Санька-Блатной: обратно в 90-е

— По какой цене выкупим?

— Я договорюсь.

— Они тебе сейчас за аппарат полтинник засчитают. Обратно за триста отдавать будут. И ты ещё должен останешься.

— Ну предложи лучше! — Он уже не шептал. — Ты с утра сидишь спокойный, тебе хорошо. А мне потом здесь работать. Клиент покричит и успокоится, я ему скидку сделаю. С этими так не выйдет. Ты забыл, как нас били? Я, Сань, помню.

Я видел, что ему страшно. Он и злился на меня оттого, что я мешал сделать хоть что-нибудь. Отдать технику, закрыть дверь и прожить ещё день, чтобы дома жена не пилила и не волновалась. Я когда-то сам так тянул с одним долгом. Два месяца таскал человеку всё, что мог продать, а сумма почти не уменьшалась.

— Ты им сегодня клиентское отдашь, завтра они опять придут. Им даже искать ничего не придётся. Люди сами принесут сюда магнитофоны, ты починишь, эти увезут. А рассчитываться с хозяевами тебе. Чем?

Рыжий открыл рот, но из первой комнаты донёсся голос женщины:

— Вы куда его понесли? Это мой!

Мы вышли. Молодой держал её магнитофон за ручку. Обычный двухкассетник, на боку приклеен бумажный номерок. Женщина ухватилась за ремень своей сумки и стояла перед ним.

— Сейчас разберёмся, — сказал Рыжий. — Вы пока отойдите.

— Я никуда не отойду! Я деньги за ремонт заплатила!

Старший даже не повернул головы. Ему хотелось, чтобы мы сами объяснили ей, почему она должна уйти без своей вещи.

Я подошёл к молодому.

— Поставь на место.

Он чуть поднял магнитофон, показывая старшему.

— Этот берём?

— Бери. И видики посмотри.

Я взялся за ручку рядом с его пальцами. Влезать в драку из-за двухкассетника мне не хотелось. Только разговор уже закончился, а отпускать ручку было поздно. Молодой дёрнул её на себя. Я удержал.

— Слышь, руки убери.

— Поставь, говорю. Он чужой.

Он сунул мне свободной ладонью в грудь. Не сильно, пробовал, отойду или нет. Я остался на месте. Он передал магнитофон старшему, чтобы освободить вторую руку, и улыбнулся. Верхний резец у него был сколот. Зуб здоровенный, а уголка нет.

— Опять захотел? Тебе мало было?

Я уже знал, что сейчас будет. Он стоял слишком близко, плечо пошло вперёд раньше руки. Я успел подумать, как уйду в сторону и ударю его под локоть, чтобы развернуть. Движение было привычное. Когда-то мне даже думать об этом не требовалось.

Но нога сдвинулась мало. Я остался перед ним и получил ладонью по лицу. Он пока развлекался. Губа лопнула там, где ещё не успела зажить, во рту стало солоно.

Вот этого я уже не выдержал. Ударил правой, коротко, без замаха. Он успел пригнуть голову. Вместо челюсти я попал в лоб, а кисть сложилась. Боль прошла до локтя. Я отдёрнул руку и только тогда понял, что кулак у меня был сжат кое-как. Молодые пальцы, длинные, тонкие. Климов ими скорее всего ничего тяжелее батона и не держал, а я ударил так, будто на них осталась вся моя прежняя накачка, что это мои укреплённые сухожилия, моя набивка на костяшках кулаков.

Молодой качнулся назад, задел плечом стеллаж. Этого оказалось достаточно, чтобы я полез следом. Ещё шаг, левый, надо прижать, пока он не опомнился. В голове всё складывалось. Я видел, куда он отступит, видел свободное место у его подбородка. Только ноги не успевали за руками. Меня повело вперёд, и я ткнулся ему в грудь.

Он вцепился в мою футболку и ударил сбоку.

