Санька-Блатной: обратно в 90-е

Синий «Москвич» притормозил так близко, что я отступил на бордюр, и сразу потянулся к ручке.

— Подожди, мастер, сейчас выйду. Успеешь ещё наездиться, — раздалось из открытого окна машины

Из пассажирского переднего сиденья «Москвича» выбрался плотный невысокий мужик лет сорока в светлой рубашке с закатанными рукавами и обратился к Рыжему:

— Здравствуйте, Андрей Леонидович. А мы тут приехали за вашим мастером… к человеку надо съездить.

Я посмотрел на Рыжего, его лицо скисло, он явно был не рад приезду этих людей.

— Мне сказали, вы у склада были. Думаю, поеду посмотрю. Саша, ты чего всё время избитый? Мы по весне разговаривали, я тебе что сказал? Занимайся своим делом, не лезь к кому попало. Ты меня слушал?

Из-за руля вышел второй, помоложе, в серой футболке, плотно обтягивавшей плечи. Он открыл заднюю дверь.

— Садись, Климов, разговор есть, надо ехать.

— Андрей Леонидович, ему голову повредили, — вмешался Рыжий. — Он сейчас кое-что забывает. Сань, это Ковалёв. Ты ему ещё на дом магнитофон возил, помнишь? А это Горин, они вместе работают.

По тому, как Серёга старался угодить, я уже догадался, где именно. Всё-таки попросил удостоверение. Ковалёв показал милицейскую книжечку и предложил проехаться.

— Мне бы сначала по делу съездить. Давайте вечером, в мастерской.

— Вечером я домой поеду. У меня жена, между прочим. И дети, которые папу иногда видеть хотят. Садись уже, Саша, — сказал Ковалёв.

Я отвёл Рыжего в сторону и попросил съездить к Блатырину и передать, что его будут искать люди Глухого, чтобы он был осторожен и никому не открывал дверь, предупредил дочь и жену.

— К водителю, которому записку носил. Скажи, что я задерживаюсь. Ты только сам съезди, Серёга. Это важно.

Серёга ведь знал адрес, но мне требовалось непременно всё разжевать, чтобы он точно нашёл, точно передал. Я сел сзади, и пока Ковалёв устраивался впереди, я старался припомнить всю встречу с Седым и запомнить детали, чтобы потом ничего не упустить. Это было важно прямо сейчас сделать, пока я не забыл.

— А ты в мастерскую, — велел Ковалёв Рыжему через окно. — Место приготовь, работу привезём.

Серёга кивнул, и я чуть не выругался. Кому он кивнул? Мне обещал или уже передумал и пойдёт готовить место? Я обернулся, когда тронулись. Рыжий всё ещё стоял на тротуаре.

В машине они заговорили про женщину, которая третий раз приезжала из области и никак не могла застать нужного человека. Ковалёв возмущался: предупреждали же, после обеда, чего она с девяти под дверью сидит? Я бы с удовольствием вклинился, предложил решить вопросы. От бессилия хотелось торговаться, обещать всякую херню. Я отвернулся к окну и смотрел, как мимо меня проплывает Москва 1992 года.

Под железнодорожным мостом Горин свернул направо. На мой вопрос Ковалёв объяснил: едем на гаражи, где я бывал столько раз, что мог бы и запомнить. Я сослался на травму. Ковалёв сказал, что с памятью у меня и раньше случалось: когда работу забирал — всё помнил, когда срок сдавать — приходилось искать. Горин засмеялся, я изобразил улыбку и принялся считать повороты. На приборной доске часы показывали без двадцати пять.

У кооператива Горин дважды нажал на клаксон. Из будки вышел старик в расстёгнутой безрукавке, отодвинул засов и придержал створку. Мы свернули во второй ряд. В конце виднелась глухая кирпичная стена, за ней торчала труба котельной; возле зелёных ворот с номером семнадцать Горин заглушил двигатель и пошёл за ключами.

Ковалёв остался со мной.

— Саша, ты мне объясни одну вещь. Когда у вас инструмент вынесли, ты ко мне прибежал? Ко мне. Нашли? Нашли. Когда мужик тебя за телевизор чуть не придушил, кто его успокоил? А теперь у тебя опять неприятности, и я про них от чужих людей узнаю. Ты решил, что всё сам умеешь? Тогда чего раньше бегал?

