Санька-Блатной: обратно в 90-е

Я отложил тетрадь. Вот теперь он договорил до того места, ради которого явился утром. Даже полторы тысячи лучше трёх. Я бы тоже радовался, если бы удалось кому-нибудь половину прицепить. Только проснулся я в этом теле вчера и брать на себя ещё один долг никакого желания не испытывал.

— Ты уже обещал им платить?

— Я сказал, будем искать деньги.

— Своими словами сказал или от нас обоих?

— Сань, нам морды били. Там было не до красивых разговоров.

Это я понимал. И понимал, как легко сейчас начать поучать его, когда сам ни одного лица из тех, кто приходил, не видел. Зато моё лицо видели все. Мне ещё только предстояло познакомиться с людьми, которые знали, как я прошу перестать.

— Ладно, — сказал я. — Что пообещал, уже пообещал. До пятницы попробуем найти, кто забирал. Не получится — будем дальше думать. Одного тебя здесь не оставлю.

— А работать кто будет? Ты на аппарат смотришь, как первый раз увидел. Мне от твоего присутствия много радости?

Я посмотрел на руки Климова. Молодые, тонкие, с мелкими ожогами. Парень умел зарабатывать ими, и это было, наверное, единственное его серьёзное преимущество перед такими, как Рыжий. Теперь от преимущества осталось несколько шрамов.

— Другого мастера найдёшь на несколько дней. Из моей доли за его работу заплатим. Только цену сначала мне скажешь.

Рыжий полез за карман, достал сижки, посмотрел на Лену, которая покачала головой, и убрал пачку.

— Есть один мастер. По вечерам может приходить. Только двойную цену назовёт за срочность.

— Поговори, Серёга. Клиентские аппараты пусть доделает, чтобы нам авансы не возвращать и ещё деньги были. Иди мастеру звони. И клиентов предупреди, что задержки будут, но пусть не волнуются, сделаем скидку на работу десять процентов.

Рыжий постоял, потом достал кармана блокнот и пошёл к стойке к телефону.

Лена подошла к столу.

— Ты его раньше так не называл.

— Как?

— Серёгой. И так с ним не разговаривал.

Лена взяла со стола маленький пинцет, покрутила в пальцах, положила обратно. Я ждал, что сейчас начнётся про школу, про общих знакомых. Она вместо этого придвинула к себе тетрадь.

— А это чего?

— Чего?

— Заводской номер. Ты его всегда вот сюда писал.

Она ткнула в узкую графу у края страницы. Климов номер с наклейки на задней стенке видака зачем-то вписал рядом с фамилией хозяина.

Цифры как цифры. Мне бы ещё понимать, зачем Климову вообще понадобилось их переписывать.

— Голова, Лен. Я тебе сказал уже.

— Слышала.

Она не стала ни сочувствовать, ни объяснять, что после травмы такое бывает.

Из первой комнаты позвал Рыжий. Нашёл телефон клиента, но фамилию никак не мог прочитать. Лена вышла к нему, разобрала, продиктовала. Потом они заговорили тише. Я услышал её вопрос про тех, кто бил нас позавчера, и Рыжего: «Лен, тебе это зачем?» Дальше он что-то объяснял, она переспрашивала. Домой спать ей, похоже, уже не так хотелось.

Я открыл тетрадь. Работать руками мне здесь пока не светило, зато с бумагами можно было попробовать. Найти людей, которые видели разгрузку, добраться до того, кто забрал. Всё это я делал раньше, в другой жизни.

Лена вернулась с кружкой чая и куском хлеба на бумажке. Положила рядом со мной.

— Поешь. Тут сахар на дне, размешай.

Я не стал мешать, отломил чёрствый кусок и размочил. Лена посмотрела, как я ем, ничего не сказала.

— Я домой. Вечером позвоню сюда. К врачу сегодня всё равно надо, не забудь.

— Хорошо.

Она осталась стоять.

— Саша, я позвоню.