Воздух вышел сразу. Я попытался вдохнуть, получил ещё раз и согнулся. Справа под рёбрами стало горячо. Я слышал женщину, которая кричала про свой магнитофон, слышал Рыжего: «Хорош, хорош!» — и никак не мог набрать воздуха. Казалось, если дадут ещё секунду, я сейчас выпрямлюсь и продолжу. Надо только вдохнуть.

Старший ухватил меня сзади за плечо и потянул от молодого. Я повернулся, пытаясь вырваться, ударился бедром о край прилавка. Правая рука повисла. Левой я держался за чужой рукав, но пальцы разжимались сами. Сил уже не было. Мы возились какие-то полминуты, а у меня ноги стали ватные.

Молодой снова полез ко мне. Я увидел его кулак, попытался прикрыться и получил по предплечью, потом в ухо. В голове зазвенело. Я сел на край стула, стул уехал из-под меня, и я оказался на полу между прилавком и дверью в подсобку.

Раньше со мной тоже случалось всякое. И на полу лежал, и кровь выплёвывал. Но тогда я понимал, сколько мне осталось. Сейчас тело закончилось раньше, чем я вообще начал соображать, что проигрываю.

Молодой шагнул ко мне. Я подтянул колени, приготовился закрывать голову, но Рыжий повис у него на спине. Одной рукой вцепился в ворот футболки, другой обхватил поперёк груди.

— Всё, хватит! Ты его убьёшь, придурок!

Тот оттолкнулся назад. Рыжего приложило о стеллаж. Посыпались коробки, на пол упала крышка от телека. Рыжий не отпустил, только перехватил его ниже, за пояс.

— Серый, убери руки, — сказал старший.

— Убери его отсюда! Видишь, он лежит! — крикнул Рыжий.

Мужик, который проверял телевизор, встал между прилавком и женщиной. Телевизор он уже отключил и прижал к себе, шнур волочился по полу.

— Вы охренели тут? — спросил он. — Людей убивают среди бела дня!

Женщина протиснулась к двери, распахнула её и закричала на улицу:

— Милицию вызовите! Здесь бьют и воруют технику! Бандиты!

Я хотел сказать ей, чтобы закрыла пасть. Совершенно дурацкое желание. Сам лежу на полу, а бабий крик мешает. Потом увидел возле порога чужие ноги. Кто-то остановился снаружи, заглянул внутрь. Мужчина спросил, что случилось. Женщина принялась объяснять сразу про меня и про магнитофон, который у неё отнимают.

Старший поставил двухкассетник на прилавок.

— Отпусти его, — сказал он Рыжему. — Лёха, пошли. Хорош.

Молодой дёрнулся ещё раз, освободился и поправил футболку. Ворот растянулся почти до плеча. Рыжий остался возле меня. Дышал он немногим лучше моего.

— Он первый полез, — сказал молодой, показывая на меня.

— Я видел. Пошли.

Ему явно хотелось пнуть меня напоследок. Он постоял, пока старший протискивался к выходу, но Рыжий заслонил проход. Мужик с телевизором тоже не двигался, а женщина уже забрала магнитофон и держала его обеими руками. У дверей толкались люди. Разгонять их и продолжать драку старшему, похоже, не хотелось.

Он обернулся к Рыжему:

— В понедельник предашь к Глухому. Срок последний. Я позвоню, скажу куда. И деньги чтобы были. А этого своего угомони.

Я упёрся левой рукой в пол и кое-как поднялся на колено.

— Я сам с ним поговорю.

Голос получился сиплый. Старший посмотрел на меня и усмехнулся.

— Поговоришь. Водила Блатырин тоже решил, что умнее всех. Теперь бегает. Ты следом захотел?

Я попытался встать. Хотел спросить, где они видели отца, что значит «бегает». Рыжий ухватил меня под мышку, решил, что я опять лезу драться, и потащил в подсобку.

— Сядь уже! Сань, сядь, твою мать!

Когда он усадил меня на табуретку, оба ушли. В комнате выдачи кричала женщина про провод от мафона. Мужик требовал квитанцию. Другие голоса спрашивали, вызвали милицию или нет.

