Санька-Блатной: обратно в 90-е

— Что за херня...

От голоса меня пробрало ещё сильнее. Грубоватый, высокий.

Я сел. Комната тут же поехала, пришлось схватиться за диван. Посидел, пока перестало мотать. Сердце колотилось быстро, но как-то легко, без привычной тяжести. Я положил ладонь на грудь и тут же убрал. На дверце шкафа висело зеркало.

Вот к нему идти хотелось меньше всего. Руки я уже видел. Голос слышал. Мне, в общем, хватало. Но зеркало висело напротив, и делать вид, что его нет, было совсем уж глупо. Я поднялся и подошёл.

На меня смотрел молодой парень. Лет двадцать. Тёмные волосы, глаз заплыл, губа разбита. Я потрогал щёку. Он полез туда же. Поднял руку. То же самое. Ну да. Каких ещё доказательств тебе надо, Санька?

Я отвернулся. За пятьдесят четыре года я прошёл зону и хлебнул дерьма ложкой с горкой. Но проснуться с чужими руками и чужой мордой — тут даже мой запас жизненного опыта заканчивался.

Комната тоже была неправильная. Или наоборот — слишком правильная, только лет на тридцать с лишним назад. Пузатый телевизор. Видеомагнитофон. Кассеты стопкой. На столе разобранная техника, отвёртки, провода. Я смотрел на это и никак не мог ухватить, что именно меня так давит. Потом полез в карман джинсов — немного денег, старые рубли. На стене висел календарь — 1992 год, июнь.

В дверь постучали.

— Санёк! Климов, открывай!

— Кто?

— Конь в пальто! Пашка, забыл меня, Задрот?! Тебе вчера совсем башку отбили? Рыжий тебя ищет. И деньги где, он спрашивает. Тебя ещё Ленка спрашивала, как ты. Что ей передать?

Значит, фамилия моя Климов. А звать также, как я звался в той жизни — Санёк.

— Передай, что всё хорошо. Я щас плохо себя чувствую. Рыжего найду. Извини, мне нужно побыть одному.

— Открывай! Рыжему деньги нужны.

Я ещё несколько секунд стоял молча, потом сказал, чтобы отвалил до завтра. Витька поругался, пообещал, что Рыжий сам придёт, и ушёл.

Я сел за стол и попытался вспомнить хоть что-нибудь про этого Климова. Ничего. В голове была только моя жизнь, целиком, со всеми отсидками, драками, родителями, Танькой и Туманом, который пару минут назад меня застрелил.

На подоконнике лежала газета. 30 июня 1992 года. До убийства моих родителей и сестры два месяца. Их убили 31 августа. Эту дату я тридцать четыре года носил в голове. И Туман здесь, он меня не знает, а значит, у меня есть преимущество с моими опытом и знаниями. Что же Туманов, не смог я тебя в той жизни убить, убью в этом. А ещё помешаю тебе расправиться с моими родными.

Глава 2. Чужой среди своих

Я хотел поскорей выдвинуться к родителям. Плана не было, в этом и была проблема, мне бы осмотреться, подумать, но голова, кружившаяся, говорила: ты не видел родителей тридцать четыре года, и нельзя упускать шанс увидеть их сейчас, вдруг это всё временно, нельзя сейчас заниматься ерундой, нужно идти, ехать, попытаться хотя бы до родительского дома дойти и там уже решить.

Я начал шарить по квартире: нужны были деньги. Я уже был в футболке и джинсах, чёрных носках. В коридоре стояли кроссы с тремя полосками, в таких я ходил в школу и они красили ноги. Подошва белая, добротная, не то, что щас делают: из картона, а под картоном сетка, которая проваливается. Кроссовки хоть и реплика, хоть и красят, но не подведут, надёжные. Главное, в ливень идти в них.