Я кивнул. Лена вышла, а через несколько секунд послышался её голос: она уточняла у Рыжего, когда мы закрываемся. Тот ответил и добавил, что проводит меня сам, никуда не денусь.

Я сидел над тетрадью, размешивая сахар. С этой девчонкой выходило сложнее, чем с Рыжим. Ему я обещал встретить взыскателей, отдать часть заработка другому мастеру — он успокоился, пошёл звонить. А Лена знала Климова, его привычки, не поверхностно знала.

Рыжий сунул голову в дверь.

— Пашка после шести будет. Говорит, помнит какой-то фургон, но надо на месте показать. Ты до шести здесь останешься?

— Останусь.

Он ушёл. Я посмотрел на часы над дверью и отодвинул недоеденный хлеб. К матери сегодня хотелось не меньше, чем утром. Надо было хотя бы успеть увидеть её возле дома, пока отец на работе, а я даже не знал, работает ли он сегодня. Придётся сначала найти Пашку, разобраться с этим фургоном, потом ехать. Я подтянул к себе тетрадь и стал пролистывать. Надо было разбираться с этим дерьмом.

Глава 4. Двадцать четыре

Пашку мы так не дождались. Он позвонил в мастерскую и сказал Рыжему, что не успеет. Когда сможет — толком не объяснил. Я хотел сам с ним поговорить, но Серёга уже положил трубку.

— И чего ты его отпустил? Мы до ночи здесь сидеть будем?

— Сань, ну я его за шиворот через телефон не вытащу. Сказал, дела у него.

— Ну надо решать. Скоро сюда придут за деньгами, а у нас то человек занят, то бумажка потерялась.

Рыжий вытащил записную книжку.

— Давай Веру позову. Она нам расчёты ведёт, у неё свои записи есть. Я ей всё отдавал: сколько техники привезли, сколько за ремонт взять, кому заплатили. Может, найдёт чего.

— Ты чего до сих пор молчал?

— Потому что ты спрашивал, кто видел, как видики забирали. Веры тогда здесь не было. Она вообще сюда пару раз в неделю заходит, у неё своя работа.

— Звони. Пусть записи захватит.

Договорились на утро. Когда я пришёл в мастерскую, там уже были Рыжий и ещё Гена, который делал мою работу: чинил видаки. Я сел на свободный стул, чтобы не мешать.

Через полчаса пришла Вера: женщина лет тридцати пяти, коротко стриженная, в светлой блузке с подплечниками, через плечо сумка, под мышкой коричневый конверт. На среднем пальце синее пятно от ручки.

По дороге, видимо, Рыжий успел рассказать про мою голову, потому что на разбитую морду она посмотрела без особого интереса.

Она поздоровалась, положила конверт на стол и без церемоний стала освобождать себе место под бумаги. Меня со стула согнала.

Из сумки, кроме тетрадей, появились калькулятор, очки в жёстком футляре и завёрнутый в газету бутерброд.

— Пересядь куда-нибудь, мне здесь писать.

Пришлось устраиваться на табуретке, с которой Рыжий убрал коробку с проводами. Один провод остался, и я некоторое время сидел на нём, пока не сообразил, что именно мешает.

— Серёжа, чай поставь. Только чашку вымой. В прошлый раз на ней кто-то паял.

— Да никто на ней не паял. Как это паять на чашке?

— Значит, пил олово из неё, не знаю. Заляпана была.

Рыжий ушёл за перегородку, а Вера надела очки и раскрыла толстую тетрадь. Я подвинулся ближе. Со вчерашнего дня у меня имелись записи из тетради Климова, несколько рассказов про видики, которые плохо сходились между собой, и обещание явиться сюда в пятницу братвы. Пятница была завтра. Очень хотелось добыть к приходу ребят хоть что-нибудь.

— Покажите, что у вас по восьми видикам.

Вера подняла голову.

— С каких пор мы на «вы»?

— Давай на «ты». Мне без разницы.