Я сидел, согнувшись, и смотрел на правую кисть. Возле костяшек она начала пухнуть. Пальцы шевелились, но сжать их я не мог. Хотел облизать губу, язык задел свежую трещину. Всё лицо болело, только это меня мало занимало.

Блатырин бегает. Значит, они к нему приходили. Может, вчера отец и не вернулся домой, потому что знал, кого может встретить у подъезда. А я сидел возле подъезда и смотрел на окна. Мать боялась открыть мне дверь. Наверняка ей уже хватило других гостей.

Рыжий вернулся с мокрым полотенцем и положил его мне на колени.

— К морде приложи. Бери!

— Я слышал. Не тупой.

— Так приложи.

Он сел на коробку напротив. На шее у него краснела полоса, ворот рубашки был оторван с одной стороны. Я вспомнил, как он висел на молодом, как его впечатало в стеллаж. До этого мне казалось, что при первой драке Серёга убежит.

— Спасибо, — сказал я.

— За что? За то, что тебя от пола отскребли? Ты чего полез, Сань? Ну объясни мне. Я уже почти договорился.

— Они бы всё вынесли.

— Зато тебя бы не вынесли!

Он замолчал, потёр шею и посмотрел на мою руку.

— Раньше ты хоть понимал, когда лучше молчать. После понедельника вообще сам не свой. Лена правильно сказала.

— Что она сказала?

— Что тебя одного оставлять нельзя.

Я хотел огрызнуться, но в этом положении спорить было неудобно. Полотенце сползало с колен, поднять его правой я не мог. Рыжий забрал у меня мокрый комок, сложил и сам приложил к щеке.

— Держи. И сиди. Я позвоню.

Лена пришла минут через сорок. Я успел несколько раз попробовать встать и даже дошёл до двери, но дальше Рыжий меня не пустил. Он уже не уговаривал — просто вставал поперёк прохода. Оттолкнуть его я бы сейчас не смог.

— Кто начал?

— Я, — сказал я.

Рыжий одновременно сказал:

— Они.

Лена поставила сумку.

— Понятно. Дышать можешь?

— Могу.

— Глубоко вдохни.

Я попробовал. Справа под рёбрами сразу потянуло, и я остановился. Она велела показать руку, осторожно взяла за пальцы. Я дёрнулся.

— Не трогай.

— Тогда одевайся. В травмпункт поедем.

Мне надо было к отцу. Нужно было заставить мать выслушать, хоть записку оставить. Сидеть ещё полдня я не собирался. Уже открыл рот, но Лена достала из сумки чистый платок и стала складывать его, не ожидая ответа.

— Саша, тебе этой рукой работать. Или ты теперь только за деньги разговариваешь?

Я посмотрел на распухшие пальцы. Паяльник мне и здоровой рукой было не к чему держать. Зато теперь я не мог даже шнурки нормально затянуть.

Поехали втроём. Рыжий закрыл мастерскую. Всю дорогу он ворчал, что ещё и сегодняшний заработок пропал. Я слушал и молчал. Возразить было нечего.

В травмпункте пришлось подождать. Меня отправили на снимки, снова усадили в коридоре. Лена осталась рядом. Рыжий съездил обратно — к Гене, который должен был прийти к обеду, — и вернулся с моей курткой. В кармане лежала бумага с отцовской подписью. Я проверил, на месте ли она, и только после этого разрешил повесить куртку на спинку стула.

Перелома кисти на рентгене не увидели. Врач помял руку, сказал прийти повторно, если боль и отёк не начнут спадать, и объяснил, как её беречь. С рёбрами тоже обошлось без обнаруженного перелома, только на слово «обошлось» я тогда бы обиделся. Кашлять было больно, смеяться тоже.

Когда вышли, я попросил у Лены листок.

— Зачем?

— Написать надо.

Она вырвала страницу из маленького блокнота. Я попробовал взять ручку правой рукой, уронил. Лена подобрала и села со мной на скамейку.

— Говори.