Я осмотрелся. Это была небольшая квартира с маленькой кухней с газовой плиткой, залитой борщом. Над мойкой висел деревянный шкафчик с двумя кружками и тремя тарелками. У окна работал холодильник «Минск», сверху — банка растворимого кофе, сахарница и пачка чая со слоном на картинке и пачка квитанций и бумажек с записями, погружаться в которые я пока не стал, чтобы не терять время.

На подоконнике в кухне лежали радиодетали, две отвёртки и моток медного провода — Климов умудрился добраться со своей техникой даже сюда. В холодильнике нашлись яйца, половина батона, пачка масла и открытая банка сгущёночки. Я съел пару чайных ложек, ощущая густой сладкий вкус, потом не выдержал, намазал на батон и погрузился в этот удивительный горьковатый восторг, любимый с детства.

Я зашёл в толчок отлить, порадовало, что это был советский толкан, который не плескает воду на задницу — с площадкой под говно. Сам унитаз смывался дёрганьем за верёвку. В туалете над бачком висела модель Саманта Фокс в красном купальнике, приколотая к стене кнопками. Климов, похоже, и здесь без культурной программы не обходился.

Вернулся в комнату. Диван, большой стол-книжка лакированный, разложенный во всю ширь, на нём куча всяких деталек, два паяльника, олово, катушка припоя, отвёртки, проводки, транзисторы, платы, два разобранных видака. Винты сложены банку из-под кильки. Под столом — коробка с проводами, разъёмами и всякой мелочью, в которой я ничего не понимал. Тогда подумал, если что спросят друзья Климова, я ж не смогу ответить.

Возле стены на тумбе цветной «Горизонт» — здоровый ящик с выпуклым экраном, для меня снова видеть такой телек было необычно.

На полке, прибитой к стене, стояли кассеты. На корешках шариковой ручкой аккуратно выведены названия: «Хищник», «Терминатор-2», «Кровавый спорт», «Полицейская академия — 6», «Робокоп», «Крепкий орешек», «Вспомнить всё», «Чужие», «Коммандо». Ещё подумал, почему «Коммандо»? Вроде «Коммандос», ну да ладно, не суть. Подборка, в общем, понятная. Мне бы в двадцать лет такая тоже зашла.

Значит, Климов не только в технике ковырялся, но и кино любил посмотреть, а может продавал кассеты. Может, этим и зарабатывал. Уже неплохо. Могло достаться тело какого-нибудь чёрта, а тут толковый парень, не дурак.

В ящике тумбы под телеком нашлось сто семьдесят три рубля: сотня, полтинник, две десятки и трёшка. Я сунул деньги в передний карман джинсов, взял со стола ключи.

Вообще в комнате и на кухне был рабочий беспорядок. Но даже к такому я за годы спартанской жизни не привык. Потом уберу. И с Рыжим поговорю потом, и выясню, за что Климову расколотили морду. Сейчас мне требовалось добраться до дома. Пока я возился с ключом, ещё кинул взгляд на газету. Тридцатое июня. До тридцать первого августа, когда семью убьёт Туман, два месяца. Целых два месяца, мать твою.

Вышел, закрыл дверь на ключ. И сразу почувствовал воздух свободы, будто и не было тридцать четыре года беспросветной жизни, горя, тоски, страдания.

На лестнице с деревянными перилами и окрашенной коричневой краской бочками ступеней повело. Я и представить не мог, что так нахлынут воспоминания. Схватился за перила, постоял, пережидая тошноту, и дальше пошёл медленнее. Наверно, и тошнило от того, что вчера меня колотили, но может и по другим причинам.

Я шёл, держась за перила одной рукой, и ощупывал себя другой. Вчера Климову досталось хорошо. Справа под рёбрами болело при каждом шаге, а один глаз показывал мир через узкую щель. Зато колени гнулись без хруста. Я даже пропустил ступеньку, рассчитывая на привычную тугую ногу, и чуть не навернулся. Новое хозяйство требовало присмотра, но разбираться с ним было некогда.

Вышел из подъезда и осмотрел дом — хрущовка, пятиэтажка. Я, насколько запомнил, спустился с четвёртого.