— Я заметила. Тебя хорошо приложили. У врача был?

Она посмотрела на меня как на больного.

— Сергей, по каким восьми видикам? — спросила Вера у вернувшегося Рыжего. — Которые в ремонт оставляли?

— Ну да. За которые с нас теперь деньги хотят.

— Я тебе ещё тогда сказала: выдавай по бумаге. Ты мне что ответил?

— Вер, мы сейчас не про это.

— А про что? Когда привезли — позвали Веру, когда считали — позвали Веру. Выдавать сами умеете. Теперь опять Вера нужна.

Мне нравилось, как она с ним разговаривала. Без крика, даже будто лениво, но Рыжий сразу перестал изображать хозяина мастерской. Я уже собирался поддержать её насчёт бумаги, когда она повернулась ко мне:

— И ты хорош. Я просила после каждого аппарата номер записывать. Где?

Пришлось достать свою тетрадь….

— Тут три штуки. Остальные пять будем по цвету узнавать?

Я промолчал. Эти пять номеров настоящий Климов куда-то просрал, а отвечать теперь предстояло мне.

Она перелистнула несколько страниц и повернула тетрадь. На развороте шли столбики: марка, неисправность, сумма, когда приняли и когда должны были отдать. Против некоторых строк стояли галочки. Внизу было обведено число двадцать четыре.

— Стой. Откуда столько? — спросила Вера.

— Привезли столько, — ответил Рыжий.

— Серёга? — крикнул я с табуретки.

Рыжий сделал вид, что всё хорошо, сходил за перегородку, вернулся, поставил перед Верой чашку измазанную припоем, и остался стоять.

— Я тебе про наши восемь говорил. Остальные-то при чём? Их сразу забрали.

— А нельзя было вчера сказать, что их вообще двадцать четыре? — спросил я.

— Ты про эти спрашивал, я про эти отвечал. У тебя всё сейчас как в первый раз. Я откуда знаю, что ты помнишь?

В этом он был прав, и оттого хотелось выругаться ещё сильнее. Я ведь вчера добросовестно выяснял, кто унёс восемь аппаратов. Для человека, который собирался за два месяца исправить собственную жизнь, начало было хреновое.

Вера нашла свободное место на странице и написала:

24 × 300 = 7200.

— По триста долларов за штуку. Семь тысяч двести за всю партию. Шестнадцать проверили, они рабочие. Их сразу отвезли покупателю. Восемь остались здесь. Ты делал. — сказала Вера.

Я придвинул тетрадь к себе. За восемь получалось две четыреста. Именно столько нам и предъявляли, ещё шестьсот сверху прилепили. А остальные шестнадцать я пока вообще не понимал, зачем Вера сюда приплела.

— За шестнадцать рассчитались?

— Четыре восемьсот. Полностью.

— Вот. А с нас хотят ещё раз.

Вера забрала тетрадь.

— С чего ещё раз? За шестнадцать заплатили. А по этим восьми у меня только приёмка. Кто их после ремонта забрал — здесь бумаги нет. Не мешай мне считать.

Я уже успел обрадоваться. Даже приготовил Рыжему несколько слов о том, как его развели, но пришлось оставить их при себе.

— Деньги кто взял?

— Экспедитор. Он шестнадцать штук повёз, он же расчёт получил. Здесь денег не было.

— Этот, с усами?

— Сань, я у него паспорт не по усам проверяла. В бумагах фамилия есть.

Она достала из сумки большой коричневый конверт. Внутри лежали накладные, сложенные вчетверо листы и обрывки бумаги с цифрами. Одну записку Рыжий попытался взять, но Вера прижала её ладонью.

— Посиди пока. Вчера искали без меня, теперь половина не там лежит.

За перегородкой что-то упало. Рыжий крикнул:

— Ген, живой?

— Пока да! А вот тот, кто здесь проводку делал, скоро помрёт!