Посадить бы рядом настоящего Климова. Пусть объясняет, кому что чинил и за какие услуги расплачивался. Я же сейчас заранее чувствовал себя виноватым без вины.

— Я думал, сами разберёмся. Долг на нас повесили за технику, которую они же и продали.

— Вот видишь, опять «сами». Пойдём.

Горин отворил ворота и пропустил меня. В гараже стояли телевизоры, коробки с магнитолами, на полках лежали видеомагнитофоны. На одних были привязаны бумажки, другие свалены друг на друга. Я протиснулся к верстаку, чуть не наступив на перекошенную доску над смотровой ямой. Горин поддел её ногой и уложил ровнее.

— По краю ходи. В середине треснула.

У ворот стоял стол с серым телефоном и кресло с протёртым подлокотником. Ковалёв сразу занял его, мне Горин предложил табурет. Из соседнего гаража доносились «Кони привередливые», мужской голос подпевал Высоцкому.

— Теперь слушай, Саша, — сказал Ковалёв. — Вчера возле магазина повредили машину. Водитель ваш её фургоном снёс. Есть человек, которому ты нанёс удар. Можно поехать и всё оформить. Будешь объяснять, кто первый начал. Потом остальные объяснят. Сколько вас там было?

— Трое наших. И Юрий.

— Юрий торгует аппаратурой, на которую половины документов нет. Ещё спросим, откуда взял. А ваши двое вместе с тобой дрались, свидетели из них сам понимаешь какие. Я тебе предлагаю успокоиться. Работа у тебя есть, руки есть. Зачем тебе лишние приключения?

Он говорил почти ласково, называл меня Сашей, и от этого хотелось всадить ему табурет в лицо сильнее, чем если бы просто начал орать. Перед первым сроком я ещё пытался объяснять подобным доброжелателям, где они неправы. Потом читал собственные показания и удивлялся, что успел наговорить. Здесь пока можно было обойтись без протокола, и я попросил телефон.

Ковалёв спросил, кому собираюсь жаловаться. Ответил: Рыжему, надо узнать, успел ли он отменить встречу. Ковалёв придвинул аппарат, сам остался рядом. Серёга ответил сразу.

— Съездил. Передал, как ты просил. Он сказал, от мальчишек бегать не собирается. Ты там как?

Я представлял отца с его тряпкой. Стоит у машины, объясняет перепуганному Рыжему, что никого не боится. Батя, ну зачем? Я столько сделал, чтобы ещё раз тебя увидеть, а ты сейчас решишь показать характер этим ублюдкам.

В трубке щёлкнуло, старческий голос спросил, кто говорит. Ковалёв наклонился ко мне:

— Иванч, положи, мы из семнадцатого разговариваем.

Старик отключился — параллельный телефон был у сторожа. Я велел Рыжему оставаться в мастерской, хотя хотелось попросить его вернуться к отцу. При Ковалёве я уже достаточно наговорил.

— Блатырин? — спросил он. — Четыре восемьсот получил, теперь всем некогда. А ты за него зачем впрягаешься? Он взрослый мужик, сам разберётся.

— Мы сегодня у Седого были. С нас за восемь сняли.

— Знаю. До четверга вам сказано сидеть спокойно, значит, сидите. Не надо к людям ездить, торговаться, чужие бумаги собирать. В четверг у них расчёт, тогда и выяснится.

До четверга деньги должен был найти Глухой. Ковалёв рассказывал так уверенно, что я даже полез вспоминать, не пропустил ли чего. Потом разозлился на себя: сидел ведь там, всё слышал, а теперь готов сомневаться, потому что мужик с удостоверением сказал иначе.

Ковалёв поднялся, снял с полки видик без крышки и поставил на верстак.

— Давай к делу. Вчера у Юры забрали, надо обратно отдать. Кассету жуёт. Ты его делал?

Я подошёл. Металлический уголок от детского конструктора был виден сразу: лишние дырки, длинный винт, под другим две шайбы. Рыжий вчера тыкал в него отвёрткой. На задней стенке сохранилась наклейка. Тот самый, который Лёха утащил из магазина.