Во дворе пацан окликнул меня с лавки. Я махнул ему, не поворачиваясь. Пацан кинул вдогонку «Задрот» и обложил матом. Судя по тону, знакомы мы были неплохо.

Шёл мимо гаражей, и на одном из них кривыми белыми буквами было написано: «КЛИМОВ ЗАДРОТ»

Район я узнавал кусками: стеклянный магазин на углу, длинный забор по детсаду, асфальтовая дорожка между гаражами. По этой дороге я ходил в школу. Я находился в месте недалеко от дома родителей. Быстрым шагом может минут десять, может пятнадцать. Вот судьба…

Прошла женщина с двумя матерчатыми сумками, я посторонился, пропуская её. Асфальт был такой шершавый, с вкраплениями щебня, но очень хороший, тополя, которые росли сбоку, ещё не успели своими корнями поднять его волнами.

Я уже придумывал, что скажу дома: знакомый Саши, нужно поговорить с Михаилом, дело серьёзное. Потом представил, как мать открывает дверь, и все мои заготовки куда-то делись. Пришлось идти и дышать, но мысли лезли и лезли.

Дорогу спрашивать было не у кого и незачем: я помнил, где срезать через двор, с какой стороны обойти детский сад, в каком месте у забора дырка. Только прохода не оказалось. Между прутьями торчала железная полоса, ещё целая. Её позже выломают. Когда именно — понятия не имел. Обошёл вокруг и на последних метрах почти бежал, придерживая ладонью бок.

А вот и дом — панельная девятиэтажка.Четвёртый подъезд, шестой этаж, уже вижу свои окна. В кухне форточка открыта. Вспомнил, как пару раз орал маме, когда забывал ключи: она высовывалась, ругалась и бросала связку, завёрнутую в носовой платок.

Из подъезда вышла женщина с ведром, спросила, чего я встал на дороге, и пришлось отойти.

Подъездная дверь оказалась тяжёлая, на тугой пружине. На двери ещё висел кодовый замок с цифрами от 0 до 9, я нажал на подтёртые клавиши 149, и замок щёлкнул. Я взял ручку двумя руками, открывая, и сразу получил в бок такой прострел, что пришлось постоять, прижав локоть к рёбрам. Вошёл, увидел двери лифта, но ждать его не стал. Наверное, ноги сами помнили этот подъезд лучше головы. На второй этаж поднялся ещё ничего, на третьем сбавил ход, после четвёртого уже цеплялся за перила. Вот ведь тело досталось — двадцать лет, а меня вчера отделали так, что к родной квартире ползу, как старый дед. На пятом пришлось остановиться, отдышаться. Потом одолел последний пролёт боком, придерживая рёбра рукой.

На нашей площадке лежал знакомый резиновый коврик с оторванным углом. Я его и оторвал лет в пятнадцать: тащил велосипед в квартиру, педаль зацепилась за край, я дёрнул посильнее — угол и остался висеть лохмотьем. Мать тогда сказала, что мне мало квартиру портить, я теперь ещё и подъезд осваиваю.

Я долго стоял возле двери, не решаясь нажать на звонок. Собирался с мыслями, мысли путались, голова кружилась. Но тянуть дальше было некуда. Будь что будет. Я нажал звонок, пока совсем не сдурел.

За дверью загремела цепочка.

— Кто там? — раздался голос мамы, который я давно забыл.

В горле у меня сжалось. Ноги затряслись. Это было необычное, новое чувство.

— Открой, пожалуйста, — сказал я тихо.

Даже имени не назвал. С той стороны мама молчала… Потом звякнула цепь, замок сделал два оборота, дверь приоткрылась, и в щели показалось мамино лицо. Волосы заколоты наверх, на переносице след от очков. Невысокая, она смотрела снизу, а я сверху, и жадно впитывала кажый кусочек её лица, который был виден через щёлку. Я отступил. Мать оглядела мой глаз, губу, грязную футболку.

— Тебе кого, молодой человек?