Гена был плотный мужик с лысиной, которую он прикрывал длинными волосами сбоку. Волосы всё время падали ему на лицо, он заправлял их за ухо и продолжал работать. Рыжий нашёл его через знакомых, долго торговался и в конце концов согласился на его условия. Теперь Гена сидел за столом Климова и паял.

За Гену теперь приходилось платить из заработка мастерской. Раньше эту работу делал Климов сам. Я хотел вернуться к экспедитору, но в мастерскую вошёл мужчина с пустой спортивной сумкой.

— Серый, кассет привёз?

— Завтра будут.

— Ты вчера то же самое говорил. Я людям пообещал.

— Игорь, ну что я могу? Мне не привезли.

Мужчина поставил сумку на пол и принялся объяснять Рыжему, сколько времени он потратил на дорогу. Рыжий слушал с выражением человека, которому с утра уже много чего объяснили.

Я сначала не вмешивался. Рассматривал в тетради названия аппаратов. Часть букв была латинская, часть по-русски, а против одного стояло просто «чёрный, без крышки». Никакой помощи от такого описания я не ждал.

— У меня один аппарат свободный остался, — продолжал Игорь. — На нём копирую. Второй хозяин забирает. Мне и без твоих кассет хватает.

— Видик нужен? — спросил я.

Он повернулся.

— А есть?

— Сейчас узнаем.

— Два на продажу стоят, — сказал Рыжий. — Только один ещё делать.

— Уже сделал! — отозвался Гена. — Если дадите проверить, совсем хороший будет!

Я встал с табуретки.

— Пойдём посмотрим.

Игорь оказался разговорчивым. Пока мы проходили за перегородку, я узнал, что он открыл прокат вместе со шурином, шурин обещал достать ещё два магнитофона и не достал, а те, что у них были, теперь приходится отдавать хозяевам. Новые покупать дорого. Подержанные он уже смотрел, но там продавец не позволил даже крышку открыть.

— Снизу краска свежая, — объяснил Игорь. — Я говорю: чего красил? Он говорит: так красивее. Ну я и ушёл.

Я бы тоже ушёл. Хотя насчёт краски сам бы, наверное, не догадался.

На столе у Гены стояли два аппарата. Один серебристый, другой тёмно-серый, с царапиной на крышке. Я позвал Рыжего в сторону.

— Эти откуда?

— Люди оставили продать. Один переезжает, второй новый купил.

— Точно не из тех восьми?

— Из тех восьми тут ничего нет. Они тю-тю.

— Хозяева цену назначили?

Рыжий назвал суммы. Я сходил к Вере. Она проверила по другой тетради, нашла фамилии владельцев и заодно напомнила, что за ремонт серебристого ещё не заплачено.

— Это из продажи, — сказал Рыжий.

— Вот и вычтем из продажи. А то ты сейчас всё поделишь.

У неё, видимо, имелся большой опыт общения с Серёжей.

Я вернулся к нему.

— Если оба уйдут, двадцатка моя.

— За что?

— За то, что он пришёл к тебе за кассетами, которых у тебя нет, а уйдёт с двумя видаками.

— Он вообще-то мой клиент.

— Тогда продавай сам.

Рыжий помялся. Мне на миг стало неловко: сидим в его мастерской, клиент его, аппараты его клиенты принесли, а я тут долю выклянчиваю. Потом вспомнил, что завтра с меня собираются получить половину трёх тысяч, и неловкость прошла.

— Ладно. Только ниже шестисот за оба не отдавай. И за Гену помни.

Гена тем временем подключил аппарат к телевизору и сунул кассету. На экране Джеки Чан в «Доспехах Бога» месил каких-то здоровяков. Игорь посмотрел минуту, попросил перемотать вперёд, потом назад, поставить на паузу. Этого ему оказалось мало.

— Другую кассету давай.

Гена вытащил «Доспехи», сунул «Крепкий орешек». Игорь снова погонял перемотку, потом потребовал проверить запись.