Я продиктовал адрес родителей, имя отца и попросил написать, что Александру Климову нужно с ним встретиться по поводу восьми аппаратов и денег, которые получил Глухой. Потом добавил телефон мастерской. Лена записала, перечитала.

— Это кто?

— Человек, которого тоже втянули.

Она расспрашивать не стала.

Рыжий согласился отнести записку. Я объяснил, как найти квартиру, и потребовал, чтобы отдал в руки, а не бросал в ящик. Он уже собирался ответить что-то неприятное, но передумал.

— Отдам. Ты только домой иди. Я вечером позвоню.

До Климова меня проводила Лена. Проверила, есть ли что поесть, заставила переодеться и ушла только после того, убедилась, что я в порядке. Из окна я видел, как она пересекла двор. Сумка била её по бедру, она придерживала её рукой.

Я решил чем-то себя занять, попробовал отодвинуть разобранный видак. Поднял его левой, прижал к себе и тут же поставил обратно: бок отозвался так, что пришлось постоять, опираясь на стол.

Я смотрел на эти руки уже который день. Сначала радовался, что молодые. Потом досадовал, что чужую работу не умеют. А сегодня выяснилось, что и мою они делать не могут.

Я ведь всерьёз собирался искать Тумана. Найти его, подойти и убить. Даже представлял, как это будет. Пистолет в руках Климова, я выбираю момент, действую быстро. Сегодня мне помешал один парень в растянутой футболке. Я видел его удар заранее и всё равно получил. Потом начал задыхаться, хотя в прежнем теле мог ещё долго держаться на одной злости.

Ночью я плохо спал. Перевернёшься — болит бок, положишь руку неудобно — просыпаешься от кисти. Несколько раз садился на кровати и ждал, пока отпустит. Ближе к утру вспомнил, что возле старой школы был спортивный клуб. Я ещё до армии ходил мимо его подвальных окон. Там занимались боксом, из открытой форточки всё время слышались удары по мешкам. Сам я тогда считал, что и без бокса могу навалять кому угодно. Потом мне несколько раз объяснили, что ошибаюсь.

Утром я съел хлеб, выпил воды и пошёл туда. Решил по дороге немного пробежать. Без разгона, тихонько, от одного конца дома до другого. Хотел хотя бы понять, сколько выдержу.

Выдержал меньше, чем рассчитывал. Сначала заболел бок, затем дыхание сбилось так, что пришлось остановиться возле ограды. Прошла женщина, я сделал вид, что рассматриваю объявления. На столбе предлагали менять квартиру, покупать ваучеры, ремонтировать обувь. Последнее объявление было приклеено криво, поверх остальных.

До клуба дошёл пешком. Дверь была открыта. Внизу, за ней, начинался узкий коридор с деревянной скамьёй вдоль стены. Из зала вышел седой мужик в спортивных штанах и майке. Посмотрел на мою руку, потом на лицо.

— Тебе кого?

— Позаниматься хотел. У вас можно?

— Лечиться тебе можно. Справка есть?

Я полез в карман за бумажкой из травмпункта. Он даже брать её не стал.

— Это оставь себе. От терапевта нужна. Поправишься, придёшь, поговорим.

— Я пока без нагрузки. Походить, размяться. Мне понять надо, что с ногами.

Он присмотрелся ко мне.

— А что с ними?

— Заплетаются.

— Так ты с этим тоже к врачу иди. Тут я тебе чего сделаю?

Я объяснил, что давно не занимался. Что вчера полез в драку, не рассчитал силы, а теперь хочется хотя бы вернуться к простой разминке. Он выслушал, покачал головой и всё-таки пустил в зал — до прихода группы. Велел переобуться и сразу предупредил, что мешки трогать не надо.

Сменной обуви у меня не было. Пришлось снять кроссы и остаться в носках.

Зал оказался маленький. Два мешка, лавки у стены, гимнастическая стенка. На одной из лавок лежали лапы и перчатки с вытертой кожей. Я прошёл вдоль стены, развернулся и пошёл обратно. Старался не торопиться. В драке меня всё время несло вперёд, а когда требовалось остановиться, ноги оставались где попало.