Я столько раз пытался вспомнить её голос. С годами получалось всё хуже: лицо ещё видел, а вместо голоса лезло ничего. На кладбище разговаривал с ней, рассказывал всякую херню, обещал найти Тумана. Однажды нажрался и стал просить прощения за детские проколы, за то, что украл десять копеек из её кошелька и другие дурацкие поступки, за которые теперь стыдно.

Сейчас мать стояла передо мной и ждала ответа, а я смотрел на её руку. На среднем пальце под ногтем чёрная полоска. Картошку чистила. Хотелось взять эту руку и приложить к своей щеке, и я сунул обе ладони в карманы, чтобы не полезть к ней.

— Я к Михаилу. Сашу вашего знаю.

— С Сашей что-то лучилось?

Она открыла шире. Вот тут до меня дошло, что я сказал и с какой рожей пришёл. Мать уже побледнела. Я торопливо замотал головой, отчего боль прошла от затылка до самого глаза.

— Всё с ним нормально. Это я по другому делу. Можно воды? А то что-то…

Закончить я не смог. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Мать ещё посмотрела на меня, потом сняла цепочку и позвала отца. Я услышал его кашель из глубины квартиры. Обычный отцовский кашель: два раза коротко, потом прочистить горло. Он всегда так делал, прежде чем начать что-нибудь говорить, и я вдруг понял, что сейчас увижу ещё и его. Пришлось упереться плечом в дверную коробку, чтобы не упасть.

Отец вышел в майке и трико. Босой. Я помнил его большим, особенно руки, которые в детстве казались мне здоровенными. Сейчас передо мной стоял крепкий мужик, чуть ниже меня ростом, с начинающей лысеть головой и красной полосой на плече — видимо, только что лежал на диване. Сорок семь лет. Моложе меня на семь теперешнего. Я смотрел на него и никак не мог совместить с отцом, которому двадцать лет боялся перечить, а потом всю оставшуюся жизнь хотел хоть что-нибудь сказать.

— Ты чего, Галь, в дверях его держишь? — Он подошёл ближе, осмотрел меня. — Пьяный?

— Нет, — сказал я. — Побили вчера.

— Это видно. Заходи, раз пришёл. Только обувь снимай, мать пол вымыла.

Я наклонился к шнуркам и едва не ткнулся лбом ему в живот. Отец придержал меня за плечо, без всякой нежности, как придерживают падающую вещь. Велел сесть на тумбу. Я послушался. Отец сунул мне под ноги тапки. Синие тапки с продавленной пяткой. Я уставился на них, а он уже отошёл, решив, что дальше я сам разберусь. Это были мои синие тапки, в которых я ходил до армии.

— Иди умойся, боец, — крикнул отец.

В ванной я повернул кран и подставил под воду ладони. Зеркало висело над полочкой. В белом матовом пластиковом стакане торчали зубные щётки, сбоку лежала отцовская бритва. Я знал этот стакан, знал трещину возле края и знал, что из-за неё мать собирается его выбросить. Собиралась годами, так и сделала. Набрал воды в ладони, выплеснул в лицо и сразу пожалел: разбитую губу защипало, потекло по шее за ворот. Сзади мать протянула полотенце. Я взял его, и наши пальцы соприкоснулись. Я крепко прижал полотенце к глазам и стоял, пока она говорила, что с таким глазом надо в травмпункт.

— Да был я, — соврал я в ткань. — Сказали, пройдёт.

— Всё у вас само проходит. Потом к тридцати годам зубов половины нет. Ты не три так, ещё раскровишь. Михаил, ты стакан ему налил?

Она ушла, и я остался в ванной один. Можно было закрыть дверь, сесть на край ванны и хоть немного прийти в себя. Я даже взялся за щеколду, но с кухни уже звали. Мать спрашивала, буду ли я есть. Господи, буду. Всё буду. Что угодно поставь, только говори ещё. Я ополоснул полотенце с того края, где осталась кровь, отжал как сумел и повесил на свободный крюк.