— Наш, — сказал я. — Его Гена посмотрит. У меня с рукой сейчас плохо.

Ковалёв принёс отвёртку и кассету.

— Я Гене тоже могу отвезти, мне потом ездить за деталью, которой у него не окажется. Ты раньше это всё за пять минут определял.

Я взял отвёртку левой рукой. Передо мной лежало добро, в которое хозяин этого тела мог залезть с закрытыми глазами, а я даже не знал, за что ухватиться. Захотелось стукнуть, закрыть видик крышкой, пристукнуть кулаком и объявить готовым. В старых телевизорах такой ремонт иногда помогал. Я поискал глазами хоть что-нибудь отвалившееся. Всё держалось на своих местах, к моему большому сожалению.

— Кассету пока не вставляйте. Если жуёт, ещё одну испортим. Я одной рукой механизм не сниму, и вы потом скажете, что я его доломал. Отвезу в мастерскую, там разберёмся.

Ковалёв поморщился и забрал отвёртку.

— Ладно. Крышку хотя бы найди. Вон в коробке, у двери. И винты, чтобы потом опять не искать.

Крышек оказалось четыре. Я прикладывал их к аппарату, а Горин сидел возле ворот и ел вафли из пакета. У меня с утра во рту толком ничего не было, и от хруста стало тоскливо. Хоть бы предложил, скотина. Впрочем, если бы предложил, я бы отказался — из совершенно дурацкого упрямства.

Раздался звонок. Ковалёв ответил и сказал, что ждёт, и спросил у Горина про кипяток. Пока они занимались чаем, я попросился вымыть руки. Горин кивнул в глубину гаража.

За дверью стоял диван, над раковиной висел бачок, снизу ведро. Я снял куртку, повесил на крючок и нажал на штырёк рукомойника. Вода побежала по пальцам и тут же кончилась. Окно над диваном было приоткрыто. Я встал коленом на край, осторожно выглянул: за гаражами шёл узкий проход вдоль стены котельной, в конце сетчатый забор с железной калиткой. До земли невысоко, но в окно мне бы ещё протиснуться. Створка открывалась только сверху, нижняя часть сидела в раме намертво. Из гаража окликнул Горин, и я слез, сердито потирая ушибленный бок.

Крышка нашлась, а вместо четырёх я нашёл два винта. Ковалёв велел поискать получше, и тут я посмотрел на часы: половина шестого.

— Остальное в мастерской соберём. Винты не проблема Мне ехать надо.

— Подожди, человек сейчас приедет.

— Мы с вами поговорили.

Я взял видик и пошёл к выходу. Горин отставил стакан, поднялся. Я ещё надеялся пройти, даже сказал «извини», чтобы он убрал локоть, но он занял проём и велел вернуться. Попробовал обойти справа, он переступил, и я оказался прижат к стеллажу у ворот. Тогда я положил левую ладонь ему на плечо, собираясь отодвинуть. Он сбил её коротким движением, шагнул вплотную, и костяшки его кулака упёрлись мне под грудь. Ударить он мог сразу. Я стоял, втянув живот, и ждал боли, хотя он ещё ничего не сделал.

— Спокойно, — сказал Горин. — Я тебя не трогаю. И ты руки убери.

Он отступил, а я остался у стеллажа, приходя в себя. Надо было встречать раньше, держать расстояние. Только раньше я ещё надеялся, что он пропустит, потом пытался его сдвинуть, а к тому времени, когда собрался защищаться, кулак уже был у меня под рёбрами.

Ковалёв велел Горину не усердствовать: Климова и так недавно били.

— Он за общество боксировал, Саша. Ты ещё в школе учился, а он по соревнованиям ездил. Тебе с ним чего делить? Сядь и подожди, недолго осталось.

Я сел и смотрел на его ноги. Горин успевал развернуться всем телом там, где я ещё тащил за собой правую ногу. Пашка об этом и говорил, когда гонял меня по двору, а я слушал вполуха: учит старика, сам ещё жизни толком не видел. Сейчас было стыдно. Перед Гориным мне оставалось ссылаться на больную руку и надеяться, что он сегодня добродушен.