Я встал перед зеркалом. Из него на меня смотрел худой избитый парень с забинтованной кистью. Плечи подняты, подбородок вытянут, рот приоткрыт. Я попробовал принять привычную стойку и сразу почувствовал, как тянет бок. Пришлось опустить правую руку и начать заново.

Шаг вперёд, назад. Ещё раз. Медленно.

Раньше я бы такого человека в зале не заметил. Ходит какой-то доходяга, мешает людям работать. Теперь доходягой был я, и даже эти несколько шагов давались плохо. Я ставил ногу далеко, потом подтягивал вторую, злился, делал быстрее и снова путался. Приходилось останавливаться и смотреть вниз.

Седой прошёл мимо.

— Мельче шаг. Куда ты тянешься?

Я сократил расстояние. Стало легче, но ненадолго. Икры начали ныть. Я сел на лавку, вытянул ноги и посмотрел на часы над дверью. Казалось, прошло минут двадцать. Прошло семь.

Очень захотелось уйти и найти себе дело поважнее. Можно было прямо сейчас обуться и отправиться звонить Рыжему. Даже перед собой оправдываться не пришлось бы.

Я посидел ещё немного и встал. Теперь шагал вдоль края пола, стараясь хотя бы не скрещивать ноги. Потом осторожно повернулся в одну сторону, в другую. На втором повороте потянуло бок, я убрал это движение. Правую руку вообще пришлось держать возле живота. Без неё стоять было неудобно, тянуло развернуться к зеркалу всем корпусом.

Возле мешка я всё-таки остановился. Кожа на нём потрескалась, поверх нескольких разрывов лежали полосы изоленты. Я придержал его левой ладонью, отпустил и легко ткнул кулаком. Почти без удара. Мешок едва сдвинулся, а под рёбрами снова кольнуло.

— Я тебе что сказал? — донеслось от двери.

— Всё. Больше не буду.

Седой подошёл и показал на лавку.

— Сядь. Ты сейчас себе докажешь, потом неделю сюда не дойдёшь. Мне таких хватает. Приходят побитые, сразу драться учиться. Раньше времени не было.

Мне захотелось объяснить ему, что раньше у меня было другое тело. Это бы многое прояснило.

Я сел и занялся ногами. Попробовал наклониться, достать руками носки, но правая мешала, а бок не давал согнуться. Пришлось вытягивать ноги по одной, осторожно. В колене щёлкнуло. Я замер, потом подвигал им. Не болело. Уже хорошо.

В коридоре загрохотали мальчишки. Я уступил им лавку и отошёл к стене. Ещё немного походил, проверяя, на какую ногу удобнее переносить вес. Получалось одинаково плохо. Вчера мне казалось, что это молодое тело просто не успело привыкнуть. Сегодня я начал понимать, сколько работы впереди.

Когда группа выстроилась, я обулся и вышел. На лестнице пришлось держаться за перила левой рукой. Кисть под повязкой ныла, футболка прилипла к спине. Больше всего раздражало, что я почти ничего не сделал, а устал так, что хотелось сесть прямо на ступеньку.

До дома шёл медленно. Бегать второй раз не пробовал. Возле магазина купил тетрадь и ручку с синим колпачком.

В комнате нашёл свободное место на столе и открыл тетрадь. Хотел записать, что сегодня получилось. Правой ручку удержать толком не смог, попробовал левой. Буквы выходили крупные, кривые. Написал про бег, про бок, про шаги перед зеркалом. На слове «мешок» остановился и зачеркнул его. Ударил один раз, после чего меня отогнали. Записывать такое в занятия было стыдно.

Потом всё-таки написал: «Мешок пока нельзя».

Тетрадь оставил открытой. Перед тем как лечь, попробовал сжать правую руку. Пальцы сошлись не до конца, возле костяшек заболело. Я разжал их и осторожно устроил кисть на свёрнутом полотенце. Надо было отдохнуть, потом идти в мастерскую и узнать у Рыжего, передал ли он родным записку.