— Ты на паузе смотреть будешь? — не выдержал Рыжий.

— Я деньги плачу. Хочу знать за что.

— Серёг, чай себе сделай, — сказал я. — Мы тут пока сами решим.

Рыжий ушёл к Вере, недовольный.

Я хотел пообещать Игорю, что аппараты ещё лет пять отработают, но вовремя передумал. Лет пять я мог обещать за себя, да и то с большой натяжкой. Пришлось спросить у Гены, что он менял.

Гена объяснил. Почти ничего из сказанного я не понял, зато Игорь кивал и задавал вопросы. Меня они в этом разговоре прекрасно обходили. Я принёс стул, сел рядом и стал ждать, пока проверят запись.

Когда на экране снова появились каратисты, Игорь предложил пятьсот пятьдесят за оба.

Я назвал шестьсот пятьдесят.

— Они новые столько стоят?

— Где? Пойдём купим.

— Ну ты тоже не загибай.

Торговался он долго. У меня уже задница затекла на стуле, а Гена дважды напомнил, что ему ещё работать. В конце концов сошлись на шестистах двадцати.

Игорь хотел забрать аппараты, вытащил четыреста, а остальные сказал, что довезёт вечером, но тут из-за перегородки вышла Вера.

— Вечером и заберёте. Я пока отложу.

Сказала так спокойно, что он не стал спорить. Достал из внутреннего кармана ещё деньги.

Я невольно усмехнулся. Сам вечно так делал. Разложишь по карманам, вывернешь один: вот, мол, всё, что есть, последние отдаю. Особенно хорошо получалось, когда сам уже забывал, сколько лежит в другом.

Вера пересчитала деньги и записала номера обоих аппаратов. Один номер Гена продиктовал ей, приподняв магнитофон. Я тоже переписал его себе, хотя он мне был ни к чему. Просто хотелось запомнить, где эти чёртовы номера искать.

Игорь унёс технику. Когда дверь за ним закрылась, Рыжий сел на освободившийся стул.

— Можно было шестьсот пятьдесят взять.

— Так чего не взял?

— Ты ж сам полез.

Вера отложила деньги владельцам, записала расчёт с Геной, потом выдала мне двадцать долларов. Я сложил бумажку и убрал в карман.

А двадцатка уже лежала у меня. Паяльник для этого держать не понадобилось.

— Есть ещё что на продажу? — спросил я у Рыжего.

— Телевизор. Только его сначала…

— Понял. Сначала сделать.

— А ты раньше без этого понимал, — сказала Вера.

Она смотрела на меня поверх очков. Я потрогал щёку, хотя болела уже не она, а челюсть.

— Раньше меня по голове меньше били.

— Тогда береги остатки. Серёжа, где лист от покупателя? Тут только наша выдача.

Рыжий полез под стол и достал ещё одну папку.

— Может, здесь. Я всё собирал, что нашёл.

— И вчера ты мне сказал, что всё отдал.

— Забыл про неё.

Вера забрала папку. Я остался рядом. Хотелось есть. Утром Рыжий купил по дороге две булки, но одну съел сам, а вторую я разделил с Геной. Мужик работал, неудобно было жрать перед ним. Теперь я смотрел на Верины бутерброды, выложенные ей на стол. Она про него, кажется, совсем забыла.

— Вот. Нашла. Четыре восемьсот передали экспедитору. Покупатель расписался, что отдал, экспедитор — что получил. Это копия, оригинал тогда с товаром ушёл.

Она положила передо мной тонкий лист. Нижний угол оторван, текст пробит через копирку, местами едва видно.

Я сперва нашёл сумму — 4800. Ниже стояли дата, фамилия покупателя и его подпись. Под ними отдельной строкой: деньги получил, и подпись: Блатырин Михаил.

