спарринга ловил себя на том, что ждёт удара «от старого друга» - методичного, с паузой - и удар не приходит. Пустота на площадке тоже учила. Иногда, моя кровь с костяшек, коротко думал: он бы уже встал и потребовал ещё круг. Иногда вместе с Заримом молчали сидя у стены отделяющей двор старшей школы от младшей - младшая школа шумела за стеной, как чужая деревня - и не произносили имя, потому что оно и так стояло между ними.
Чувство в груди перестало быть только падением. Стало азбукой. Странной. Неудобной. Иногда полезной. Колебания мира больше не били без разбора: их можно было разложить на «близко», «чужое», «пусто», «ложь», «железо», «живой страх». Не идеально. Со сбоями. С тошнотой после перегрузки. Но уже не как в первую ночь после янтаря - когда шары в черепе катались без смысла.
Пять лет - это много синяков. Много книг. Много коротких разговоров у бойницы. Много молчания вместо тех, кого вынесли из камер. Это Торн, который перестал орать на магистров вслух и начал орать точнее. Это Игл, у которого злость стала холоднее и полезнее. Это Берг, научившийся двигаться. Это Сенн, который всё ещё бледнел, но уже не ронял ложку. Это Мило, сдавший Орсику всё, кроме собственного взгляда в глаза. Это Зарим - тише всех и ровнее всех, с конспектами и редкой сухой шуткой, без которой Эдрику было бы хуже, чем без мази.
Школа шумела меньше младшей. Но внутри семерых шум всё равно шёл: рост, злость, долг, привычка жить дальше.
К концу пятого года Эдрик умел вставать до звонка без ненависти к полу. Умел держать два коротких клинка так, что Хаген иногда не ругался - только хмыкал. Умел не врать Карелу в глаза слишком заметно. Умел слышать чужой сдвиг в воздухе за долю до жеста. Умел есть горький отвар без гримасы. Умел молчать, когда молчание - часть работы.
И всё ещё, иногда, глядя в бойницу на то же поле и тот же край леса, коротко думал одно и то же - без молитвы, без запроса ответа:
Талгалос. Свободен.
Потом гасил мысль, как лишний фитиль, и шёл на вечернюю отработку. Дисциплина побеждала. Она всегда побеждала.
А пятью годами, уже близко, ждала маска.
Глава 12
327 год Четвёртой эры.
Неделя в «Золотой подкове» тянулась медленно, как мёд с ложки.
Плечо заживало. Шов стягивал кожу туго, но уже без жара. По ночам ныло - привычно. Днём Эдрик выходил в верхние кварталы Беррегарда: туда, где камень чище, а вонь реже.
Город здесь дышал иначе.
Улицы вились узкими лентами между двух- и трёхэтажных домов из серого и тёплого песочного камня. Фасады держали резные карнизы, ставни цвета вина и выцветшей зелени, кованые крюки для фонарей. После дождя стены темнели, как мокрая шерсть, и в лужах отражались окна - криво, но красиво. Между кварталами бежали ручьи и мелкие речки, спешащие к Берре. Через них лежали каменные мостики с низкими бортами: по бордюру можно было вести ладонь, и камень отдавал дневное тепло. Вода внизу звенела тонко, пахла тиной и железом с кузнечных стоков выше по течению.
Площади сидели по городу пятнами - как на шкуре кошки: то тесные, то широкие, то вдруг совсем крошечные, где едва развернуться двум телегам. На одной пекли хлеб до румяной корки и кричали цену так, будто от неё зависела вся жизнь. На другой рубили мясо: красные плахи, белые кости, запах жира и дыма. Дальше - лотки с сыром в тряпицах, бочонки с солёной рыбой, связки лука, как жёлтые гирлянды. А через два поворота уже шёл шёлк: тяжёлые рулоны, скользкий блеск, пальцы купцов, которые гладили ткань так, словно она могла укусить. Рядом - украшения под стеклом и без: медь, серебро, редкое золото, стеклянные бусы, что ловили солнце и бросали его в глаза прохожим мелкой дробью.
Эдрик ходил медленно. Не как турист - как человек, который считает выходы и привычки толпы. На углу аптекарь выставил банки с зелёным стеклом - в них плавали корешки и прочие травы, которые не посвященные считали обычными сорняками. Дальше женщина в белом чепце продавала иголки и нитки. Мальчишка гнал обруч - обруч стучал по камню, и звук был чище любого колокола.
Иногда, против воли, Эдрик просто смотрел. Беррегард умел быть красивым, когда не пытался кого-то убить. В верхних кварталах даже грязь держалась аккуратнее: её подметали к стенам, а не к лицам. С балконов капали герани. Где-то играла струна - плохо, но искренне. Стража на перекрёстке скучала так, словно скука была частью этого мира.
В самой «Подкове» настроение тоже сдвинулось.
Рит за стойкой кивал ему иначе. Не дружелюбнее - точнее. Взгляд короткий, тяжёлый, с уважением и с оглядкой сразу. Эдрик отвечал тем же. Оба понимали: каждый знает больше, чем положено трактирщику и постояльцу. Диалоги стали тонкими, как лезвие, которое ещё не показали, но уже держат в ладони.
- Плечо лучше? - спрашивал Рит, протирая кружку.
- Лучше, чем у тех, кто без плеча, - отвечал Эдрик.
- Рад за арифметику.
- А ты за стойкой всё так же слышишь половину города?
- Слышу то, что само просится. Остальное - не моё дело.
Укол. Не клинок - слово. И оба делали вид, что это просто разговор о погоде.
Эдрик по-прежнему не чуял в Рите магии. После Торвила и Саэры это уже мало что значило. Чутьё Смотрителя оказалось не всевидящим глазом, а инструментом с прорехами. Мысль неприятная. Полезная.
Детские сказки, крутил он в голове, поднимаясь по скрипучей лестнице. Вся «история» ордена - как мы записали треть мира и назвали это полной картой. Что же тогда магия на самом деле?