Следующие полчаса Ковалёв читал газету, Горин ходил к соседу за кипятильником, я сидел на табуретке и мысли уносили меня далеко. Попробовал завернуть винт, прикрутив крышку, уронил отвёртку и плюнул на это дело. Ковалёв предложил помочь, но так, что лучше бы промолчал. Наконец снаружи подъехала машина.

Глухой вошёл с тем же портфелем. Увидев меня, остановился возле ворот.

— А он здесь чего?

— За вами собирает. У Юры забрали, сломали, теперь опять чинить. Саша, крышку положи, не мучайся. Коробку под неё возьми, винты в бумажку заверни.

Глухой обещал вернуть тетрадь и начал жаловаться на Юрия: торговали нормально, всегда договаривались, а теперь Юра побежал к Седому. Он говорил сердито, поглядывая на меня. Я наклонился над коробкой и принялся расправлять картон. Пусть думает, что мне после Горина уже ни до чего.

— Юру больше не трогай, — сказал Ковалёв. — Он с утра звонил. Ещё раз придёте, пойдёт выше, мне потом объяснять. Забрал — верни. Ты людям торговать даёшь или у тебя каждый день новая беда?

Глухой достал из портфеля конверт, положил на газету. Ковалёв открыл его, большим пальцем перебрал края купюр и посмотрел на Глухого. Я сунул винты в обрывок бумаги, тщательно завернул и тут же развернул: один выскочил.

— Здесь половина.

— Остальное довезу. У меня сейчас расчёт завис, ты знаешь. До четверга закрою, Седому уже сказал.

— Седому сказал — с Седым решай. Мы за прошлую неделю разговаривали. Я твоего Лёху сколько раз выдёргивать должен? Он уже по телефону мою фамилию называет, как родной. Ты бы ему объяснил, что я ему не отец.

Глухой посмотрел на меня. Я завернул винт в бумажку и сунул в коробку. Ковалёв убрал конверт в ящик, сверху положил газету и продолжил разговаривать о Лёхе. Тот успел отличиться ещё где-то, помимо мастерской и магазина. Подробностей я не разобрал: Горин подошёл проверить, выдержит ли дно коробки. Он взял аппарат, я держал коробку. Когда Горин отошёл, речь уже шла о водителе — Блатырине.

— У конторы его нет, — сказал Ковалёв. — Домашний адрес есть. Ещё где бывает?

Я ждал, что Ковалёв попросит повторить про гаражи. Но он смотрел на Глухого. Тот назвал место, где отец брал заказы, и стал объяснять, что с ним можно нормально поговорить, если только сначала найти.

— Со мной он тоже нормально разговаривает, — сказал я. — Пока вы его ловите, он сам мне позвонил. Может, дать человеку прийти и объяснить?

Глухой повернулся ко мне.

— Ты в чужое чего лезешь? Тебе своё сняли? Вот и радуйся. Или опять будем считать?

— Аппарат ваш нашёл, ещё и чинить должен. Хочу понять, когда это кончится.

Я говорил Ковалёву, на Глухого старался не смотреть. Ещё немного — и полезу, а Горину только и останется отставить стакан. Ковалёв велел закончить с коробкой. Глухой спросил про записи мастерской: кто делал, где лежат. Ковалёв отмахнулся — разберётся, а меня послал к воротам.

Глухой вышел минут через пять. Зацепил меня портфелем, хотя места хватало. Хотелось догнать и засадить ногой, чтобы портфель полетел через весь ряд. Я проводил его глазами и вернулся за курткой.

Ковалёв спросил, у кого записи. Я назвал Веру, фамилию вспомнить не смог, адрес не знал. Он выругался и записал её имя в блокнот.

— Аппарат не забудь. И водителю вашему скажи: ещё раз так покатается, будет пешком ходить. Ты тоже успокойся. Только Юре сами вернёте, я вам возить его туда-сюда не собираюсь. Если Глухой что предъявит, звони мне. Понял? Вот телефон, на.

И дал мне бумажку с номером. Я сказал, что понял. Спросил, можно ли и