Я поднёс лист к самому лицу. Первая буква пропечаталась плохо, но остальные были видны. Блатырин Михаил. Подпись рядом я знал лучше своей: широкая первая буква и длинный росчерк, которым отец перечёркивал половину пустого места. В школе я пытался такую подделать в дневнике. Получалось паршиво, мать всегда замечала.

— Это он деньги забрал? — спросил я.

— По документу — он.

— Все четыре восемьсот?

Вера ткнула ручкой в сумму.

Я смотрел на подпись. Отец держал этот лист, считал деньги. Возможно, пересчитывал два раза, как всегда делал, даже когда получал сдачу с десятки. Потом куда-то их повёз. Куда?

Я перебрал в памяти наш разговор в квартире. Как начал требовать, чтобы они уехали. Как предложил деньги. Отец ещё тогда решил, что я пришёл к нему по чужому поручению. А я обиделся. Стоял перед ним и ждал, когда он увидит во мне сына.

— Сань, ты чего? — спросил Рыжий.

— Кому он их отдал?

— Кто?

— Блатырин. Деньги кому потом отдал?

— Глухому вроде, — сказал Рыжий. — Он эту партию вёл. По крайней мере, нам так говорили.

— Должен был или отдал?

Рыжий посмотрел на Веру. Она сняла очки.

— Этого я не знаю. Здесь только получение от покупателя. Дальше моих записей нет.

Я взял лист.

— Мне это нужно.

— Оставь здесь, — сказала Вера. — Перепиши себе, что нужно. Единственную бумагу хоть не потеряйте.

Мне захотелось выдернуть у неё всю папку и уйти. Сидит, распоряжается. Я до сих пор не знаю, за что убили мою семью, а она беспокоится о какой-то копии. Пришлось прижать ладонью край стола и подождать, пока отпустит. Вера ни в чём не виновата. И бумагу она сохранила, в отличие от остальных.

— Дай хотя бы до вечера. Я верну.

— Ты его знаешь?

Я кивнул. Она отдала лист. Я сложил его по старым сгибам, сунул в карман и вышел. Уже на улице сообразил, что у меня остались деньги с продажи. До родителей было идти полчаса, так как мастерская была в другой стороне. Но можно было доехать на машине, если кто-нибудь остановится — деньги теперь были.

Глава 5. Чужие руки

Я быстрым шагом дошёл до родителей. Теперь у меня был документ, который я мог показать, чтобы попытаться выяснить подробности. Мать ответила через закрытую дверь, что Михаила нет, и попросила больше не приходить. Я успел сказать про мастерскую, про видеомагнитофоны, но она, похоже не слушала, ушла от двери. Пришлось разговаривать громче, на всю площадку. Объяснил, что мне самому предъявляют деньги за чужую технику и я хочу узнать, кому отец (я сказал отец, и потом быстро исправил на Михаил) передал выручку. Потом стоял и ждал, но похоже мать и правда ушла от двери.

Я спустился во двор и просидел на скамейке до темноты. Отец не появился. Несколько раз я собирался снова подняться, но представлял, как она сидит в квартире и ждёт, когда этот настырный урод наконец уберётся. Пришёл непонятно откуда, ввалился в дом, теперь ещё подъезд караулит. Я бы на её месте давно вызвал милицию.

На следующий день наступила пятница — день, когда люди Глухого должны прийти за деньгами. Мы были должны три тысячи.

В мастерскую я пришёл раньше Рыжего. Сел на лавку. Бумага с отцовской подписью лежала в кармане. Вера просила вернуть её вчера, я обещал, а потом даже не позвонил. Климов, может, раньше человеком обязательным был. Теперь и это преимущество пропало.

Рыжий появился с двумя пакетами кефира и батоном. Увидел меня, полез за ключами.

— Ты чего здесь расселся? Ключ у тебя есть.

Я похлопал по карману. Связка была на месте.

— Не нашёл сразу.

Он посмотрел на меня, но промолчал. Открыл мастерскую и первым делом снял с телефона трубку, послушал гудок. Я прошёл за ним.

— Во сколько обещали?