Глава 6. Пашкин фургон

На следующий день я добрался до мастерской, Рыжий стоял на стремянке и прикручивал к стене стеллаж. После вчерашнего тот наклонился, и теперь вся аппаратура лежала на полу. Пройти к столу можно было только боком. Я попробовал переставить телевизор, но Серёга увидел и заорал:

— Поставь! Только урони мне ещё! Сам ходишь кривой, туда же.

Я убрал руку. Он закрутил шуруп, слез и проверил стеллаж, подёргав за край. Потом ещё раз. Я ждал.

— Записку отнёс?

— Отнёс. Женщина открыла, я ей в руки отдал. Сказал, что от Климова, из мастерской. Она спросила, опять деньги нужны? Я объяснил: с нас самих требуют, надо с Михаилом поговорить. Обещала передать.

— Он дома был?

— Не знаю, Сань. Я по комнатам не ходил. Мне своих дел хватало. Ты вчера домой поехал, а мне ещё здесь всё поднимать пришлось.

Я посмотрел на пол. Разбитых аппаратов вроде не было, только у одного телевизора отломился угол корпуса. Рыжий приложил кусок на место и прихватил изолентой. Давно он отломился или вчера — спрашивать не стал.

Гена сидел за перегородкой. Поздоровался со мной, посмотрел на повязку и вернулся к работе. Я спросил, нужна ли помощь.

— Нужна. Не драться здесь больше.

Рыжий усмехнулся и полез обратно на стремянку. Я сел на свободный стул. После утреннего занятия ныли ноги, бок тянуло даже когда просто выпрямлялся. Хотелось прислониться к спинке, закрыть глаза и минут десять ни с кем не разговаривать. Но перед глазами сразу появлялась мать, стоящая за дверью. Я вспомнил её голос, когда она попросила уйти, и достал бумагу с отцовской подписью. Вера пока не приходила, поэтому я держал бумагу у себя.

Снаружи загудела машина. Рыжий, не слезая со стремянки, посмотрел в окно, которое выходило из полуподвала, и сказал:

— Ну наконец-то, Пашка приехал!

Во двор задом вползал светло-серый ЕрАЗ с голубой боковой дверью, явно снятой с другой машины. Водитель вышел, проверить расстояние до стены и подал назад ещё немного. Потом заглушил двигатель и только после этого пошёл к нам.

Пашка оказался крепким мужиком лет тридцати. Широкие кисти, короткие ногти, на предплечье царапина, замазанная зелёнкой.

— Серый, глянь потом магнитолу. Опять пропадает.

— Чего пропадает?

— Звук. Едешь — играет. На кочке тряхнёт — всё. Ты мне в прошлый раз сказал, что сделал. Ты меня зачем так срочно искал?

Рыжий показал на меня. Пашка развернулся, увидел лицо и поморщился.

— Ещё добавили?

— Вчера, — сказал я. — Мы тебя в среду ждали.

— Я позвонил. У жены сменщица не вышла, двоих детей оставлять не с кем. Я с младшей на руках, старший ревёт, жена в магазине до закрытия. Какой мне тут фургон?

— Ты бы сказал сразу, — вмешался Рыжий.

— Я сказал, что не приеду. Тебе надо было подробно?

Он положил магнитолу на прилавок и сел на край свободного стола. Куртку снял, сложил рядом. На рубашке возле кармана белело присохшее пятно. Пашка заметил мой взгляд, потёр его пальцем.

— Каша. Утром кормились.

Рыжий достал тетрадь Климова и стал объяснять, какие аппараты пропали. Пашка слушал молча, потом попросил назвать день. Серёга принялся вспоминать, перебирая листки календаря. Они несколько минут спорили, когда Пашка приезжал за деньгами, а когда привозил телевизоры. Я уже хотел вмешаться, но Пашка вдруг ткнул в тетрадь.