На кухне мне пришлось протиснуться между отцом и холодильником. Ноги сами понесли к моему месту возле окна, но там лежала раскрытая тетрадь, пенал и россыпь карандашей. Я взял тетрадь, чтобы переложить, и услышал из коридора:

— Это моё! Я ещё не дорисовала!

Сестрёнка Таня остановилась в дверях. Волосы с одной стороны заправлены за ухо, с другой лезут в рот, коленка ободрана и густо намазана зелёнкой. На ней была длинная футболка, доставшаяся от меня. Мать обрезала рукава и подшила низ, а рисунок на груди потрескался. Я помнил эту футболку на себе. На сестре почему-то не помнил. Она подошла, вытащила тетрадь из моих рук и стала собирать карандаши, поглядывая на мой глаз. Я так и остался стоять, мешая всем на тесной кухне.

— Тебя сильно били? — спросила сестрёнка. — Ты теперь одним глазом видишь?

— Таня, ну что ты пристала, — сказала мать. — Дай человеку сесть.

— Я просто спросила. У нас во дворе мальчик упал, у него тоже всё заплыло. Только он на велосипеде. А ты дрался?

— Дрался, — ответил я и зачем-то улыбнулся. Губа тут же треснула. — Не очень удачно.

Таня посмотрела на выступившую кровь, подвинула ко мне тряпочку со стола и села рядом на табурет. Ей было интересно. У неё дома сидел чужой побитый парень, можно было как следует рассмотреть его, пока мать занята картошкой. Я прижал тряпку к губе. Сестрёнка поставила босую ногу на перекладину табурета и взялась за ободранную коленку. Хотел сказать, чтобы не ковыряла, но это уже сказала мать, не поворачиваясь от плиты. Таня убрала руку и тут же полезла к коленке с другой стороны.

Я потянул ладонь к её волосам, но быстро одёрнул. Она отодвинулась, насупившись, и я взял хлебницу, к которой вроде бы и тянулся. Отец следил за мной. Я видел это и всё равно продолжал смотреть на Таню. В памяти она давно лежала в маленьком гробу, и сколько я ни пытался вспоминать другое, кончалось всегда одним. А сейчас сопела рядом, водила карандашом по бумаге, стирала резинкой так, что качался стол. Под носом у неё засохло, наверно след от конфеты. Мне хотелось стереть это пальцем, как делал раньше. Пришлось взять стакан обеими руками.

— Ты с нашим Сашей где познакомился? — спросила мать. — Вместе служили? Он нам пишет, только разве из этих писем что-нибудь поймёшь. Всё хорошо, всё нормально. Будто мы чужие. Как тебя самого зовут-то?

— Саша. Климов.

— Тоже Саша. Ну надо же. Так ты уже отслужил?

— Мы до армии знакомы.

Мать остановилась с кастрюлей в руках. Я ответил совсем не на то, что она спрашивала. Знал, что надо бы добавить хоть что-нибудь, назвать улицу, знакомого, школу, но в голове всё перемешалось. Я сидел дома в своих тапках, мать собиралась положить мне картошки, и одновременно мне требовалось убедительно врать, чтобы родители разрешили остаться ещё на десять минут.

Отец забрал у неё кастрюлю, поставил на подставку и сел напротив меня, взял со стола коробок спичек и начал крутить в руке.

— Сын в армии, дома его нет. Если по его делам пришёл, давай говори. Натворил чего? Денег тебе должен? Только Гальку не пугай. Ты ввалился с такой физиономией, она уже бог знает что успела подумать.

— Он мне ничего не должен. Я к вам пришёл, Михаил.

— Отчества не знаешь, значит, просто на «вы» обращайся, — сказал отец. — Мы вроде ещё не знакомились.