— Просто сказали в пятницу. Сиди теперь, жди. Я ночью толком не спал, жена пристала: чего ворочаешься? Рассказал. Теперь она тоже не спит. Предлагала к брату за деньгами съездить. У него самого денег нет, не даст, зато вся родня узнает, какой я мудак.

Он положил батон на газету и достал нож. Отрезал два куска, один протянул мне. Кефир я пить не хотел, но Рыжий уже надорвал зубами угол пакета и сунул мне. Пришлось держать обеими руками, чтобы не плеснулось.

— Ты вчерашнее куда дел? — спросил он.

— Что?

— Долю. Хоть что-то им дать.

— Серёг, двадцать долларов их не устроят.

— А ноль устроит?

— А шестьсот, которые ты получил?

— Там доля маленькая. Я Генке за пайку заплатил, часть себе, остальное клиенту в тот же день. Техника ж не моя.

Мы поели. Гена должен был прийти к обеду, Веру сегодня никто не звал. Рыжий несколько раз выглядывал на улицу. Я хотел сказать, чтобы прекратил мельтешить, но сам каждый раз смотрел на дверь, когда снаружи ревела машина.

К десяти пришёл клиент за телевизором. Сухой мужик в рабочей куртке, с квитанцией, которую он держал между пальцами.

Рыжий вынес ему маленькую цветную «Электронику», с экраном чуть больше двух ладоней, подключил. Мужик придвинул стул и уселся смотреть. Рыжий объяснил, что мастер починил.

Следом появилась женщина за кассетным магнитофоном «Весна». Аппарат был готов, оставалось отыскать сетевой шнур, который она, по её словам, принесла вместе с ним. Рыжий утверждал, что никакого шнура не было. Женщина залезла в сумку за квитанцией.

Люди Глухого вошли, когда она вытряхивала на прилавок кошелёк, расчёску и чеки.

Один остановился у двери, второй прошёл вперёд. Этот был постарше, лет тридцати с небольшим, широкоплечий, в зелёной рубашке навыпуск. На запястье часы с металлическим браслетом. Другой — высокий, жилистый, в красной футболке, с обгоревшим носом. Оба посмотрели на меня. Рыжий перестал искать шнур.

— Ну что, мастера, как успехи? — спросил старший.

— Давай сюда, — сказал Рыжий и показал за перегородку.

— Здесь нормально. Собрали?

Женщина перестала перебирать содержимое сумки. Я вышел из-за стола. Старший подвинул локтем лежавшую на прилавке отвёртку, устроился поудобнее и стал ждать.

— Денег нет, — сказал я. — Мы нашли записи по партии. Аппаратов было двадцать четыре. Шестнадцать продали, за них рассчитались. Восемь вы забрали отсюда после ремонта. Серёге Глухой звонил, велел выдать. Надо с ним поговорить.

Он выслушал, глядя мне в лицо. Потом повернулся к Рыжему.

— Он у тебя теперь за разговоры?

— Санька после больницы… в общем. Голова у него.

— Вижу, что голова. Денег только не вижу. Вам сказали: к пятнице три тысячи. Мы приехали. Про аппараты вы в прошлый раз уже рассказывали.

— Значит, ещё раз расскажем, — сказал я. — Мы их не продавали и денег за них не получали. Кто забрал, того и искать надо.

Молодой у двери усмехнулся.

— Слышал? Нам ещё искать надо.

Я на него даже не посмотрел. Старший почесал щёку и сказал Рыжему:

— Давай вынесешь, что есть. Сколько наберётся, столько наберётся. Остальное доберём техникой. У вас тут её достаточно.

Рыжий повернулся ко мне.

— Сань, выйдем на минуту.

Мы отошли за перегородку. Он сразу заговорил вполголоса, почти прижавшись ко мне.

— Пусть забирают. Я потом с клиентами разберусь. Скажу, деталь ждали, ещё что-нибудь. За неделю заработаем, выкупим.