— Подожди. Три в коробках, остальные без? Вы ещё одеяло искали, чтобы в машине подложить?

— Ну да!

— Так я этот фургон потом на верёвке тащил, Баркас.

Рыжий перестал листать календарь.

— Куда тащил?

— На базу Костину. У Сёмки насос сдох, он до угла доехал и встал. Я выезжал, он машет. Попросил дотянуть.

Я подвинул стул ближе.

— Ты его знаешь?

— Сёмку? Знаю. Он на этой машине уже года два ездит. По рынкам мотается, по магазинам. Мы с ним на разгрузке пересекались.

— Усатый такой, здоровый? И с ним молодой?

— Усатый, здоровый, молодой с ним. Молодого не знаю. Шнырял там всё время, ему Сёмка то одно подать, то другое. А что?

Рыжий выругался. Пашка посмотрел на него и снова на меня.

— Вы толком объясните. Мне Серый звонил, спрашивал, помню ли я фургон возле мастерской. Я помню. Только их здесь сколько бывает? Теперь говорите, что аппараты пропали. У вас их украли?

— Отдали, — сказал я. — Глухой велел выдать, Серёга выдал. Теперь Глухой говорит, что ничего не получал. Три тысячи требует.

Пашка почесал шею.

— Нормально.

— Ты видел, как грузили?

— Видел. Я на тебя ещё ругался, — он повернулся к Рыжему. — Чужую технику отдаёшь, а мне за рейс третий день обещаешь. Ты сказал, сейчас с ними рассчитаешься и мне отдашь.

Серёга отвёл глаза. Пашка продолжил:

— Они вынесли всё, что у двери стояло. Восемь штук там было или девять, я не считал. Но три коробки точно помню. Одну снизу держали, у неё дно разошлось. Потом уехали. Я ещё с тобой минут десять препирался, пока ты деньги нашёл. Выехал — Сёмка у перекрёстка стоит с открытым капотом.

Я достал свой листок с номерами, но сразу убрал. Пашка номера запоминать не мог.

— Когда ты их дотянул, аппараты в машине оставались?

— Конечно. Я ж трос из кузова доставал, он там у него под этим добром валялся. Потом на базе разгрузили.

— При тебе?

— При мне. Сёмка попросил подождать: если карбюраторщик на месте, он машину оставит, а я его обратно подброшу. Пока ждали, молодой с каким-то мужиком носил видики в комнату возле ворот. Там раньше резину держали.

Рыжий сел. У него было такое лицо, как будто деньги уже принесли и положили на стол.

— Вот! Значит, Глухой врёт!

— Пока у нас Сёмка довёз аппараты до базы, — сказал я. — Что потом — ещё узнать надо.

Очень хотелось согласиться с Рыжим. Съездить к Глухому, сунуть ему в рожу Пашку вместе с фургоном и спросить, какого хрена он творит. Только вчера я уже пытался разговаривать уверенно. Теперь правую руку приходилось придерживать левой, чтобы случайно обо что-нибудь не стукнуть.

— Покажешь базу?

Пашка посмотрел на часы.

— Покажу. Только сразу говорю: в четыре мне надо детей забирать. И машина у меня рабочая, Сань. Я сегодня два рейса собирался сделать.

Рыжий дёрнул щекой.

— Паш, тут такое дело, а ты…

— Серый, даже не начинай. Когда тебе надо было срочно, я ночью ездил. Потом ты мне неделю рассказывал, какое у тебя дело. Я резину покупаю за деньги, бензин тоже. Жена вчера спросила, сколько привёз, я ей что, должен был про ваши видики рассказать?

— Сколько? — спросил я.

— Двадцать долларов. До четырёх катаемся, ждём, куда надо заезжаем. Бензин мой. После четырёх я занят.

Двадцать у меня и было. Я ещё с утра думал, как их разделить, чтобы хватило на дорогу, еду и хоть какую-нибудь одежду. Климовские джинсы были стёрты, а футболку пришлось пустить на тряпки. Теперь выходило, что деньги нужно было ещё добыть.