Я кивнул. Сам только что заговорил с ним, как с мужиком, которого позвал перетереть вопрос. И сам же назвал по имени, с той привычной интонацией, от которой люди либо садились слушать, либо начинали злиться. Я лажал и лажал. Отец начинал злиться. Мне бы здесь остановиться, поесть, поговорить о Саше. Я мог рассказать ему столько, что он бы сам поверил в наше знакомство. Но мать стояла рядом с тарелкой, Таня рядом рисовала, и я уже не мог изображать приятеля, заскочившего в гости.

— У вас с Тумановым что происходит?

Отец перестал крутить в пальцах спичечный коробок. Мать поставила тарелку передо мной и спросила, кто это. Отец не ответил. Смотрел на меня, и лицо у него становилось таким, каким я помнил его перед хорошей домашней взбучкой за двойку. Сейчас всё было серьёзнее.

— Таня, забирай рисунок и иди в комнату, — сказал он. — Галя, ты тоже.

— Миша, что такое? Что за Туманов?

— Я сказал, выйди. Мы поговорим.

— У меня здесь ужин. Куда я выйду? У тебя опять какие-то дела, я опять ничего не знаю. Ты хоть скажи толком, человек поесть может или ему сразу уходить?

Я потянулся к вилке. Мне вдруг показалось важным поесть. Мать положила картошку, разрезанный огурец, кусок котлеты. Обычная еда, которую я в детстве мог ковырять полчаса и ещё ныть, что не хочу. Сейчас я бы эту тарелку с собой унёс. Взял картофелину, сунул в рот и обжёгся, потому что думал совсем о другом. Пришлось запить. Отец дождался, пока я поставлю стакан.

— Ты от него?

— Нет.

— Тогда от кого? Только давай без этих заходов через сына. Саша тут при чём? У него служба, он вообще дома не был. Кто тебе наш адрес дал?

— Адрес я давно знаю. И Сашу знаю. Я помочь хочу.

Отец вытер ладонью рот. Потом встал, забрал у Тани тетрадь и сам отвёл её в комнату. Она по дороге возмущалась, что там темно рисовать и вообще она уже большая. Я слышал, как он сказал ей включить настольную лампу. Говорил тихо, но Таня притихла сразу. Вернулся он быстро уже с другим настроением и другим лицом. Встал у дверей кухни, и теперь выйти можно было только мимо него.

— Значит, слушай меня, Саша Климов. Я с кем надо уже поговорил. Ещё раз объяснять, куда что делось, я не собираюсь. Пусть спросят у того, кто получал. Мне звонить домой не надо, приходить сюда тоже не надо. Есть работа, есть контора, там меня можно найти. Сыну моему писать не надо. Понял? Передай это тому, кто тебя прислал, слово в слово. Особенно про сына.

Он говорил уверенно, почти спокойно, а мать за его спиной прижимала к животу кухонное полотенце. Она явно уже что-то знала. Мать писала про погоду и про то, что Таня перешла во второй класс. Отец обычно приписывал пару строк внизу: служи нормально, мы тут справимся.

— Да никто меня не присылал. Вы мне лучше скажите, сколько он требует. Всю сумму. И что ему обещали.

— А ты кем работаешь, чтобы такие вопросы задавать?

Я открыл рот, но сказать нечего было. Кем я работаю? Сегодня меня подвесили за руки, застрелили, и теперь в кармане было сто семьдесят три рубля — небольшие деньги по меркам девяносто второго года, хватит на несколько дней не очень сытной жизни. И теперь я должен был объяснить отцу, что всё находится под контролем. Я подвинул тарелку, освобождая место перед собой, как привык делать перед трудным разговором, и этим движением разозлил его ещё сильнее.

— Ты сюда не распоряжаться пришёл, — сказал он. — Тебя спросили — отвечай.

— Я могу найти деньги.

— Миша, какие деньги? — Мать обошла его и встала рядом со столом. — Ты мне говорил, это на работе всё хорошо теперь. Ты говорил, они между собой разберутся.

— Они и разберутся. Галя, помолчи, пожалуйста.

— Сколько? — повторил я. — Мне не надо всю историю. Просто скажите, какая сумма. Я попробую закрыть, а вы пока уедете. Все втроём. К родне, куда угодно.

Мать села на свободный табурет. На меня она теперь смотрела совсем иначе. Я уже встречал такой взгляд у людей, к которым приезжал разговаривать о деньгах. Помнил, как они начинают прислушиваться к каждому слову. Тогда меня это устраивало. Сейчас хотелось объяснить матери, что со мной можно не бояться, и я зачем-то потянулся через стол к её руке. Она убрала её на колени.

— Послушайте, — сказал я. — Я знаю этого человека. Туман просто так не отстанет. Вы можете быть трижды правы, ему плевать. У него свои понятия, он по-другому разговаривает. Вы сейчас упираетесь, потому что считаете, что вам ничего не сделают. А он придёт сюда. В эту квартиру. И разбираться будет уже здесь.

Отец отодвинулся от двери и подошёл вплотную ко мне.

— Ты мне сейчас угрожаешь?

— Предупреждаю. Мля, я помочь пытаюсь.

— В моём доме не матерись.

— Хорошо, не буду. Только услышать меня можно? Галина, соберите самое нужное. Таню к тётке отправьте. Сами пока…

— Ты откуда знаешь, что у нас есть куда её отправить? — спросил отец.

Я запнулся. Отправлять, вообще-то, было особо некуда. Бабушки умерли, у матери оставалась сестра. Я отлично знал, что сейчас ляпнул, и всё равно продолжал искать какое-нибудь место, где их можно спрятать. Снять квартиру, увезти в область, поселить в гостинице. В моей прежней жизни это заняло бы несколько звонков. Я сунул руку в карман за телефоном…

— Найдём куда. Деньги будут.

— У тебя?

— У меня.

Отец усмехнулся. Смотрел он на мои разношенные кроссовки в коридоре, на чужую футболку с засохшей кровью. В своём мире и в своём теле я мог бы сказать это и мне поверили бы. Здесь напротив него сидел избитый пацан, который, вполне возможно, и на автобус наскрёбал у знакомых. Я вытащил руку из кармана, на найдя привычного телефона, и почувствовал такую злость на самого себя, что стало трудно сидеть.

Мать взяла со стола хлеб, хотя убирать было незачем. Под ним остались карандашные крошки. Она смела их ладонью.

— Саша, ты нам скажи по-человечески. У Михаила неприятности? Насколько серьёзные? Мне ведь тоже надо знать. У нас ребёнок.

— Галя, хватит с ним разговаривать. Сейчас он тебе объяснит, что мы без него пропадём. Потом окажется, что за помощь надо платить. Я это уже слышал. Он за этим и пришёл.

— Да что ты заладил! — Я встал, табурет поехал с грохотом. — Я с вас ничего не прошу. Вообще ничего. Увезти вас хочу, пока… Я друг Саши вашего, хороший друг…

Мать отшатнулась, задев локтем стакан. Я поймал его у самого края стола и поставил обратно. Воды немного выплеснулось на клеёнку. Отец подошёл ближе, а я уже жалел, что вскочил. Мать стояла между нами. Вот чего добился. Пришёл, наорал, теперь она закрывает меня от отца или отца от меня — хрен разберёшь. Я взял тряпку, вытер воду и сел обратно, потому что стоя выглядеть мирным у меня уже не получалось.

— Извините. Я погорячился. Давайте нормально поговорим. Вы ведь с ним уже сталкивались? С Тумановым этим. Он к вам приходил?

— Тебе виднее.

— Не виднее мне. Я потому и спрашиваю.

Отец положил ладони на стол, наклонился. На правой руке у основания большого пальца белел шрам. Он получил рану в гараже, когда сорвался ключ. Я тогда держал фонарь и испугался крови. Отец замотал руку тряпкой и велел светить дальше, потому что машину надо было собрать к утру. Теперь эта рука лежала на столе. Я смотрел на шрам и слушал, как отец тихо, чтобы не услышала Таня, объясняет мне, что со мной сделает, если я ещё раз заговорю про его семью.